Заколдованный переулок Арбата

В те баснословные времена, когда Москва еще не знала ни стеклянных исполинов, ни подземной торговли, а лишь степенно, как старая купчиха, наливалась тяжелым жиром хрущевской оттепели, на Арбате, в самом его кривом и горбатом подбрюшье, стоял дом. Дом этот, сложенный из бурого кирпича, который от времени пошел сизыми лишаями, имел дурную славу. Старожилы шептались, что строили его на месте старого погоста для юродивых, и потому фундамент его вечно дышит сыростью, а по ночам в вентиляции свистит не сквозняк, а чьи-то невыплаканные слезы.
И вот, в сырой и гнилой ноябрь 1957 года, когда сажа из труб ложилась на снег не черным, а каким-то мертвенно-лиловым пеплом, с домом приключилось странное. В подворотне, где десятилетиями висела лишь афиша синематографа "Арс", ныне заколоченного, проступила щель. Сперва это была просто трещина в штукатурке, куда сквозняк уносил окурки, но к исходу недели щель обросла каменными губами, выпятила углы и превратилась в узкий, неестественно прямой переулок.
Переулок этот был с очевидной гнильцой. Фонарь над ним горел не желтым, а трупно-зеленым светом, и свет этот не рассеивал тьму, а сгущал ее, как скисшее молоко. Самое же чудное, что ни на одной карте Моссовета, ни на самой подробной, с грифом "Для служебного пользования", этого переулка не значилось. Топографы, сверяя планы, лишь разводили руками, а участковый милиционер Пантелеймон Свиридович, человек основательный и пьющий исключительно чай с блюдечка, лишь крякал, глядя на новоявленный проход, и крестил под шинелью кобуру.
Слухи, эти юркие, как тараканы, существа, расползлись по коммуналкам мгновенно. Говорили, что переулок ведет прямиком в тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год, другие божились, что там сидит уполномоченный по распределению грешных душ. Но истина, как водится, оказалась куда страшнее и прозаичнее.
Выяснилось это случайно, когда под самое полнолуние, ровно в ноль часов и одну минуту, в переулок сунулся местный карманник и философ Шурик по прозвищу Пшено. Вышел он оттуда через четверть часа. Шел Шурик странно: не сутулился, как подобает человеку его промысла, а ступал прямо, и в глазах его стояла такая стеклянная, пугающая ясность, что дворничиха Агафья, мывшая лестницу, выронила тряпку.
— Что там, Шуря? — пискнула она. — Золото-коммунизм?
— Хуже, Агафьюшка, — ответил Шурик голосом, от которого у дворничихи заледенели пятки. — Там я. Только старый. И у меня, представь себе, нет ни одного долгового обязательства. Совсем. Пусто. И квартира трехкомнатная. С видом.
С той ночи переулок стал московской достопримечательностью особого, подпольного толка. После полуночи к заколоченной арке стекались тени. Инженер-горемыка, которому не хватало на чешский гарнитур, шел узнать, накопит ли. Невеста, сомневающаяся в женихе, шла узнать, будет ли бить. Каждый, кто ступал на его булыжники, вымоченные в вечной московской измороси, встречал там собственное будущее.
Оно являлось им не в виде ангела с трубой, а в самом будничном, самом унизительном обличье. Будущее всегда стояло, прислонившись к сырой стене, и смотрело на пришедшего с тихой, всепрощающей брезгливостью.
Молодой поэт, писавший оды кукурузе, увидел там себя — грузного, лысого мужчину в сатиновых нарукавниках, который штамповал на заводе "Красный пролетарий" ручки для эмалированных кастрюль и по вечерам пил одеколон "Гвоздика".
Стареющая прима театра оперетты увидела себя в очереди за синюшной курицей, с кошелкой, из которой торчали серые макароны, и узнала от самой себя, что голос у нее пропадет ровно через два года, на банкете в честь Дня шахтера.
Никто не возвращался счастливым. Будущее, как выяснилось, было лишено всякого полета, оно состояло лишь из тесной обуви, скрипучих диванов и глухой, привычной тоски. Но люди все шли и шли, ибо нет на свете ничего притягательнее, чем заглянуть в замочную скважину собственной смерти.
Так продолжалось до середины декабря. В тот вечер, когда метель мела по Арбату, сдирая с крыш последние лохмотья толя, в переулок шагнул человек, которого в Москве 1957 года не знал никто. Звали его Игнат. Был он высок, нескладен, одет в пальто из странной, не мнущейся ткани, напоминающей рыбью чешую, а на ногах его были ботинки без единого шнурка, смыкающиеся сами собой с тихим резиновым чмоканьем.
