Последняя выставка на Малой Грузинской

В доме на Малой Грузинской, в той самой расселенной коммуналке с высокими, источающими вечную сырость потолками, пахло скипидаром, отчаянием и дешевым портвейном "Три семерки". На дворе стоял семьдесят шестой год, октябрь уже сгрыз с московских бульваров последнюю позолоту, и в щели рассохшихся рам дуло так, словно за ними начиналась не Тверская, а бескрайняя, продуваемая всеми ветрами степь. Художники, именовавшие себя "Группой неучтенного света", готовили выставку. Выставку подпольную, последнюю, отчаянную, ту самую, о которой шептались в курилках Ленинки и за мутными стеклами рюмочной на углу.
Организатор, человек с лицом печального спаниеля по фамилии Штукин, самолично вбивал в стену последний гвоздь. На этом гвозде должен был висеть холст молодого, еще не спившегося, но уже совершенно безумного дарования по имени Аристарх Плесень. Холст назывался "Трамвай, идущий в никуда".
— Братие, — гнусавил Штукин, вытирая руки о штаны, — завтра в семь. Вход со двора, третья арка, пароль "у дворника закончилась соль". Если придут люди в плащах, вы — кружок филателистов, изучаете зубцовку марок Республики Чад.
Художники кивали, пили портвейн из граненых стаканов и смотрели на стены. Стены, еще утром голые и сиротливые, теперь ломились от цвета. Там висел и "Автопортрет в виде недоеденного холодца" скульптора Жбана, и "Тишина в отделе кадров" — пугающий серый квадрат искусствоведа по прозвищу Моль, и знаменитые "Пельмени на орбите" самого Плесени. Это была квинтэссенция московского нонконформизма: смесь кухонной философии, тоски по несбывшемуся и лютой, животной любви к краске.
Утро следующего дня началось с тишины. Не с той благостной тишины, что предшествует вернисажу, а с мертвой, ватной, какой бывает в прозекторской. Штукин вошел в зал первым, почесывая щетину, и замер.
На гвозде, где вчера висел "Трамвай, идущий в никуда", сиротливо белел прямоугольник чистой штукатурки. Ни гвоздя, ни веревки. Только на самой штукатурке, словно выжженная каленым железом, темнела подпись: "А. Плесень".
Штукин икнул. Он подошел к стене и потрогал ее. Штукатурка была ледяной. Он бросился к "Холодцу" Жбана. Пустота. И подпись, проступившая прямо сквозь старые обои соседней комнаты: "Жбан". Моль метался по коридору, зажимая рот руками. Его "Тишина в отделе кадров" тоже испарилась, оставив на дверном косяке аккуратную, каллиграфическую надпись: "Моль".
К семи часам вечера зал был пуст. Абсолютно. Голые стены, с которых на художников смотрели их собственные имена, написанные то сажей, то чем-то подозрительно похожим на засохшую кровь. Богема начала собираться. Пришел андеграундный поэт, писавший оды канализационным люкам. Пришла критикесса, нюхавшая клей "Момент" ради вдохновения. Пришли фарцовщики, дипломаты, студенты и таинственные личности с лицами, не запоминающимися в принципе.
— Где? — хрипел поэт, поводя длинным носом. — Где мой люк? Где пельмени? Где холодец?!
Штукин, бледный как полотно (которого у него тоже больше не было), только разводил руками. Скандал назревал грандиозный. Кто-то уже кричал о происках Комитета, кто-то — о происках завистливых реалистов из Союза художников. Но тут в дверь, ведущую в бывшую ванную, заглянул Моль.
— Идите сюда, — прошептал он, и в его голосе звучал такой первобытный ужас, что даже фарцовщики перестали считать выручку.
Они столпились в крошечной ванной, где пахло мокрым бельем и тленом. Моль ткнул дрожащим пальцем в мутное, покрытое известковыми оспами зеркало.
— Смотрите. Вчера этого не было.
