Фантастическая исповедь в ресторане Прага

Над Арбатом в тот сентябрьский вечер висел такой густой, маслянистый смог, что казалось, будто кто-то невидимый вылил на Москву целое ведро скисшего молока. В ресторане "Прага", на самом верхнем этаже, где под высокими лепными сводами плавал сизый табачный дух, жизнь била ключом, но ключ этот был какой-то ржавый, с заусенцами.
Собралась здесь публика отборная, столичная, та самая, что определяет культурный пульс державы, хотя пульс этот частенько сбивался на аритмию. За сдвинутыми столами, уставленными осетрами, заливной севрюгой и бутылками "Посольской", гудели литераторы с лицами цвета старого пергамента, театральные критики, чьи голоса напоминали скрип несмазанной телеги, и артисты — люди с глазами, в которых навечно застыл испуг перед пустым зрительным залом.
И вот, когда метрдотель, похожий на переодетого генерала, уже начал коситься на шумную компанию, в дверях возник старик. Был он тщедушен, сутул, одет в потертый шевиотовый костюм, который помнил, должно быть, еще смерть генералиссимуса. Лицо его, серое и плоское, как недопеченный блин, не выражало ничего, кроме вселенской скуки. Он не просил разрешения, не искал взглядом свободного места. Он просто подошел к их столу, отодвинул свободный стул, на который метрдотель уже собирался поставить табличку "Стол заказан", и сел.
От него не пахло ни старостью, ни нафталином. От него пахло сургучом, пыльными архивами и тем особым запахом, который бывает в пустых театральных фойе в понедельник утром.
— Что ж, — сказал старик, обводя компанию немигающими, светлыми, как у вареной рыбы, глазами. — Сидите вы, господа хорошие, ровно так, как караси на сковородке. Жарко вам, а прыгнуть боязно.
Поэт-лирик, только что читавший что-то пронзительное про березки и березовый сок, поперхнулся водкой. Главный режиссер авангардного театра, человек с вечно всклокоченной бородой, нахмурился.
— Отец, шел бы ты к интуристам. Там тебе валютой подадут. А мы тут о высоком.
— О высоком? — старик усмехнулся, и усмешка эта растянула его губы до самых ушей, обнажив мелкие, острые зубы. — Высоко летать — костей не сбирать. А я, милые мои, могу вам любую высоту обеспечить. Каждому по одному желанию. Самому заветному. Тому, что вы по ночам в подушку шепчете, пока жена спит.
Критик-сатирик, известный своим желчным пером, фыркнул:
— Дед, сейчас не НЭП. Мы материалисты. Если ты из диспансера сбежал, так и скажи.
— Я не из диспансера, — спокойно ответил старик. — Я из ведомства. По учету и распределению. Желаний. Услуга за услугу, закон сохранения материи. Вы мне — сущую безделицу, пустяк, на который ваше барское перо и не оглянется. А я вам — мечту. В натуральную величину. По рукам?
Компания переглянулась. В их глазах, затуманенных алкоголем и вечной завистью к более удачливым коллегам, зажегся тот самый лихорадочный огонек, который всегда предшествует сделке с собственной совестью.
Первым не выдержал драматург, автор бесконечных производственных пьес про сталелитейные цеха.
— Хочу, — прохрипел он, стуча вилкой по фужеру, — чтобы мою новую пьесу взял Большой театр. И не на малой сцене, а в главном зале! Чтобы музыка Шостаковича, декорации из настоящего мрамора, и чтобы на премьеру сам Генеральный секретарь пришел!
Старик кивнул, словно записывая что-то невидимым пером в воздухе.
— Быть по сему. А услуга за то простая: в третьем акте, где у тебя парторг перевоспитывает прогульщика, вставь одну фразу. Пусть прогульщик скажет: "А зачем мне ваш чугун, если в сельпо венгерские куры по рубль пять?". Только одну фразу.
