Пропавшая муза из коммуналки на Таганке

В коммунальной квартире номер четырнадцать на Таганке, где коридор изгибался подковой, а потолок в общей кухне вечно плакал желтыми разводами, обитала такая концентрация непризнанных гениев, что воздух там, казалось, можно было резать тупым ножом и намазывать на хлеб вместо масла. Заходить сюда следовало с опаской, ибо в тесной прихожей, увешанной велосипедными рамами и авоськами, можно было наступить на спящего бас-гитариста, которому ночью снилась сцена Большого театра, или задеть локтем драматурга, репетирующего в темноте монолог Раскольникова.
Жили здесь люди странные, сотканные из табачного дыма, дешевого портвейна и великой, звенящей пустоты амбиций. Был тут Аркадий, трубач из оркестра кинотеатра повторного фильма, уверявший, что в его соло на "Человеке-амфибии" спрятана формула вечной жизни. Была Светочка, балерина на пенсии, чьи распухшие от артрита пальцы по ночам все еще выводили в воздухе невидимые фуэте. Был и драматург Паша, пишущий пьесу о строителях БАМа, в которой каждый герой говорил исключительно пятистопным ямбом.
Но главным сокровищем, жемчужиной в этой навозной куче тщеславия, считался поэт Лева. Лева был тощ, прозрачен и носил исключительно черное, потому что, как он объяснял, траур по несовершенству мира требует строгого дресс-кода. Писал Лева исключительно о вечности, о бездне и о том, как пахнет лунный свет на острие шпаги. Стихи его были туманны, как кисель, и совершенно не годились для публикации в журнале "Юность", но Лева не унывал. У него была Муза.
Муза не играла на виолончели и не танцевала. Звали ее Аглая, и была она женщиной без возраста, с лицом, похожим на плохо пропеченную коврижку, и глазами цвета застиранной наволочки. Никто не знал, откуда она взялась. Она просто однажды возникла на общей кухне, молча взяла со стола Пашину недописанную реплику, перевернула ее, долго смотрела на чистую оборотную сторону, а потом вздохнула так тяжело, что у Аркадия на трубе от конденсата лопнул клапан. С того дня Аглая поселилась в Левиной комнате. Она не говорила ни слова, лишь изредка приносила из булочной серые батоны и смотрела, как Лева грызет карандаш. Но едва она входила в комнату, как рифмы сами начинали прыгать из Левиного горла, складываясь в такие пронзительные строки, что Светочка, подслушивая под дверью, роняла на пол таз с замоченным бельем, а Паша зачеркивал своих строителей БАМа и начинал писать трагедию в пяти актах о падающем снеге.
Аглая была душой квартиры. Ее молчаливое присутствие смиряло гордыню. Аркадий перестал играть по ночам "Полонез Огинского" на расстроенной раковине в ванной, а Паша начал выносить мусор без напоминаний. Казалось, само пространство коммуналки, эти сорок квадратных метров вечности, держалось на ее сутулой спине.
А потом она исчезла.
Утром Лева вышел на кухню ставить чайник и обнаружил, что табуретка, на которой Аглая просидела молчаливо три года, пуста. В комнате пахло пылью и одиночеством. На столе лежал чистый лист бумаги. Лева ждал день. Ждал два. На третий день он перестал бриться, а на четвертый попытался повеситься на подтяжках в уборной, но крюк под потолком, вбитый еще в эпоху нэпа, выдержал только вес его тщедушного вдохновения, и Лева рухнул в эмалированный ужас унитаза.
В тот вечер квартира сошла с ума.
Аркадий, хлебнув для храбрости, выдул из трубы такой звук, от которого в подвале сдохла крыса, а у Светочки случился нервный тик. Паша, сжимая в потных руках рукопись, кричал, что без Аглаи его строители БАМа говорят прозой, а это профанация и расстрел. Все они чувствовали одно: источник высох, чернила в небесной чернильнице замерзли.
Первым неладное заметил Паша. Он проснулся среди ночи от того, что по стене над его кроватью ползла тень. Тень была не от лампы и не от луны. Паша зажег свет. Прямо на обоях с выцветшими васильками, густым, еще влажным чернилом, было выведено:
"Я — глина. Я — прах. Я — крик, застрявший в бетонной глотке эпохи.
