Чёрная магия Сухаревской башни
Именно туда, в этот каменный склеп, куда не заглядывало солнце, был определен молодой архивариус Прохор Ильич Трубников. Был он юношей тщедушным, с шеей тонкой, как у цыпленка, и глазами, вечно воспаленными от книжной пыли. Служил Прохор Ильич в ведомственном хранилище, разбирая бумаги, эвакуированные из сносимых домов. Работа была унылая, мертвая, пахнущая мышами и застарелым казеиновым клеем.
В один из ноябрьских вечеров, когда ледяная крупа секла мутные подвальные оконца, лом прогулялся по сгнившим половицам дальнего угла. Под досками, в липкой московской глине, обнаружился свинцовый ларец. Тяжел он был неестественно, словно набит не бумагами, а могильной землей. Замок истлел от одного лишь прикосновения лома, и крышка со вздохом отошла в сторону.
Внутри, на истлевшем бархате, лежала рукопись. Не книга, сшитая воедино, а именно стопка листов, сшитых дратвой из человечьей жилы. Бумага была не наша, не советская, а плотная, синеватая, голландской выделки, с водяными знаками в виде ухмыляющихся черепов. Чернила, казалось, еще не просохли, хотя по всему выходило, что писали их лет двести назад. И писаны они были не чернилами, а чем-то темным, блестящим, напоминающим спекшуюся кровь.
Прохор Ильич, дрожа не от холода, а от сладкого, запретного трепета, унес находку к себе в каморку, освещенную единственной лампочкой Ильича без абажура. Он зажег керосинку, и тени на стенах заплясали, принимая очертания рогатых бесов.
Первые страницы были пусты. Лишь на титульном листе, выведенная вязью, змеилась надпись: "Именослов. Кого впишу, того к себе заберу".
Трубников хмыкнул. Сказки для темного люда. Сунул рукопись в нижний ящик стола, запер каморку на два оборота и отправился спать в свою комнатенку в коммунальной квартире на Маросейке, где пахло жареной на комбижире картошкой и чужими ссорами.
Ночью он проснулся от звука, похожего на шелест осенних листьев под ногами дворника. Но дворников в три часа ночи не бывает. Звук шел из каморки.
Прохор Ильич, путаясь в кальсонах, бросился обратно. Замок был цел, печать цела. Но когда он выдвинул ящик стола, сердце его ухнуло в ледяную прорубь. На первой странице рукописи, там, где еще вечером было девственное ничто, проступили буквы. Они не были написаны. Они проступили сквозь бумагу, как проступает трупная синева. Буквы сложились в имя: "Савелий, фонарщик".
Трубников перекрестился левой рукой. Имя было ему смутно знакомо. Он бросился в ведомственный архив, вороша пыльные картотеки. И нашел. Савелий Прохоров, смотритель фонарей Сретенского холма. Дата смерти — вчерашнее число. Причина — упал в открытый люк теплотрассы, перелом основания черепа.
Руки архивариуса покрылись липким потом. Он захлопнул папку, вернулся в каморку и уставился на рукопись. Она лежала смирно.
Следующей ночью шелест повторился. Прохор Ильич не спал. Он сидел за столом, вперив воспаленные глаза в свинцовый ларец. В три часа двенадцать минут бумага на столе задышала. Буквы полезли из нее, как дождевые черви после ливня. "Агафья, торговка бубликами".
Трубников метнулся в картотеку актов гражданского состояния. Агафья Лукинишна, палатка у метро "Колхозная". Сгорела заживо. Ночью загорелась керосинка, на которой она грела себе чайник. Сгорела дотла, осталась лишь оплавленная монета в кулаке.
С каждым новым именем, проступавшим на синеватой бумаге, Прохор Ильич чувствовал, как невидимая петля затягивается на его собственной шее. Он пытался сжечь рукопись. Бросил листы в пламя старой буржуйки. Бумага не горела. Она лишь чернела по краям, а написанные имена наливались багровым светом, и по каморке пополз запах горелого мяса. Он пытался залить ее водой — вода скатывалась с букв, не оставляя следа. Он пытался изрезать листы ножницами — сталь тупилась, не оставляя на свинцовой дратве и царапины.
На третью ночь имя было: "Капитан Игнатов, участковый".
Трубников, обезумев от ужаса, выбежал из подвала. Он нашел участковый пункт. Капитан Игнатов сидел за столом, багровый, как вареный рак, и пил чай вприкуску.