Драматург побледнел, потом побагровел. Это был конец карьеры, это был вылет из Союза писателей. Но мечта о мраморе и Генеральном секретаре была сильнее.
— Согласен, — выдавил он.
Следом подалась прима-балерина, чьи пуанты уже начинали натирать ноги до крови, а слава клонилась к закату.
— Хочу, — прошептала она, глядя в потолок, — чтобы тело мое снова стало восемнадцатилетним. Чтобы я могла сделать тридцать два фуэте без одышки и чтобы меня пригласили танцевать Жизель в Париж, в Гранд-Опера.
Старик прищурился.
— Сделаем тебе тело. Фарфоровое. А услуга… Ты ведь, голубушка, в буфете Большого театра всегда без очереди лезешь. Так вот, завтра встань в самый хвост. И стой. До закрытия буфета. Молча.
Балерина кивнула, не понимая подвоха.
Затем пожелал критик-сатирик.
— Хочу, чтобы меня боялись. Чтобы каждое мое слово было как приговор. Чтобы редакторы сами приносили мне рукописи на дом, а те, о ком я пишу, седели за одну ночь.
— Легко, — сказал старик. — А ты за это завтра в своей разгромной статье на двух полосах, где ты смешиваешь с грязью молодого поэта, похвали его. Искренне. Назови гением.
Сатирик дернулся, как от удара током. Похвалить бездарность? Уничтожить свой стиль, свою репутацию цепного пса? Но власть… сладкая, липкая власть над судьбами… Он сглотнул и согласился.
Поэт-лирик, глядя на осетра, пожелал Нобелевскую премию.
— А услуга, — молвил старик, — сожги все свои черновики. До последнего листочка. И никогда больше не пиши ни строчки. Живи просто, ходи на службу в ЖЭК.
Поэт заплакал, но согласился.
Режиссер-авангардист потребовал абсолютной свободы. Чтобы ему дали миллион рублей, полный карт-бланш, закрытую площадку и разрешили поставить спектакль, где актеры будут три часа молчать и есть настоящий борщ прямо из тазов.
— Будет тебе борщ, — пообещал старик. — А ты за это возьми в главную роль своего вечного врага, этого бездарного красавца из МХАТа, и заставь его играть гениально. Сам не спи ночами, вытягивай из него душу, лепи из него Гамлета. А когда он сыграет роль всей своей жизни, на банкете скажи ему в лицо, что он — пустое место, и что славу ему сделал ты, как горшок из глины.
К утру ресторан "Прага" опустел.
Первым проснулся драматург. Он лежал в своей постели, и подушка под ним была мокрой не от пота, а от слез счастья. В утренней программе "Время" диктор торжественным голосом сообщил о беспрецедентном решении: постановка его новой пьесы в Большом театре. Декорации, Шостакович, аншлаг.
Драматург оделся, поехал в театр. Там царила паника. Директор бегал с валидолом. Оказывается, Главлит в последний момент вычитал гранки. Ту самую фразу про венгерских кур. Пьесу запретили к показу за антисоветчину и очернение плановой экономики. Мраморные декорации уже начали разбирать, а Генеральный секретарь прислал телеграмму с извинениями — простудился. Мечта исполнилась в точности, но принесла лишь дыру в кармане и инфаркт.
Балерина проснулась от звона. Она подошла к зеркалу. Тело было идеальным. Кожа гладкая, ни единой морщинки, живот плоский, ноги длинные. Она закружилась по комнате, предвкушая Париж. Но когда она попыталась сделать простое приседание, суставы ее не согнулись. Она попробовала поднять ногу — и не смогла. Тело было совершенным, оно было сделано из гладкого, холодного, белоснежного фарфора. Она стала статуей самой себя. А в буфете Большого театра она простояла в очереди накануне три часа, молча, глотая слезы, пока буфетчица не закрыла окошко прямо перед ее носом. Желание сбылось, но танцевать она больше не могла.
