Зависть и шампанское на Кузнецком Мосту
Картины его были странные. На них не было ни строек коммунизма, ни суровых сталеваров, ни даже привычной московской слякоти. На пожелтевшей, словно от желудочной изжоги, бумаге цвели невозможные сады. Там росли пузатые, налитые нездешним соком гранаты размером с арбуз, плавали рыбы с лицами уездных чиновников, а по небу, затянутому перламутровой мутью, летели свинцовые дирижабли.
Московская богема, вечно томящаяся в прокуренных мастерских и на прокуренных же кухнях, приняла его с тем жадным, голодным восторгом, с каким принимают заморскую диковину. Аркадий стал необходим. Его звали на все чтения, на все подпольные вернисажи в районных библиотеках, на все ночные бдения, где под остывший чай и бутерброды с заветренной колбасой обсуждали Солженицына и западный кинематограф. Он сидел в углу, молчал, пил дешевый портвейн маленькими, птичьими глотками и лишь изредка ронял фразу о том, как в детстве ловил светлячков в имении прабабки под Калугой.
И тут-то, в этой самой тишине, в этом портвейне и светлячках, зародилась зависть. Не та черная, площадная, с криками и мордобоем, а зависть особая, московская, салонная. Липкая, как клейстер, и холодная, как мрамор вестибюля "Метрополя".
Главным заводилой этого тихого гниения стал поэт Лямшин — человек с лицом бледной, невыспавшейся мыши, вечно теребящий свой вельветовый пиджак. За ним потянулись остальные: концептуалист Пыжов, вечно сыплющий мелким, неприятным смехом, и критикесса Аглая Марковна, дама неопределенных лет, пахнущая пыльными бархатными шторами и несбывшимися надеждами.
Началось все с пустяков. На очередной кухне, когда сам хозяин квартиры, скульптор, уже спал лицом в салате, Лямшин, картинно отставив мизинец с бокалом полусладкого шампанского "Брют", вдруг обвел мутнеющим взором собравшихся и вздохнул:
— А ведь это я, братцы, привел Аркашу в люди. Помню, в шестьдесят девятом, в Коктебеле, на раскаленной гальке… Сидит он, рисует какую-то каракатицу. Я подошел, хлопнул по плечу. Говорю: "Бросай своих гадов, езжай в Москву, там твоя почва". Он и поехал. По моему, можно сказать, письменному настоянию.
Никто в Коктебеле с Лямшиным не был, да и сам поэт дальше Переделкина не выезжал, но фраза упала в благодатную почву. Пыжов тут же подхватил, поправив очки на самом кончике носа:
— Помилуй, какой Коктебель! Это я его вытащил. Из электрички "Москва — Петушки". Он там контролерам такие личины рисовал, что те билеты бесплатно компостировали. Я ему сказал: "Аркадий, бросай пригородную мистику, твой масштаб — Кузнецкий Мост".
Аркадий в это время мирно дремал на продавленном диване в той же комнате, свесив длинную руку до самого пола. Он ничего не слышал. Или делал вид, что не слышит.
Через неделю история обросла мясом. Аглая Марковна, томно закатывая глаза, рассказывала в ЦДЛ молодому дарованию, как она, рискуя партбилетом, вывозила ранние гуаши Аркадия в Польшу, пряча их на дне футляра от контрабаса.
— Он был так наивен, так чист! — шептала она, дыша коньячными парами. — Я назвала его "русским Шагалом из Мытищ". Это я придумала бренд.
Вскоре вымышленное прошлое начало теснить настоящее. Аркадий, идя по Кузнецкому Мосту, вдруг ловил на себе странные взгляды. Знакомые кивали ему с какой-то заговорщической, понимающей усмешкой.
— Что, Аркадий Ильич, — подмигивал ему продавец из книжного, — опять нонче ночью над мемуарами сидели? Говорят, главу про ссылку в Воркуту дописали? Жуткие, говорят, подробности.
Какую Воркуту? Какую ссылку? Аркадий родился в Замоскворечье, в коммунальной квартире, где из окна всегда пахло жареным луком. Он никогда не видел моря, о котором теперь слагал легенды Лямшин, никогда не сидел в лагерях, которые ему приписывал Пыжов.
Он пришел домой, в свою девятиметровую комнату с потолком, желтым от вечных протечек, и достал паспорт. Серая книжка была на месте. Фотография его, год рождения тысяча девятьсот сорок восьмой. Но на душе стало еще тревожнее. Он открыл старый семейный альбом. Вот он, пятилетний, с деревянным ружьем. Но стоп. Ружье-то, если приглядеться, не деревянное. Пыжов на прошлой неделе рассказывал, что это была точная копия винтовки Мосина, которую отец Аркадия, якобы тайный оружейник, выточил для него в гараже. Аркадий посмотрел на снимок снова. Обычная деревяшка. Но фантомный запах оружейной смазки уже щекотал ноздри.