Игнат шагнул в переулок. Зеленоватый фонарь моргнул, словно подавившись, и погас.
Вернулся он не через четверть часа, как все, а лишь под утро, когда Пантелеймон Свиридович уже допивал свой третий чайник.
Двор был пуст. Игнат вышел из арки, щурясь на обычный, желтушный свет фонаря. Он постоял, глубоко вдыхая запах угольного дыма и мокрого кирпича, а затем сел прямо на заснеженную скамейку.
Первым его заметил кот. Огромный, помоечный котяра по кличке Иосиф, признанный авторитет окрестных крыш, спрыгнул с подоконника, выгнул спину дугой и зашипел так, что с ветки вяза осыпался иней. Коты, в отличие от людей, чуют хронологический сбой. Иосиф смотрел на Игната не как на чужака, а как на дыру в мироздании, как на неправильно сросшуюся кость.
Затем хлопнула дверь подъезда. Вышел инженер Брунс, возвращавшийся со смены. Он мельком глянул на сидящего, и лицо его, только что бывшее серым от усталости, пошло багровыми пятнами.
— Простите, — просипел Брунс, хватаясь за сердце. — Мы разве знакомы?
Игнат поднял на него глаза. Глаза у него были странного, водянистого цвета, без дна, какие бывают у глубоководных рыб.
— Нет, — ответил он. — Но я вас знаю. Вы в семьдесят втором изобретете клапан для стиральных машин, который решит проблему с вечной ржавчиной. Вас даже в журнал "Техника — молодежи" напечатают. Посмертно, правда. Сердце у вас остановится в очереди за югославской стенкой.
Брунс икнул, перекрестился и, забыв на скамейке авоську с кефиром, боком, боком, нырнул обратно в подъезд.
Новость о том, что из переулка вернулся человек, которого никто не узнает, облетела дом быстрее пожара. К вечеру у арки собралась вся коммуналка. Вышла даже глухая тетя Броня, держа в руках икону Казанской Божьей Матери.
Игнат сидел на той же скамейке. Он не мерз, хотя был без шапки, и снег оседал на его невозможных волосах, не тая.
К нему, ступая тяжело, как каменная баба, подошел Пантелеймон Свиридович. Милиционер был при исполнении, а потому страха не выказывал, лишь челюсть его двигалась, перемалывая невидимую жвачку.
— Документы, гражданин, — буркнул участковый, поигрывая свистком.
Игнат спокойно, без суеты, полез во внутренний карман своего рыбьего пальто. Пантелеймон Свиридович напрягся, ожидая ножа или, на худой конец, антисоветской прокламации.
Но Игнат достал плоскую, гладкую пластину черного стекла. На ней не было ни букв, ни печатей. Лишь на мгновение по стеклу пробежала синяя рябь, и на нем проступило объемное, дышащее изображение самого Пантелеймона. Участковый стоял в странной, ослепительно белой форме с золотыми птицами на погонах, а рядом с ним, держа его под руку, сияла улыбкой молодая красавица, с лицом точеным, как у фарфоровой куклы. И год на картинке стоял — две тысячи двадцать первый.
— Это что ж за филькина грамота? — просипел Свиридович, чувствуя, как земля уходит из-под хромовых сапог. — Фототрюк?
— Это не документ, — сказал Игнат. — Это удостоверение личности. Мое. Я — Игнат. Мне сорок два года. Я родился в две тысячи пятнадцатом.
В толпе, собравшейся у арки, кто-то тоненько, по-бабьи, завыл.
— Как же ты родился, — выдавил участковый, — когда сейчас только пятьдесят седьмой? Твои папка с мамкой, поди, еще в лапту играют.
— Они еще не встретились, — ровно ответил пришелец. — И не встретятся до шестьдесят третьего. Я здесь, потому что переулок ошибся. Он всегда показывал людям их возможное будущее. То, которое случится, если они купят тот шкаф, женятся на той девице или напишут донос на соседа. А я — будущее неизбежное. Я — то, что будет, даже если этот дом завтра снесут, а на его месте выроют котлован. Я — финал. Финал всего этого, — он обвел рукой заснеженный арбатский двор, завешанное бельем, мусорные баки и кривые антенны. — Я из того времени, когда от переулков не останется даже названий.
Коммуналка замерла. Холод, который шел от Игната, был не физическим. Он был смысловым. Одно дело — узнать, что ты умрешь в тесной хрущевке, поперхнувшись тефтелей. Это грустно, но понятно. Это — жизнь. И совсем другое — стоять перед человеком, который является доказательством того, что вся эта жизнь, с ее очередями, спорами на кухнях, первомайскими демонстрациями и верой в светлое завтра — лишь черновик, который кто-то скомкает и выбросит.