Сыпьте мне соль на язык, бейте меня по щекам старыми газетами.
Я хочу чувствовать".
Паша перекрестился. Почерк был не его. Он знал каждую завитушку своего пера, а здесь буквы стояли ровно, с пугающей, механической прямотой, словно их выводил невидимый чертежный рейсфедер. Под текстом стояла подпись: "Иннокентий".
Иннокентия в квартире номер четырнадцать не знал никто.
Утром на кухне, прямо на дверце старого холодильника "ЗиЛ", где обычно висели лишь повестки из военкомата и счета за свет, обнаружилось новое творение. Это была ария. Ноты были выведены с каллиграфической точностью, какой Аркадий не владел сроду, а под ними стояла все та же подпись. Аркадий дунул в трубу, пытаясь подобрать мелодию, и едва не выплюнул легкие — партия была написана для диапазона, которым не обладало ни одно человеческое горло, требуя дыхания кита и легких паровоза.
К обеду вся квартира гудела, как растревоженный улей. Светочка, забыв про артрит, стояла в коридоре и смотрела на стену возле телефона. Там, на пожелтевшей от времени известке, углем был набросан эскиз балета. Фигуры на рисунке изгибались под углами, невозможными для человеческой анатомии, ломая позвоночники и выворачивая суставы с пугающей, нечеловеческой грацией. Подпись: "Иннокентий".
— Это Аглая, — шептал Лева, сидя на полу в своей пустой комнате и раскачиваясь из стороны в сторону. — Она не ушла. Она просто сменила чернила на кровь штукатурки.
Но это была не Аглая. Аглая была теплой, от нее пахло хозяйственным мылом и несбывшимися мечтами. От этих же строк, нот и рисунков тянуло сырым подвалом, могильной землей и тем самым холодом, который сковывает ступни, когда человек делает последний шаг в прорубь.
Творения множились с пугающей скоростью. Они лезли из стен, как грибок. На потолке в ванной, прямо над унитазом, проступила поэма о канализации как метафоре государственного устройства. Поэма была написана гекзаметром. На спинке кровати у Светочки, где раньше висел халат, теперь красовался чертеж невиданной машины, способной перемалывать время в фарш. На зеркале в коридоре, там, где жильцы привыкли видеть свои опухшие с перепоя лица, каждое утро появлялась новая глава пьесы. Паша читал ее, и холодный пот тек по его спине: герои пьесы, его любимые строители коммунизма, теперь занимались тем, что методично, с бухгалтерской дотошностью, сдирали друг с друга кожу, чтобы посмотреть, какого цвета у товарища душа. Текст был безупречен. Синтаксис — кристально чист.
Жильцы перестали спать. Они сидели на кухне, пили остывший чай и смотрели друг на друга с животным ужасом. Они больше не были гениями. Они стали декорацией, мебелью в доме, где поселился невидимый, безжалостный творец.
— Я больше не могу, — прохрипел Аркадий на третью ночь. — Он пишет во мне. Я чувствую, как он перебирает мои кишки, как струны, ищет нужный аккорд.
Он схватил трубу, поднес ее к губам, и вместо музыки из раструба вырвался сгусток черной, вязкой жижи, пахнущей тиной. Аркадий упал замертво. Из его открытого рта на линолеум медленно вытекла клякса, сложившаяся в идеальную скрипичную ключ.
Светочка не выдержала днем. Она вышла на общую кухню, влезла на табурет и начала танцевать прямо по заплесневелому потолку, пытаясь повторить рисунок Иннокентия. Хруст ее ломающихся костей был похож на треск ломаемых карандашей. Когда ее снимали, пальцы ног были вывернуты в обратную сторону, повторяя изящный росчерк невидимого автора.
Паша сошел с ума тихо. Он заперся в своей комнате, обклеил стены чистыми листами бумаги и сидел, грыз ручку, ожидая, когда невидимая рука начнет водить его пальцами. К вечеру из-под двери поползли листы. Паша не написал ни буквы. Текст, повествующий о том, как драматург съедает собственную печатную машинку, появился сам. Подпись была неизменна.