Зависть друзей перестала быть просто словами. Она стала физическим, осязаемым процессом. Они начали переписывать его плоть.
Лямшин, напившись до состояния лирической прозрачности, вдруг брал Аркадия за локоть и отводил в сторону:
— Старик, а помнишь твою француженку? Как ее… Мари? С которой ты в Ялте, в "Ореанде", шампанское прямо из горла, под штормовое предупреждение? Как она тебе тогда сказала про цвет твоих глаз? "Цвет мокрого асфальта на рассвете", а? Я же помню, ты мне в письме из Парижа писал.
Аркадий никогда не был в Париже. И в Ялте не был. И никакой Мари не знал. Но слова Лямшина обладали странным свойством — они вытесняли память. Аркадий пытался ухватиться за образ своей настоящей, единственной любви — продавщицы мороженого Нины, у которой на переднем зубе была золотая коронка и которая ушла от него к водителю троллейбуса. Но образ Нины мерк, расплывался, а вместо золотой коронки в памяти навязчиво всплывала жемчужная нить на шее выдуманной Мари.
Пыжов действовал тоньше. Он крал его вкусы.
— Аркадий, голубчик, вы опять пьете этот пошлый портвейн? — морщился он в салоне. — Мы же с вами на брудершафт пили "Курвуазье" в семьдесят третьем, когда вы вернулись из творческой командировки от "Юнеско". У вас же тогда открылся дар к прозе, помните? Тот ваш рассказ про слепого настройщика…
И Аркадий, к своему ужасу, вдруг понимал, что помнит этот рассказ. Помнит шершавую обложку журнала, в котором он якобы был напечатан в Праге. Помнит даже опечатку на двадцать третьей странице. Он ощупывал свои руки — не появилось ли на них мозолей от писательской шариковой ручки? Руки были чистыми, в краске и скипидаре, но уверенности в них уже не было.
Апогеем этой тихой чертовщины стал вечер у Аглаи Марковны. Она давала смотр новой серии акварелей Аркадия. Собралась вся Москва. Пахло дорогими духами, несвежим дыханием и завистью, настолько густой, что ее, казалось, можно было мазать на хлеб.
Шампанское лилось рекой. Ледяное, сухое, оно било в нос и развязывало языки окончательно.
— А ведь это плагиат, господа, — громко, на всю комнату, провозгласил Лямшин, театрально указывая бокалом на полотно с летающими рыбами. — Чистой воды! Мы с Аркадием в Вене, в шестьдесят восьмом, целую неделю изучали этот оптический обман у одного спятившего барона. Аркаша тогда еще в обморок упал от перенапряжения. Я его нашатырем откачивал. Помните, Аркадий?
В комнате повисла тишина. Все смотрели на художника.
Аркадий стоял перед своей рыбой. Он смотрел на пузырьки воздуха, которые она выпускала, и чувствовал, как почва уходит из-под ног. Вена? Барон? Обморок? Он открыл рот, чтобы крикнуть, что это бред, что он всю жизнь не выезжал за пределы Окружной железной дороги, что его отец был простым бухгалтером в галантерее, а не подпольным оружейником, что никакой "Юнеско" и в глаза не видел… Но вместо слов из горла вырвался странный, булькающий звук.
Он вдруг ясно, с пугающей до костей отчетливостью вспомнил мощеные улочки Вены. Вспомнил запах липового цвета и нашатыря. Вспомнил барона в шелковом халате, который показывал им вращающиеся механизмы. Память, его собственная, родная память, сдалась без боя. Она просто растворилась в пузырьках чужого шампанского.
— Да, — тихо сказал Аркадий, бледнея. — Да, в Вене. Было душно. Барон… барон фон… Забытая фамилия.
Лямшин победоносно улыбнулся и пригубил вино. Пыжов удовлетворенно кивнул, делая пометку в блокноте — он как раз собирался писать разгромную статью о "влиянии венской школы на поздний советский сюрреализм". Аглая Марковна смотрела на Аркадия с материнской, всепрощающей нежностью.