Критик-сатирик получил свои газеты. Его статью читала вся Москва. Поэта, которого он уничтожал годами, носили на руках. Сатирику звонили из ЦК, жали руку, предлагали кресло в редакции. Но когда он сел писать новый фельетон, перо его сломалось. Он попытался выругать кого-то другого, но из-под пера выходили только восторженные эпитеты. Его желчь высохла, его яд испарился. Он стал самым добрым критиком в стране, и его перестали читать. Его боялись, как он и хотел — боялись, что он заразит своей неуместной добротой. А молодой поэт, прочитав похвалу, сошел с ума от разрыва шаблона и на следующий день ушел в монастырь. Власть была абсолютной, но абсолютно бесполезной.
Поэт получил телеграмму из Стокгольма. Нобелевский комитет. Золото, слава, вечность. Он приехал домой, вынес во двор все свои тетради, все черновики, пахнущие дешевым табаком и бессонницей, и сжег их. Пепел он развеял по ветру. Он пошел в ЖЭК, где его встретили аплодисментами. Он жил тихо, чинно, получал хорошую зарплату, ездил в санаторий. Но каждую ночь ему снились строки. Строки, которые он не мог записать, потому что дал слово. Слова сгнивали у него внутри, превращаясь в черную желчь. Он получил премию за стихи, которых больше не существовало.
Режиссер поставил свой спектакль. Это был триумф. Критики, включая новоиспеченного добряка-сатирика, писали о прорыве в искусстве. Зрители сидели в зале три часа, вдыхая запах настоящего укропа, и плакали. Спектакль получил Государственную премию.
Главного красавца действительно прорвало. Он играл так, как не играл никогда. Он рычал, он любил, он умирал на сцене так, что зал вставал.
На банкете в "Праге", где снова гуляла та же компания, режиссер подошел к актеру. Вокруг щелкали вспышки, рекой лилось шампанское. Режиссер взял микрофон. Он произнес все слова, что велел старик. Он растоптал его, унизил, выставил бездарностью, которой лишь на миг дали подержать чужой талант.
Актер выслушал его, не меняясь в лице. А потом взял со стола тяжелый хрустальный графин и с размаху, с тихим, мокрым хрустом, опустил его на голову режиссера.
— Ты выпил мой борщ, — сказал актер, вытирая руки о белоснежную скатерть. — Теперь пей мою славу.
Режиссер умер на месте, в зените своего абсолютного карт-бланша.
Старик сидел в углу пустого утреннего ресторана. Официант, протирая столы, подошел к нему.
— Счет, папаша? Кофе будешь?
Старик посмотрел на свои руки. На столе перед ним лежали маленькие, сухие свертки. Он развернул один. Там, на серой бумажке, было написано: "Драматург — фраза про кур". Другой: "Балерина — очередь в буфете". Третий: "Сатирик — похвала бездарности". Четвертый: "Поэт — сожженные черновики". Пятый: "Режиссер — удар графином".
Старик аккуратно сложил бумажки в потертый портфель.
— Кофе не буду, — сказал он официанту. — Желудок-с. С позапрошлого века не в порядке.
Он встал, запахнул свой старомодный пиджак и пошел к выходу. На Арбате уже гудели машины, спешили на работу граждане, строя коммунизм. Старик растворился в толпе, чтобы спуститься в прохладную тишину подвалов, где в бесконечных шкафах хранились тысячи таких же желаний. Механизм работал безотказно. Люди всегда хотели одного и того же: славы, молодости, власти и свободы. И всегда забывали прочитать мелкий шрифт в договоре, где говорилось, что исполнившаяся мечта — это всегда посмертная маска настоящей жизни.
А в ресторане "Прага" метрдотель уже готовил зал к обеду, брезгливо обходя небольшое бурое пятно на паркете, которое уборщица никак не могла оттереть. Пятно было удивительно похоже на очертания Европы.


Рецензии