В амальгаме, среди пятен сырости, проступило изображение. Это была картина Жбана. Тот самый "Автопортрет в виде недоеденного холодца". Но если вчера это был холст, масло и свинцовые белила, то сегодня это была реальность. В зеркале, на шатком табурете, сидел живой человек. Вернее, то, что от него осталось. Нижняя часть его туловища, от диафрагмы и ниже, представляла собой дрожащее, подрагивающее желе мясного холодца. Желе подергивалось, по нему пробегали жирные разводы. Верхняя же часть — грудь, руки, голова с редкими волосами — была абсолютно нормальной, живой, и на лице этого человека застыло выражение глубочайшего гастрономического удовлетворения. Человек в зеркале подцепил вилкой кусок самого себя, пожевал и сглотнул.
— Господи Иисусе, — выдохнул поэт.
— Это не Иисус, — мертвым голосом ответил Моль. — Это Жбан.
Они бросились на улицу. Москва встретила их обычным октябрьским гулом, но гул этот теперь казался фальшивым, картонным. У остановки, прямо под ржавым столбом, стоял трамвай. Тот самый, с холста Плесени. Двери с тяжелым вздохом разъехались. Внутри не было ни кондуктора, ни пассажиров. Только пустые сиденья, обитые засаленным дерматином, и абсолютная, звенящая пустота за окнами, хотя трамвай ехал по Садовому кольцу. За рулем сидел сам Аристарх Плесень. Он обернулся к художникам, и глаза его были как два протертых до дыр ластика.
— До конечной? — проскрипел он. — Садитесь, братие. Тут билет не нужен, тут судьба нужна.
Они отшатнулись. Трамвай звякнул и растворился в выхлопных газах "Волги".
Штукин, взявший на себя бремя расследования, пил уже третий стакан портвейна, но хмель не брал его. Мысли путались, цепляясь одна за другую, как репейник. Он ходил по Москве, заглядывая в лица прохожим. И чем дольше он смотрел, тем страшнее ему становилось.
Вот идет по бульвару солидный гражданин в драповом пальто. Идет, тяжело опираясь на палку. Штукин присмотрелся и ахнул. Палка была не палкой. Это была кисть. Огромная, слипшаяся колонковая кисть, из которой все еще торчали застрявшие ворсинки. А сам гражданин шел не шагами. Он шел мазками. Левая нога — широкий, уверенный флейц, оставляющий за собой на асфальте полосу масляной охры. Правая — нервный, рваный штрих мастихином. Лицо гражданина было плоским, лишенным объема, словно написанным в технике гризайль. Он свернул в подворотню и исчез, оставив на стене лишь легкое облачко разбавителя.
Из булочной вышла женщина, прижимая к груди батон. Штукин вгляделся в ее лицо и узнал критикессу, которая вчера нюхала клей. Но теперь она сама была холстом. Ее кожа бугрилась грубой фактурой мешковины, а глаза — две пуговицы, грубо пришитые суровой ниткой — смотрели в разные стороны. Она откусила от батона, и Штукин увидел, что внутри хлеб состоит из плотно спрессованной газетной бумаги. Женщина жевала передовицу "Правды".
Город сошел с ума. Или, точнее, город наконец-то обрел свою истинную, скрытую суть. Москва оказалась гигантским запасником, чуланом, куда неведомый куратор перенес всю выставку с Малой Грузинской, но перенес не как искусство, а как способ бытия.
Штукин бежал, задыхаясь. Он искал своих. Он нашел Жбана в пельменной на Тишинке. Тот доедал самого себя за липким столиком. Тарелка была полна янтарного бульона.
— Штукин, — прочавкал Жбан, — присоединяйся. Удивительная текстура. Пряный холодец бытия.
Штукин бросился в метро. На станции "Маяковская" он увидел Моля. Тот стоял у колонны, серый, плоский, двухмерный. Моль был идеально вписан в отдел кадров метрополитена. За его спиной висела доска объявлений, и Моль был ее частью. "Требуются путейцы", "Бойся тунеядства" — все это проступало сквозь его серое, рыхлое лицо. Он курил, и дым от его сигареты был нарисован углем — он не рассеивался, а висел в воздухе жесткой, графичной спиралью.