— Чего тебе, Трубников? — прохрипел он. — Вид у тебя такой, будто ты самого Брюса в гробу потревожил.
— Не пишите сегодня никаких протоколов, товарищ капитан! — заикаясь, выпалил Прохор. — Бегите! Увольняйтесь! Сожгите форму!
Капитан посмотрел на юношу тяжелым, похмельным взглядом, крякнул и велел санитарам из дурдома, что квартировали по соседству, забрать "белогорячечного".
В ту же ночь капитана Игнатова нашли в его "Москвиче". Машина стояла в гараже, двигатель работал, выхлопная труба была заткнута промасленной ветошью. Лицо капитана было синим, а на столе лежала записка, написанная его же рукой, хотя почерк был чужим, пляшущим: "Ибо сказано: не уснешь, доколе не исполнишь".
Москва пятидесятых не верила в чертовщину. Москва верила в план, в пятилетку, в диалектический материализм. Но страх, древний, липкий, московский страх, полз по переулкам. Он прятался в гулких дворах-колодцах и отражался в черных лужах.
Прохор Ильич понял механику зла. Рукопись не просто предсказывала. Она требовала. Каждое вписанное имя было векселем, который подлежал оплате немедленной, удушающей смертью. И писал эти имена не человек. Писала сама Сухаревская башня, что жила теперь в этом свинцовом ящике, питаясь страхом и чужими жизнями.
Трубников перестал спать. Он сидел в каморке, пил кипяток и ждал. Он знал, что рано или поздно очередь дойдет до него. Он уже видел, как буквы начинают шевелиться на последней чистой странице, подбираясь к его собственному имени.
На седьмую ночь имя было: "Профессор Мякишев, историк".
Прохор Ильич знал этого старика. Мякишев консультировал их архив по старой застройке. Сухонький, благообразный, в круглых очочках, он любил рассуждать о том, что мистики не существует, а есть лишь неизученные физические поля.
Трубников бросился к нему на Остоженку. Он бежал по ночным улицам, пугая редких таксистов. Он ворвался в профессорскую квартиру, благо дверь была не заперта.
Профессор сидел в кабинете. Перед ним на столе лежала точно такая же рукопись.
— А, Прохор Ильич, — спокойно сказал Мякишев, не оборачиваясь. — Я вас ждал. Садитесь. Чайник вот-вот закипит.
— Вы… вы читали? — выдохнул Трубников, оседая на стул.
— Читал, голубчик. И вы читали. А как прочтешь, так уж обратной дороги нет. Это ведь не книга, Прохор Ильич. Это жернов. Башня-то не зря в землю ушла. Ее замуровать хотели, а мы ее выпустили. Она теперь имена собирает. Ей имена для дыхания нужны, как нам с вами кислород.
— Зачем вы мне это показываете?! — закричал Трубников. — Вы следующий! Вы в списке!
— Я не следующий, — усмехнулся профессор, и стекла его очков блеснули в свете лампы. — Я предыдущий.
Он медленно снял очки. Глаза его были абсолютно белыми, слепыми.
— Я нашел ее месяц назад, — продолжил Мякишев своим тихим, лекторским голосом. — Имена шли своим чередом. Я пытался обмануть ее. Я вписывал имена своих врагов, подлецов, доносчиков. Она принимала. Но счет она выставляет не тем, кто вписан, а тому, кто держит перо. Я вписал уже сорок имен. Сорок чужих смертей легло на мою душу. Но башня сыта не была. Она требовала мою. Сегодня ночью она вписала меня.
Профессор встал. Он подошел к окну, за которым кружила метель, так и не ставшая полноценным снегом.
— Я искал вас весь день, Прохор Ильич. Искал, чтобы передать эстафету. Башня не может остаться без смотрителя. Если листы останутся без пригляда, она начнет писать имена подряд. Начнет с нашего переулка, потом возьмется за улицу, за город. Она выпьет Москву до дна, как выпила когда-то Брюсовых солдатиков. Вы молоды. У вас глаза острые. Вы будете хорошим хранителем.
— Я не возьму! — взвыл Трубников. — Я сожгу ее! Я утоплю в Яузе!
— Попробуйте, — равнодушно пожал плечами профессор.
В этот момент в коридоре что-то тяжко ухнуло. Запахло тленом и старой кирпичной пылью. Дверь в кабинет сама собой, без сквозняка, медленно, со скрипом, отворилась. На пороге стояла тьма. Не просто отсутствие света, а густая, осязаемая чернота, имеющая форму человеческой фигуры, но с головой, уходящей в потолок.