— Чего тебе тут надо? — спросил из толпы Шурик Пшено. Голос бывшего карманника дрожал. — Золото? Коммунизм?
— Я пришел за памятью, — сказал Игнат. — Будущему она не нужна, она слишком тяжелая. Мы там ничего не помним. А мне нужно вспомнить, как пахнет этот снег. Как скрипит эта скамейка. Как чувствует себя человек, у которого еще есть завтра.
Он вдруг улыбнулся. Улыбка у него была добрая, но от этой доброты всем захотелось немедленно разбежаться по своим комнатам, запереться на два оборота и накрыться с головой периной.
— У вас очень хрупкое время, — добавил он. — Оно держится на честном слове и на том, что вы все притворяетесь, будто понимаете, что происходит.
Пантелеймон Свиридович, преодолевая свинцовую тяжесть в ногах, шагнул вперед. Долг службы боролся в нем с первобытным ужасом перед невозможным.
— Арестовать бы тебя, — тоскливо сказал он. — За нарушение паспортного режима и появление в общественном месте в виде, порочащем звание советского гражданина. Да только куда тебя вести? В отделение тебя нет. В камеру — не поместишься, там воздух другой.
— Не трудитесь, — кивнул Игнат. — Я сам уйду. Время — вещь эластичная. Как резинка от трусов. Если сильно потянуть, оно лопнет, но если просто отпустить — спружинит обратно.
Он поднялся. Толпа отшатнулась, образовав живой коридор к арке. Даже кот Иосиф, забыв о своем авторитете, прижал уши и пулей взлетел на самую высокую березу.
Игнат сделал шаг в темноту переулка. Зеленоватый свет внутри него вспыхнул в последний раз, осветив его спину.
— Кстати, — не оборачиваясь, бросил он Пантелеймону. — Ты свою стенку югославскую все-таки купишь. В семьдесят четвертом. Она у тебя в коридоре ровно семнадцать лет стоять будет, пока сын ее на дачу не свезет. Так что ты там поаккуратнее с авоськами, не надрывайся.
И он шагнул в щель.
Щель втянула его, как втягивает вода пузырек воздуха. По сырому кирпичу пробежала судорога. Переулок издал звук, похожий на вздох исполинского утопленника, и начал оседать. Камень пошел трещинами, штукатурка посыпалась серым дождем, и прямо на глазах у ошеломленной публики проход начал зарастать. Не закрываться доской, не замуровываться, а именно истлевать, возвращаться в ту первобытную труху, из которой был слеплен. Через минуту на месте переулка была лишь глухая, влажная стена, из которой торчал ржавый крюк для коновязи.
На скамейке осталась лежать лишь черная стеклянная пластина. Пантелеймон Свиридович, крякнув, подошел, поднял ее. Стекло было мертвым, холодным и абсолютно черным. Участковый повертел его в руках, плюнул в сердцах и со всей милицейской дури швырнул в сугроб.
Дом еще долго не мог прийти в себя. В ту ночь никто не спал. Инженер Брунс пил валерьянку, поэт жег в унитазе свои тетради, а невеста, сомкнувшаяся в сомнениях, внезапно разрыдалась и принялась звонить жениху, признаваясь в какой-то старой, детской любви к другому. Переулок, показывавший возможное, исчез, но слова того, кто был неизбежным, отравили воздух. Исчезла сама надежда на то, что завтра можно исправить.
Утром пришел дворник. Он смел с тротуара остатки странной, похожей на пепел штукатурки, вытряхнул из сугроба какую-то черную стекляшку, повертел ее, не нашел в ней проку и бросил в ящик с песком.
А дом продолжил стоять. Он так и стоит там, на старом Арбате, и жильцы в нем по-прежнему меняются. И лишь иногда, глубокой ночью, когда метель особенно яростно бросает снег в окна, кто-то из них просыпается от странного чувства. Ему кажется, что в подворотне на мгновение вспыхнул мертвенно-зеленый свет, пахнуло озоном и далекой, невозможной гарью, и кто-то невидимый прошел мимо двери, тяжело ступая по ступеням, которых нет. И на секунду спящему кажется, что он сам — лишь чей-то тусклый, подслеповатый сон, который видят там, в конце времен, где от великой империи осталась лишь память о запахе мокрого кирпича. Но веки тяжелеют, сон берет свое, и человек проваливается обратно в свое хрупкое, честное, нищее и единственное завтра.


Рецензии