Призрачный трамвай Садового кольца

В те баснословные времена, когда Садовое кольцо еще не задыхалось от чада и хрома тысяч железных коробок, а лишь тяжело, по-стариковски вздыхало под их натиском, в Москве завелась одна престранная оказия. Случалось это не в суетный полдень, когда солнце плавит асфальт, и не в час вечерний, когда трудовой люд спешит к своим кастрюлям и телевизорам. Нет, явление сие являлось в глухую, самую черную полночь, когда даже милицейские свистки на перекрестках выдыхаются и умолкают до зари.
По брусчатке и свежему, еще не успевшему потрескаться асфальту вдруг начинал стелиться глухой, утробный звон. Не тот бодрый, жизнерадостный дзинь, каким славятся утренние трудяги, а низкий, утекающий в самую землю гул, словно кто-то ворочает гигантским языком в пустой медной ступе. И из сизого московского тумана, что липнет к фонарям, выползал он. Трамвай.
Был он цвета забытой в подполе, сморщенной антоновки — желто-бурый, с облупившейся краской. Ни номера на лбу, ни маршрутной таблички в окошке. И главное — ни единой живой души в кабине. Двери его с тяжелым, утробным вздохом распахивались сами собой, и всякий прохожий, будь то загулявший студент или припозднившаяся продавщица из "Гастронома", чувствовал неодолимое, сосущее под ложечкой любопытство. Словно кто-то невидимый, но в высшей степени обходительный, приглашал войти, учтиво кланяясь в пустоту.
Внутри пахло не озоном и дешевым табаком, как в обычных вагонах шестьдесят третьего года. Там пахло нафталином, мокрой овчиной, антоновскими яблоками и тем самым сладковатым запахом старой бумаги, что стоит в библиотеках. Скамьи были деревянные, гладкие от тысяч чужих задов, а компостер на поручне выглядел так, словно его ковали еще при царе Горохе. И ни кондуктора, ни вагоновожатого. Лишь медная ручка контроллера сама собой медленно ползет вперед.
Трамвай трогался. И тут начиналось самое потешное.
За окном не мелькали знакомые силуэты высотки на площади Восстания или нового кинотеатра "Россия". За стеклом творилась форменная чертовщина. Вот только что проехали Самотеку, а за окном вдруг — булыжная мостовая, керосиновые фонари, и городовой в длиннополой шинели сонно обходит владения. Пассажир, севший у Красных Ворот, глядит в окно на следующей остановке, а там — сугробы в два человеческих роста, сани, запряженные каурой лошадкой, и вывеска "Трактиръ".
Каждая остановка этого безномерного вагона была дырой во времени. Садовое кольцо оказалось не кольцом вовсе, а гигантской, медленно вращающейся граммофонной пластинкой, на которой иглой служил этот самый призрачный трамвай.
Публика внутри собиралась тоже престранная. Днем-то в трамваях народ простой, крикливый, а тут сидели тихо, как мыши. Старушка в салопе, прижимающая к груди ридикюль, смотрела на парня в нейлоновой рубашке с суеверным ужасом. Тот, в свою очередь, косился на даму в шляпке с вуалью, которая невозмутленно вязала чулок. Никто не спрашивал, когда им выходить. Все знали: сойдешь не на своей остановке — останешься там навсегда, истаешь, как кусок рафинада в стакане горячего чая.
Вести этот фантомный вагон по ночам выпало Степану Лукичу, человеку во всех отношениях положительному, но имевшему одну слабость, за которую его тихо презирал весь парк. Степан Лукич был до смерти, до дрожи в коленях привязан к своей матушке, Агафье Прохоровне. Было ей уже под восемьдесят, ходила она с клюкой, кашляла тяжело, и каждый раз, сдавая смену, Лукич бежал на Шаболовку с авоськой кефира и батоном, чтобы убедиться, что матушка еще дышит.
В ту октябрьскую ночь Лукич задержался в депо. Перебирал шестеренки, вздыхал о пенсии. Вышел за ворота — батюшки! Стоит. Пустой. Звенит.