Лева остался последним. Он сидел в своей комнате, где теперь пахло не только пылью, но и озоном, как перед грозой. Стены его каморки были уже полностью черны от стихов. Иннокентий вытеснял его, Леву, из собственного пространства, из собственного тела. Поэт чувствовал, как слова, написанные на стенах, начинают проступать на его коже. На левой щеке наливался синяк от эпитета, на груди проступала рифма.
Он подошел к зеркалу. Из мутного стекла на него смотрел совершенно чужой человек. У него было лицо Аглаи — такое же рыхлое, бесформенное, с глазами цвета застиранной наволочки, — но в глубине этих глаз горел холодный, математический огонь абсолютного ремесла.
— Ты кто? — просипел Лева.
Отражение не ответило. Оно лишь медленно открыло рот, и Лева увидел, что вместо языка там шевелится тонкое, стальное перо.
Иннокентий шагнул из зеркала.
Лева не почувствовал боли. Он почувствовал лишь невыносимый зуд творчества. Его собственное, земное, суетливое желание славы, признания в "Юности" и оваций вдруг показалось ему таким жалким, таким мелким перед лицом этого всепоглощающего, стерильного голода. Иннокентий не хотел славы. Иннокентий хотел заполнить собой все. Стать обоями, штукатуркой, трубами, запахом газа на кухне. Он был самой коммуналкой, ее вечным, неупокоенным черновиком.
Лева почувствовал, как его позвоночник с хрустом превращается в идеальную, прямую линию. Он посмотрел на свои руки — пальцы вытягивались, утончались, превращаясь в изящные литеры старославянского устава.
В этот момент в замке входной двери загремел ключ. На пороге квартиры стояла Аглая. Она вернулась из булочной, сжимая в руках авоську с тремя серыми батонами. Она вошла в коридор, вдохнула спертый воздух, пахнущий озоном, железом и безумием, и улыбнулась своей мягкой, ничего не понимающей улыбкой.
— Батоны взяла, — сказала она в пустоту. — Лева, ты чайник поставил?
Она прошла мимо висящего на подтяжках Аркадия, мимо скорчившейся у телефона Светочки, мимо двери, из-под которой все ползли и ползли исписанные листы. Она вошла в комнату поэта.
Лева, или то, что от него осталось — идеальный, двухмерный силуэт, вдавленный в стену, — смотрел на нее новыми глазами.
Аглая поставила авоську на пол. Она подошла к стене, провела пальцем по свежим, еще липким чернилам очередного гекзаметра. Посмотрела на Иннокентия, который теперь полностью заполнил собой Левино тело, став его сутулой спиной, его тонкими пальцами и его мертвым, вдохновенным взглядом.
— Здравствуй, — сказала Аглая. — Я же говорила, что от тебя, Лева, толку не будет. Вечность — она такая, ей мужская рука нужна. Крепкая. Чтобы не размазывать.
Иннокентий в теле Левы склонил голову. Он понял, кто такая Аглая. Она не была музой. Муза — это лишь предлог, пустая формальность, повод начать писать. Аглая была чернильницей. Вечным, неиссякаемым источником той самой первобытной, густой тьмы, из которой рождаются не стихи, а сами авторы. Она просто носила батоны, чтобы процесс творения не прерывался от банального голода.
Аглая взяла со стола чистый лист, который Лева оставил три дня назад. Она посмотрела на Иннокентия, затем на свои руки, вздохнула и, обмакнув палец в черную лужу на полу, где остывала труба Аркадия, вывела на бумаге одну-единственную фразу.
Под текстом она поставила подпись: "Иннокентий".
Затем она положила лист на видное место, прямо на пороге комнаты, поправила съехавший на затылок платок, взяла авоську и пошла ставить чайник.
В квартире номер четырнадцать на Таганке снова воцарилась тишина. Только с потолка в коридоре, медленно проступая сквозь побелку, на жильцов, которые еще не успели умереть от ужаса, смотрела новая поэма. Она была написана идеальным, каллиграфическим почерком о том, как пахнет лунный свет на острие шпаги, и как уютно трещит паркет, когда в него врастает новая, никому не известная фамилия.


Рецензии