Мистические посиделки в переулках Замоскворечья

В Замоскворечье, где переулки, словно сонные гусеницы, сворачиваются в тугие клубки вокруг купеческих особняков, стоял дом номер семь по Кривоколенному тупику. Дом этот, переживший и купеческий разгул, и уплотнение двадцатых годов, к лету восьмидесятого года осел в землю по самые подоконники, покрылся благородной зеленой проказой на водосточных трубах и дышал сквозь щели в рассохшихся рамах.
Именно здесь, в квартире на втором этаже, где паркет вздыбился от сырости, а потолок нависал так низко, что казалось, будто на него положили пудовую гирю, собиралась по четвергам компания совершенно невозможных людей. Бывшие люди, тени былой славы, чьи имена когда-то гремели в московских театрах, чьи стихи переписывали в тетрадки гимназистки, а чью музыку насвистывали на танцплощадках. Теперь же они сидели за круглым столом, накрытым скатертью с желтыми, как старческая слюна, пятнами, и пили дешевый портвейн "Три семерки", закусывая его докторской колбасой, нарезанной неровными, дрожащими ломтями.
Главным в этом собрании был Аркадий Илларионович, бывший бас Большого театра. Когда-то его голос сносил хрустальные люстры в партере, а теперь из его груди вырывался лишь сиплый, прокуренный кашель, похожий на скрип несмазанной двери. Рядом с ним сутулилась Аглая Вениаминовна, травести-актриса, игравшая до войны зайчиков и мальчиков-пажей с таким надрывом, что публика плакала. Теперь ее лицо напоминало печеное яблоко, а глаза, некогда огромные и влажные, превратились в две тусклые бусинки. Третьим был поэт-символист Иннокентий, чьи сборники в сафьяновых переплетах давно пошли на растопку в котельных, а сам он писал теперь только заявления в ЖЭК. И, наконец, в углу, у облезлого пианино "Красный Октябрь", ютился тапер Савелий, чьи пальцы, когда-то летавшие над клавишами в ресторане "Метрополь", теперь вечно тряслись, роняя пепел "Беломора" прямо на пожелтевшие ноты.
В тот вечер, в четверг, шестого июня, воздух в квартире сгустился до состояния киселя. За окном висела липкая, черная московская ночь, пахнущая бензином и вареной капустой из соседней коммуналки. Часы с кукушкой, висевшие над головой Аркадия Илларионовича, пробили полночь.
Кукушка, деревянная, с облупившимся клювом, вывалилась из дверцы, издала звук, похожий на предсмертный хрип, и втянулась обратно. Но часы не пошли вперед. Стрелки, дернувшись, мелко затряслись, словно в падучей, а затем медленно, с омерзительным, вязким скрежетом, поползли в обратную сторону.
Тик-так. Так-тик.
Звук был не просто обратным, он был противоестественным, как если бы мертвец начал переваривать пищу в обратную сторону.
— Батюшки светы, — прошептала Аглая Вениаминовна, прижимая к груди сухонькие ручки. — Аркадий, у вас домовой в шестеренках запутался?
Аркадий Илларионович хотел было ответить басом, но из горла вырвался только писк. Он смотрел на циферблат, и лицо его, обычно багровое от портвейна, стало белее мела. Потому что вместе с противоестественным ходом часов в комнате начало меняться освещение. Лампочка под потолком, мигавшая от перебоев в сети, вдруг налилась ровным, мертвенным, лунным светом. И в этом свете лица собравшихся поплыли, теряя свои нынешние, оплывшие черты.
Иннокентий схватился за сердце. Он смотрел на свои руки и видел на них не старческую гречневую россыпь, а нежную, почти девичью кожу. И в этот же миг в его голове, пустой и гулкой, как брошенный собор, зазвенела рифма. Не та, вымученная, про "ударников труда", которую он кропал для ведомственного журнала, а настоящая, острая, пьянящая, та самая, за которую его когда-то боготворили. Он вспомнил свой позор. Вспомнил, как в двадцать четвертом году, на поэтическом вечере в Политехническом, он, пьяный от дешевого кагора и собственной гениальности, вышел на сцену, спустил штаны перед ревущей толпой и прочитал матерную оду Луначарскому, уверяя всех, что это новый футуристический манифест. Его тогда били тростью по спине, а потом три дня держали в холодной.
Стыд, забытый, утрамбованный десятилетиями, ударил Иннокентия под дых. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух, но вместе с этим стыдом в его виски хлынул ледяной, чистейший поток вдохновения. Он чувствовал, как рождаются строки — совершенные, убийственные.
— Не смейте! — прохрипел он, глядя на часы. — Не смейте их останавливать!