Лукич был человек партийный, в чудеса не верил, а верил в технику безопасности. Он решил, что это чья-то вредительская выходка или, того хуже, он сам от усталости умом тронулся. Решил пресечь. Подошел к кабине, а там — никого. Только ветер гуляет.
— Эй! — крикнул Лукич в пустоту. — Кто рейс открыл?! Я вам сейчас такой путевой лист выпишу, до Магадана пешком пойдете!
Трамвай в ответ лишь жалобно звякнул. И двери — скрип! — открылись.
И такая тоска взяла Степана Лукича, такая сиротская жалость к самому себе, к своей одинокой жизни промеж железа, что он, крякнув, занес ногу на подножку.
— Ладно, — буркнул он. — До кольца прокачусь и назад. Посмотрим, чья это самодеятельность.
В кабине пахло озоном и горячим маслом, совсем как в его родном вагоне. Лукич положил руки на холодный металл контроллера. Руки сами легли, как родные. Трамвай дернулся и пошел.
Смотрит Лукич в боковое зеркало, а там — салон. И сидят.
Батюшки-светы.
Прямо за его спиной, на месте для инвалидов, сидит женщина. Платок на ней пуховый, знакомая до сердечной боли кофта в мелкий горошек, которую он сам покупал ей на Восьмое марта в универмаге "Москва". Спина прямая, руки на коленях сложены.
Агафья Прохоровна.
Лукич так резко дернул ручку, что вагон взвизгнул.
— Мама? — пискнул он, и голос его, железного человека, дал петуха.
Женщина медленно повернула голову. Лицо у нее было бледное, восковое, какое бывает у покойников после отпевания, но глаза — живые, родные, с той самой лукавинкой в уголках.
— Сиди, Степа, — сказала она голосом тихим, но слышным сквозь грохот колес. — Не верти ручку, чай, не дрова везешь. Неровен час, расплещешь.
Лукич вцепился в контроллер так, что побелели костяшки. Он хотел заорать, хотел перекреститься, хотел выпрыгнуть на ходу в ночную Москву, но ноги его словно вросли в пол кабины, прибитые невидимыми гвоздями.
— Мамаша... вы же... третьего дня... я же вам бульон куриный носил! — залепетал он.
— Бульон твой, Степушка, я съела, — степенно ответила Агафья Прохоровна и поправила платок. — А нынче я, видишь, в гостях. Прокатишь матушку по местам былым? Давно я трамвая не видела, все автобусы да такси. Шум от них, прости господи.
И трамвай пошел.
Первая остановка вынырнула из тумана там, где сейчас стоит памятник Маяковскому. Но не было там никакого памятника. Была там Триумфальная арка, белая, торжественная, и пахло в окно сеном и лошадиным потом.
— Здесь папенька твой, царствие ему небесное, в четырнадцатом году на фронт садился, — сказала мать, глядя в окно. — Вон он, видишь? Вон, в шинели, улыбается. Не признал?
Лукич вгляделся в сумерки за стеклом. И правда — стоит у арки молодой, бравый, усатый. Машет рукой. Лукич зажмурился, затряс головой. Когда открыл глаза — арки не было. Стояла станция метро "Маяковская", залитая неоновым светом, и люди в плащах бежали от дождя.
Трамвай звякнул и покатил дальше.
Следующая остановка — Сухаревская площадь. За окном — гомон, сбитенщики пар из самоваров пускают, лотошники кричат: "Пряники печатные!". И стоит огромный, похожий на пузатый самовар, дом, которого Лукич отродясь не видел.
— А тут, Степа, — вздохнула мать, — мы с тобой в двадцать четвертом на Сухаревке ситцу на платье мне выменивали. Ты еще мальцом был, все за подол прятался. Помнишь тиф-то? Как я тебя выходила?
Лукич смотрел на свои руки, сжимающие контроллер. Руки были старые, в пигментных пятнах, с въевшимся в кожу металлом. А в памяти всплыло другое: жар, темная комната в подвале, и мамино лицо, склонившееся над ним, мокрое полотенце на лбу.