С того вечера художник начал исчезать. Он смотрел в зеркало и не узнавал лица. На него глядел человек с тяжелым, двойным дном биографии. Там, под кожей, ворочались чужие любови, чужие тюрьмы, чужие триумфы и чужие предательства. Его собственные воспоминания — о коммунальной кухне, о запахе жареного лука, о Нине с золотой коронкой и водителе троллейбуса — казались теперь жалкой, скучной выдумкой, дешевым черновиком, который постыдно предлагать публике.
Он перестал спать. Ночами он сидел над своими акварелями и пытался нарисовать правду. Он рисовал Замоскворечье, но из окон домов лезли венецианские львы. Он рисовал Нину, но вместо золотой коронки у нее во рту сверкал бриллиант "Орлов". Он пытался нарисовать своего настоящего отца-бухгалтера, но из-под пера выходил тайный оружейник с глазами, полными государственной тайны.
Зависть друзей достигла своего алхимического предела. Они не просто украли его успех — они сожрали его душу, переварили ее и теперь выставляли на своих застольях как собственное достижение. Аркадий стал для них лишь удобным, молчаливым манекеном, на который они вешали свои несбывшиеся мечты. Он был их коллективным галлюциногенным прошлым.
Однажды утром, когда с Кузнецкого Моста наконец сошел последний грязный сугроб и пахнуло настоящим, не химическим апрелем, Аркадий проснулся с ясной, звенящей головой. Чужие воспоминания вдруг показались ему тесными, как ботинки на два размера меньше. Он посмотрел на свои руки, на дешевую папку с бумагой, стоящую в углу.
В это время в дверь постучали. На пороге стоял Лямшин, благоухающий похмельем и успехом. В руках он держал бутылку того самого шампанского.
— Ну что, мемуарист? — ухмыльнулся поэт. — Готовь холсты. Сегодня вечером будешь рассказывать, как мы с тобой в семидесятом году на спор съели собаку в Магадане. Я уже Аглаю пригласил, она принесет кассету с тем самым твоим голосом, где ты под гитару поешь блатные песни. Надо только детали обточить.
Лямшин шагнул в комнату, намереваясь откупорить бутылку. Аркадий не отступил. Он вдруг сделал шаг вперед и посмотрел прямо в маленькие, бегающие глазки поэта.
— Собаку? — переспросил Аркадий очень тихо. — В Магадане? В семидесятом?
Лямшин кивнул, уже примериваясь штопором к пробке.
И тогда Аркадий улыбнулся. Улыбка эта была страшнее всякого крика. Он протянул руку, взял у опешившего поэта бутылку за горлышко. Шампанское в ней нервно дернулось. Аркадий размахнулся и с силой, с каким-то первобытным, очищающим хрустом разбил ее о свой собственный лоб.
Осколки посыпались на паркет. Ледяная, липкая жижа потекла по лицу, попадая в глаза, в рот, за воротник. Пена оседала на плечах, превращая художника в нелепое, мокрое, дрожащее привидение.
Лямшин отшатнулся, выронив штопор.
Аркадий стер с глаз шампанское, посмотрел на свои ладони, порезанные стеклом, и рассмеялся. Смех был сухим, трескучим, как ломающийся лед на мартовской луже.
— Собаку, значит, — повторил он, глядя сквозь поэта. — А я-то, дурак, всю жизнь думал, что это вы — мои друзья. А вы, оказывается, просто очень голодные люди.
Он развернулся, прошел мимо остолбеневшего Лямшина, снял с гвоздя свое старое ватное пальто, взял папку с акварелями и вышел из комнаты. Дверь он не закрыл.
На Кузнецком Мосту он остановился, подставив лицо настоящему, не выдуманному ветру. По щекам текло шампанское, смешиваясь с кровью. Он посмотрел на свои работы. Пузатые гранаты показались ему безвкусными, рыбы — мертвыми, а дирижабли — просто сдувшимися кожами.
Аркадий подошел к чугунной урне, секунду помедлил, глядя, как внутри ветер гоняет прошлогодний окурок, и швырнул туда всю папку. Раздался глухой, удовлетворенный шлепок.
Он потерял все: мастерскую, богему, признание, выдуманную жену-француженку и настоящую Нину, выдуманную Вену и настоящий запах лука. Но впервые за долгие месяцы он почувствовал, что стоит на твердой земле. Земля пахла мокрым асфальтом, талой водой и свободой. Он никому ничего не был должен. Его прошлое снова стало пустым, чистым листом, и на этом листе не было ни одной чужой, завистливой строчки. Аркадий поднял воротник и медленно пошел в сторону метро, оставляя за собой на весеннем Кузнецком Мосту мокрые, пахнущие дешевым полусладким следы.
Свидетельство о публикации №226112100892