Савелий у пианино побелел еще сильнее. Его трясущиеся руки вдруг замерли. Он смотрел на часы и видел себя. Девятнадцатилетнего, в Одессе, в девятнадцатом году. Он играл "Мурку" для французских интервентов в портовом кабаке, а когда в зал вошли красные, он, спасая свою шкуру, вскочил на рояль и спел им похабнейшую частушку про Буденного, думая, что это их развеселит. Его выволокли на улицу и прикладами выбили два передних зуба. Стыд за ту трусость, за ту продажную, мелкую гадость, которую он совершил ради спасения никчемной жизни, затопил его. Но вместе со стыдом к его пальцам вернулась легкость. Он вдруг понял, что может сыграть "Лунную сонату" так, как не играл ее даже покойный Горовиц. Его дрожь прекратилась, сменившись звенящим напряжением.
— Господа, — просипел он, не отрывая взгляда от стрелок. — Если вы сейчас тронете маятник, я забуду, как строить аккорд.
Аркадий Илларионович смотрел на часы, и слезы, густые, как подсолнечное масло, катились по его морщинам. Он видел себя в двадцать восемь лет, на гастролях в Киеве. У него была молодая жена, ангел, певшая в хоре. А он, идиот, купающийся в овациях, завел пошлейший роман с женой антрепренера. И не просто завел — хвастался этим в гримерке, пока жена стояла за дверью и слушала. Она бросилась под поезд тем же вечером. Аркадий помнил запах креозота и ее шляпку, лежавшую на рельсах. Стыд за эту веселую, скотскую подлость сжал его сердце ледяными тисками. Он задыхался. Но вместе с удушьем в его пустую, пропахшую табаком грудь возвращался голос. Тот самый, от которого дрожали хрустали. Он чувствовал, как диафрагма снова становится стальной, как связки наливаются медью. Он мог бы сейчас спеть арию Бориса так, что рухнули бы стены.
— Идет! — взвизгнула Аглая Вениаминовна. — Идет, идет!
Она смотрела на свое отражение в темном стекле серванта. Отражение исчезало. Вместо старухи с бусинками глаз там стояла девочка лет шестнадцати, в гимназическом платье, с длинной русой косой. И эта девочка, Аглая, в тридцать шестом году, на приеме в Кремле, куда их привели чествовать, подошла к товарищу Калинину, всесоюзному старосте, и, хихикая, дернула его за бороду. Не бутафорскую, а настоящую, редкую, приклеенную. Бородка осталась у нее в руке, а Калинин побагровел, как свекла. Ее тогда вычеркнули из всех списков, лишили звания и отправили на год мыть полы в провинциальном ТЮЗе. Стыд за эту глупую, жестокую, детскую шалость был невыносим. Ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, сжечь себя. Но в этот миг она почувствовала, как уходит боль в коленях. Как спина распрямляется. Как возвращается та божественная, трагическая легкость, с которой она когда-то играла Снегурочку, заставляя суровых наркомов рыдать в свои каракулевые воротники.
— Время, — прошептала она, глядя на свои юные руки. — Оно забирает нашу старость, но взамен отдает нам наши грехи. И нашу силу.
Они сидели, прикованные к стульям. Часы шли назад. Девяносто третий год. Восемьдесят пятый. Семьдесят первый. Комната наполнялась фантомами. Пахнуло не портвейном, а духами "Красная Москва", махоркой, промокашкой и юной, глупой кровью.
В углу, где стоял фикус, сгустился воздух, и из него шагнул еще один гость. Он не входил в дверь. Он просто возник, соткавшись из табачного дыма и стыда. Это был пятый, которого они никогда не звали, но который всегда незримо присутствовал на их посиделках — их общая, коллективная Совесть.
Он был одет в поношенное драповое пальто, из-под которого торчали больничные кальсоны. Лицо его было серым, как московский снег в марте, а на носу сидели очки с треснувшим стеклом.
— Сидите? — проскрипел он голосом, похожим на звук пенопласта по стеклу. — Хорошо сидите. Приятно вам? Греет?
Иннокентий, захлебываясь новыми стихами, попытался что-то ответить, но Совесть поднял сухую ладонь.
— Не трудитесь. Я знаю ваши вирши. Вы сейчас готовы душу заложить, чтобы записать их на бумаге. А ведь бумага, милые мои, все стерпит. Она стерпела и ваш донос на режиссера в пятьдесят втором. Вы забыли о нем, Иннокентий? А часики помнят. Они сейчас крутятся, перематывают вашу жизнь, как испорченную пленку. И на этой пленке — сплошная блевотина. Ваша блевотина. Но вам нравится ее нюхать, верно? Потому что от нее, как от нашатыря, проясняется голова. Вы снова чувствуете себя гениями.
Аглая Вениаминовна закрыла лицо руками. Сквозь пальцы текли слезы, но тело ее пело. Каждая косточка радовалась возвращенной молодости, пусть и купленной ценой воспоминания о дерганой бородке старосты.
— Остановите! — взмолился Савелий, глядя на свои руки, которые уже сами легли на клавиши. — Я не хочу помнить, как я украл серебряный портсигар у мертвого белого офицера в поезде! Я хочу просто играть!