Мякишев кивнул ей, как старому знакомому.
— Ну, вот и всё. Именослов не терпит пустоты.
Он шагнул навстречу тьме. И тьма приняла его. Профессор Мякишев не закричал. Он просто осыпался на пол горсткой сухой, серой пыли, той самой пыли, что веками копилась в подвалах Сретенки. Очки его со звоном упали на паркет.
Тьма повернулась к Трубникову. У нее не было лица, но Прохор Ильич почувствовал на себе взгляд — тяжелый, давящий, пересчитывающий все его ребра и мысли.
И тогда архивариус сделал то единственное, что мог. Он не стал бежать. Он бросился к столу, схватил ручку с пером №86, обмакнул ее в остатки остывшего чая — другого чернила не было — и открыл последнюю чистую страницу.
Тьма зашипела, как рассерженная кошка. Воздух в комнате стал густым, его можно было резать ножом. Буквы на соседних страницах начали наливаться кровью, готовые соскочить со своих мест и впиться ему в горло.
Прохор Ильич, зажмурившись, чтобы не видеть своего имени, которое уже начало проступать на бумаге бледной тенью, быстро, лихорадочно, выводя прыгающие буквы, написал наискось, поперек всего листа, единственное слово, которое знал твердо, которое было выжжено в его советском паспорте и комсомольском билете. Он писал его, вкладывая всю свою ничтожную, трепещущую, но живую волю.
Он написал: "НИКТО".
Он бросил ручку.
В каморке повисла тишина. Такая плотная, что зазвенело в ушах. Тьма на пороге замерла. Буквы на страницах рукописи вспыхнули неистовым фиолетовым пламенем, но не сожгли бумагу, а начали сворачиваться, втягиваться обратно в синеву, как напуганные змеи.
Взгляд исчез. Давление на грудь пропало.
Прохор Ильич открыл глаза. На столе лежал свинцовый ларец. Рукопись внутри него была девственно чиста. Ни одного имени. Ни единой царапины.
Трубников, шатаясь, вышел из квартиры профессора. Мякишев исчез, словно его никогда и не было, оставив после себя лишь запах книжной пыли и два круглых стекла на паркете.
Прохор Ильич вернулся в свой подвал. Он не пошел спать. Он сел за свой казенный стол, положил перед собой "Именослов" и достал из ящика толстую амбарную книгу.
Он начал переписывать.
Он сидел так до утра, строча химическим карандашом. Он не вписывал имена прохожих. Он вписывал туда мертвых. Он листал старые кладбищенские реестры, метрические книги позапрошлого века, списки погибших на фронтах. Он вписывал в рукопись тех, кто уже давно истлел, чьи души, казалось бы, давно были вне досягаемости.
Он кормил башню. Кормил осторожно, по ложке в день, чтобы жернова не взвыли от голода. Он давал ей ровно столько имен, сколько нужно было, чтобы она не проснулась окончательно, чтобы не потянулась своим каменным дыханием к живым спинам на Сретенке.
Утром, когда в подвал спустились сослуживцы, они увидели Прохора Ильича. Он сидел, неестественно прямо, глядя в одну точку. На столе перед ним лежала пустая рукопись. А рядом — амбарная книга, исписанная до последней страницы именами тех, кого давно забрала обычная, немагическая земля.
— Что ж вы, Ильич, в покойников-то так вгрызлись? — спросил начальник архива. — Работа работой, но уж больно вид у вас… неживой.
Прохор Ильич медленно повернул голову. Глаза его были сухими и старыми, как пергамент. Он посмотрел на начальника, потом на свинцовый ларец, и губы его, впервые за много дней, тронула странная, кривая усмешка.
— Порядок, — тихо сказал он. — Теперь полный порядок. Больше никто лишний не впишется.
И он снова склонился над пустыми листами, ожидая ночи, когда синеватая бумага снова начнет дышать, чтобы вовремя предложить ей свою плату — мертвую кровь чужой памяти, спасая тем самым живую кровь Москвы. Башня молчала, переваривая дань, и лишь где-то глубоко под Сухаревским холмом, в черной воде забытого коллектора, тихо шевельнулся спрессованный кирпич, словно устраиваясь поудобнее на долгие века.
Свидетельство о публикации №226112100919