— Они забрали нас, — прошелестел Моль, не разжимая нарисованных губ. — Мы слишком много врали. Мы мазали краску на тряпку и делали вид, что это — крик души. А душа, Штукин, она не терпит имитаций. Город устал смотреть на наши суррогаты. Он решил сделать нас настоящими.
— Но мы же не этого хотели! — взвыл Штукин. — Мы хотели признания! Обмена на валюту! Выставки в Манеже!
— Манеж — это тоже холст, — равнодушно ответил Моль. — Огромный, пыльный холст. А мы — те, кто слишком долго притворялся цветом на чужом грунте. Теперь мы — грунт. Мы — судьбы.
Штукин выскочил на улицу, на морозный воздух. Ноги его подкосились. Он прислонился к стене дома. И тут он почувствовал, как по спине ползет холодок иного рода. Он опустил глаза. Его руки. Они больше не были руками. Пальцы вытягивались, сужались, превращаясь в тонкие, изящные линии японской туши. Кожа на ладонях покрывалась мелкой клеткой, похожей на бумагу для эскизов. Он посмотрел на свое отражение в луже. Из воды на него глядел человек-акварель. Краска на его лице начала стремительно расплываться, тронутая невидимой слезой.
Он понял. Исчезновение картин было не кражей. Это был перевод. Высшая форма оценки. Кто-то — то ли сам дух этого сырого, каторжного города, то ли тот самый Комитет, чьи люди в плащах так и не пришли, — решил, что негоже искусству пылиться в расселенной коммуналке. Искусство должно жить.
Художники "Группы неучтенного света" достигли своей цели. Они стали событием московской богемной жизни. Но не как авторы, а как экспонаты.
Штукин почувствовал, как его спина окончательно приклеивается к стене дома. Он становился фреской. Краска сохла, натягивая кожу. Он попытался закричать, но изо рта его вырвался лишь легкий запах гуаши. Он видел, как по улице идет толпа. Обычные советские граждане, с авоськами, в шапках-пирожках. Но теперь он видел их суть. Вот идет "Вечерний звон" — грустный мужчина, состоящий из одних только золотых куполов и тяжелого, масляного неба. Вот пробежала "Неизвестная" Крамского, но переодетая в мутоновую шубу и с авоськой, из которой торчали макароны — она стала "Ожиданием в очереди за дефицитом".
Москва переварила их. Она впитала их пигменты, их скипидар, их тоску и их тщеславие. Город стал гигантским, живым, дышащим паноптикумом.
Последнее, что увидел Штукин, прежде чем его глаза окончательно превратились в два высохших пятна краплака, была вывеска над дверями бывшего выставочного зала на Малой Грузинской. Кто-то, проходя мимо, наклеил на стекло обычный тетрадный лист. На нем было коряво выведено чернильной ручкой: "Музей прикладной экзистенции. Вход свободный. Руками не трогать, краска еще липкая".
Дверь за ним закрылась. На Малой Грузинской снова стало тихо. Только со стен, с голой, сырой штукатурки, на пустую Москву смотрели подписи. "Плесень". "Жбан". "Моль". "Штукин". Имена, оставшиеся после того, как суть ушла бродить по улицам, платить за проезд, стоять в очередях и доедать саму себя холодными московскими вечерами. Выставка удалась. Она просто сошла со стен и пошла жить. И город, этот великий, равнодушный и вечно голодный куратор, принял каждый холст в свою постоянную экспозицию. А в пустом зале на Малой Грузинской, говорят, до сих пор по ночам пахнет скипидаром, хотя там уже тридцать лет нет ни одного мольберта. Это просто выдыхают сами стены, оплакивая своих беглецов. И если приложить ухо к облупившейся краске, можно услышать, как где-то далеко, на другом конце ветки метро, тяжело вздыхает человек, состоящий из трамвайного железа и бесконечной дороги в никуда.


Рецензии