— А ты и играешь, — ухмыльнулась Совесть, обнажив десны. — Играешь на костях. Часы-то не простые. Это механизм часовщика Кацмана, что жил тут до революции. Он проиграл в карты свою жену и от тоски собрал этот хронометр. Он крутит время только для тех, кто готов продать свое нынешнее унизительное спокойствие за один глоток прошлого величия. Вы все — банкроты, господа. Вы спустили свою жизнь в уборных Дома актера. И теперь, когда механизм пошел назад, вы готовы жрать собственное дерьмо, лишь бы оно было приправлено лавровым листом славы.
Аркадий Илларионович медленно встал. Его нынешний живот, обремененный циррозом, исчез. Плечи развернулись. Он подошел к часам. Маятник качался, гипнотизируя, отсчитывая чужие, украденные годы. Палец старого певца потянулся к гирьке. Одно движение — и пружина лопнет. Время встанет. Стыд уйдет. Вернется тусклая, серая, безопасная реальность восьмидесятого года. С очередью за синенькими курицами, с заседаниями месткома, с пенсией в шестьдесят два рубля.
Он посмотрел на своих друзей. Иннокентий уже лихорадочно царапал огрызком карандаша по салфетке, его глаза горели безумием. Савелий раскачивался в такт неслышной мелодии, и по его щекам текли счастливые слезы. Аглая смотрела в окно невидящим взглядом, заново проигрывая в уме свои лучшие мизансцены.
Все они были чудовищами. Все они были богами.
— Мы не будем их останавливать, — сказал Аркадий Илларионович, и голос его снова наполнил комнату, заставив звенеть пыль на люстре. — Пусть крутятся.
— Разумно, — кивнула Совесть и начала таять, растворяясь в воздухе. — Только учтите, господа артисты. Чем дальше назад уходит стрелка, тем тоньше становится лед под вашими ногами. Рано или поздно вы дойдете до самого дна. До того дня, когда ваша матушка впервые укачивала вас в люльке. И тогда часики перемотают и это. И вас просто не станет. Вы аннигилируете в первородном позоре собственного рождения. Но зато какой выйдет финал! Какая трагедия!
Она исчезла.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным, вязким скрежетом: тик-так, так-тик.
Иннокентий поднял салфетку. Стихи были гениальны. Они резали по живому, они были полны такой концентрированной правды о человеческой низости, что их невозможно было напечатать ни в одном веке.
Савелий ударил по клавишам. Пианино, которое полчаса назад издавало лишь расстроенный хрип, вдруг запело. Оно плакало, смеялось и проклинало весь мир чистейшим, божественным звуком.
Аглая Вениаминовна встала из-за стола. Она сделала шаг, другой. Ее походка была легкой, летящей. Она вскинула руки, словно ловя невидимый луч рампы.
Аркадий Илларионович набрал в грудь воздуха. Он посмотрел на своих друзей, на эти прекрасные, искаженные экстазом и мукой лица. Он посмотрел на часы, где стрелки уже подползали к сороковым годам.
— Господа, — пробасил он, и в этом басе была бездна. — Я предлагаю выпить. За наше прошлое. Оно, конечно, мерзкое. Но настоящее — еще хуже.
Он потянулся к бутылке портвейна. За окном в Кривоколенном переулке по-прежнему стояла глухая советская ночь. Где-то вдалеке, за рекой, гуднула последняя электричка метро. А в квартире номер семь дома по Кривоколенному тупику время шло вспять, перемалывая судьбы, возвращая позор и даря взамен величайшее искусство, которое Москва никогда не услышит.
Никто из них даже не подумал встать и подтянуть соскочившую с шестеренки цепь. Позор оказался самой высокой ценой за талант, и они, все четверо, были готовы платить по этому счету до самого конца, до того момента, пока деревянная кукушка не выплюнет их в материнскую утробу.
Аркадий Илларионович разлил липкую, сладкую жидкость по граненым стаканам. Жидкость в них, вопреки законам физики, пузырилась снизу вверх.
— За кулисы, — хрипло сказал Савелий, не отрывая пальцев от клавиш.
— За вырезанные цензурой строфы, — прошептал Иннокентий, целуя свою салфетку.
— За сорванную бороду, — улыбнулась Аглая, делая изящный реверанс пустому креслу.
Их тени на стене, отбрасываемые мертвым лунным светом лампочки, были огромными, изломанными и величественными. Тени титанов, добровольно шагнувших в пыточную камеру собственной памяти. Часы щелкнули, перейдя рубеж тридцать пятого года. Вкус портвейна на губах Аркадия Илларионовича внезапно сменился вкусом дешевого церковного кагора из его семинарской юности. Он поморщился, но допил стакан до дна. Впереди было еще столько прекрасного, постыдного и вдохновляющего времени.


Рецензии