— Езжай, езжай, — подтолкнула его Агафья Прохоровна. — Чего встал? Дорога сама знает, куда везти.
Трамвай нырнул в тоннель времени. За окном замелькали вывески: "Моссельпром", "Торгсин", "Обувь". Лукич вел вагон, не чувствуя ни времени, ни пространства. Он был вагоновожатым мертвых, кондуктором чужой памяти.
Они проехали мимо Курского вокзала, где на перроне стоял эшелон с красными крестами, и мать тихо сказала: "Брат твой, Николай, там. Не ищи его, Степа, не садись, нам дальше".
Они миновали Крымский мост, который был тогда еще деревянным, шатким, и по нему бежали ополченцы с винтовками-трехлинейками.
— А тут мы с отцом твоим в тридцать пятом гуляли. Смотрел он на реку и все говорил: "Глаша, вот заживем, Москва-то какая красавица стала!". Зажили, называется...
Лукич молчал. Он чувствовал, как по щеке, пробиваясь сквозь многолетнюю щетину, ползет горячая, постыдная слеза. Он вел трамвай, а мать сидела за его спиной, и от нее пахло не тленом, а домом. Парным молоком и свежевыстиранным бельем.
Вагон пошел по внешней стороне кольца. Скорость нарастала. Фонари за окном слились в одну сплошную золотую нить.
— Куда мы, мам? — спросил Лукич, хотя уже знал ответ. Сердце его, привыкшее к одышке и валидолу, вдруг забилось ровно и сильно, как в молодости.
— Домой, Степушка, — просто ответила Агафья Прохоровна. — Куда ж еще. Погостила я. Пора. Там отец ждет, чайник поставил. И Николай с вокзала вернулся, стоит, мундир новый одел. Стыдно ему, что без ноги, вот и прячется за колонну. Зови его к столу, Степа.
Трамвай вылетел на мост через Москву-реку. Внизу лежала черная, маслянистая вода. Впереди, прямо по курсу, разгорался свет. Не электрический, желтый и тусклый, а другой — белый, пронзительный, какой бывает только в операционной или в ясный полдень на Троицу.
Лукич отпустил контроллер. Руки больше не держали железо.
— Страшно? — спросила мать, кладя свою холодную, невесомую руку ему на плечо.
— Страшно, мам, — честно признался Лукич. — Бросать тут все страшно. Магазин "Овощи-фрукты" на углу, сменщика моего, Мишку-болтуна, пенсию вот повысили намедни...
— Это все, Степа, декорации, — улыбнулась Агафья Прохоровна. — Игрушки. Ты ж сам говорил, когда на завод устраивался: наше дело железное, вечное. Вот и едем теперь по вечному кольцу.
Свет ударил в лобовое стекло. Вагон задрожал, как натянутая струна, и начал истончаться. Сначала исчезли окна, потом сиденья. Последним, что видел Степан Лукич, было лицо матери. Она больше не была старой или больной. Она была молодой, той самой, из его раннего детства, и смеялась, щурясь от этого невыносимо белого сияния.
Утром путевой обходчик нашел на рельсах у Самотеки пустой трамвай. Двери нараспашку, в кабине никого. На сиденье вагоновожатого лежала авоська, а в ней — две бутылки кефира, одна из которых лопнула от ночного заморозка, да батон за тринадцать копеек, превратившийся в камень.
Трамвай тот отогнали в депо, долго крутили пальцем у виска, списали в утиль и порезали на металл.
Но с тех пор старые москвичи, засидевшиеся в гостях допоздна, нет-нет да и расскажут по секрету: если встать на Садовом ровно в полночь, закрыть глаза и прислушаться, можно услышать, как где-то далеко, за гранью асфальта и бетона, глухо и утробно звенит медный колокол. И скрипят на несмазанных осях колеса, унося по кольцу последнего пассажира к его настоящей, конечной остановке. И если очень повезет, сквозь этот звон можно разобрать тихий, родной голос, который говорит: "Сиди, Степа. Не верти ручку".


Рецензии