Колдун с Патриарших прудов

В ту пятницу, когда майский воздух над Москвой уже густо пах цветущей сиренью и плавящимся асфальтом, над Патриаршими прудами сгустилась особенная, не столичная тишина. Она не была мертвой, нет — она была внимательной, словно сама вода в пруду перестала пускать круги от ленивых уток, а тополя замерли, боясь уронить на брусчатку хотя бы один белый пух.
Старик сидел на той самой скамейке, где, по городскому преданию, некогда беседовали о высоких материях литераторы. Впрочем, на литераторов он походил мало. Был он не то чтобы стар, но согнут временем так, что казался составленным из одних острых углов: острые колени, острый нос, похожий на клюв, и пальцы, длинные, желтоватые, похожие на сухие сучья. Одет он был в потертый чесучовый костюм, который в семьдесят пятом году носили разве что вышедшие в тираж бухгалтеры, а на коленях держал старомодную шляпу-котелок, хотя солнце пекло нещадно.
Первый прохожий, инженер по технике безопасности Пичугин, спешил домой с авоськой, в которой стыдливо пряталась бутылка кефира. Он уже почти миновал скамью, когда старик вдруг ожил. Он не встал, не повысил голоса. Он просто склонил голову набок, и его глаза, выцветшие до цвета застиранной бязи, уставились прямо в переносицу инженеру.
— Желаете, милостивый государь? — прошелестел старик, и звук этот был похож на шуршание старых газет в архиве.
Пичугин, человек сугубо материалистический, член профсоюза и обладатель почетной грамоты, замер. В голове у него что-то щелкнуло, как перегоревшая пробка.
— Чего желаю? — глупо переспросил он, чувствуя, как по спине ползет холодок, не имеющий ничего общего с вечерней прохладой.
— Исполнения, — просто ответил старик. — Одного. Самого заветного. Плата ничтожна. Воспоминание о самом счастливом дне вашей жизни. Всего одно. Вы и не заметите, как оно истает.
Инженер Пичугин хотел было возмутиться, позвать милиционера, которого у входа в паркир всегда стояло двое, но вместо этого услышал собственный голос:
— Хочу, чтобы "Жигули". Копейка. Цвет "коррида". С нуля. Без очереди.
Старик не улыбнулся. Он лишь протянул свою птичью ладонь. Пичугин, сам не понимая зачем, накрыл ее своей. В тот же миг в голове инженера вспыхнуло ослепительное, пахнущее антоновскими яблоками и парным молоком воспоминание: ему пять лет, он сидит на коленях у отца в деревне под Рязанью, и огромная, шершавая отцовская ладонь хлопает его по спине, а сам отец смеется так громко и счастливо, что дрожат листья на яблоне. Вспышка была короткой, но обжигающей.
Старик кивнул. Пичугин отдернул руку, словно обжегся.
— Завтра, у третьего подъезда, — сказал старик в пустоту, потому что инженера Пичугина уже не было. Он бежал к Садовому кольцу, на бегу пытаясь вспомнить, как звали его отца, но в голове было лишь пустое, гулкое место, пахнущее антоновкой.
На следующее утро во двор на Малой Бронной, сигналя так, что сработала сигнализация у соседского "Запорожца", въехала новенькая вишневая "копейка". Пичугин гладил ее горячие бока, но на лице его не было радости. Было лишь глухое, сосущее недоумение. Он точно знал, что всю жизнь мечтал об этой машине, но совершенно не мог вспомнить — почему.
Старика же в ту пятницу видели еще трижды.
Вдове управдома Маргарите Семеновне, высохшей женщине, чей мир сузился до размеров коммунальной кухни, он пообещал вечную молодость и гладкую кожу взамен воспоминания о свадьбе. Маргарита Семеновна, всю жизнь копившая на чешскую люстру, вдруг почувствовала, как разглаживаются морщины на шее. Она пришла домой, долго смотрелась в мутное зеркало над рукомойником, а потом сварила суп. Когда вечером к ней заглянул участковый проверить жалобу на шум, он застал ее гладящей пустую сковородку. На вопрос, где ее муж, скончавшийся три года назад от инфаркта, вдова пожала плечами и сказала, что, кажется, вышел за папиросами. Имя мужа вывалилось из ее головы, как кусок раскрошившегося мела.
Седому скрипачу из оркестра кинотеатра "Повторный фильм" колдун предложил абсолютный слух и место в Большом театре в обмен на память о первом концерте. Скрипач согласился, не раздумывая. Через час он взял в руки свою старую скрипку, и из-под смычка полились звуки такой чистоты, что у дворничихи тети Зины, подметавшей двор, из глаз сами собой брызнули слезы. Скрипач играл божественно. Но когда к нему подошел импресарио, чтобы подписать контракт, музыкант вдруг с ужасом посмотрел на инструмент. Он не помнил, как его зовут. Он не знал, что такое Большой театр. Он вообще забыл, что такое музыка, и с вежливым удивлением принял предложение импресарио пойти работать настройщиком роялей, потому что "там, говорят, тихо".
Слухи о старике ползли по Патриаршим, как тараканы за отставшими обоями. В народе его прозвали Пятничным, ибо появлялся он строго раз в неделю. Милиция, вызванная бдительными старухами, трижды прочесывала сквер. Старик сидел на месте, пил из термоса какую-то бурую бурду и на вопросы лейтенанта отвечал цитатами из бухгалтерских отчетов, после чего лейтенант почему-то начинал плакать и проситься в отпуск в деревню, напрочь забыв, что никакой деревни у него отродясь не было.
К июлю Патриаршие пруды стали напоминать странный, тихий лепрозорий. Соседи перестали здороваться. Вернее, они поднимали глаза, видели знакомое лицо, но не могли извлечь из своих голов имя. Любовь, самая вязкая и сладкая человеческая смола, таяла первой.
В доме номер тридцать два по Малой Бронной жил участковый Иван Захарович, человек кряжистый, пьющий чай исключительно из стакана в подстаканнике и верящий в силу протокола. Его жена, библиотекарь Анна, начала забывать его месяц назад. Сначала она забыла, как он храпит. Потом — как он принес ей с дежурства подмороженную антоновку. А неделю назад она посмотрела на спящего Ивана Захаровича, поправила ему одеяло и подумала: "Какой хороший, одинокий старик. Надо бы завтра занести ему супа".
Иван Захарович сходил с ума. Он знал, что любит эту женщину до боли в зубах, но любовь эта стала беспредметной. Он любил пустоту, облаченную в ситцевый халат. Он начал караулить Пятничного.
В последнюю пятницу июля воздух над прудами дрожал от зноя. Город плавился. Старик сидел на своем месте. Он выглядел еще суше, еще острее. Рядом с ним на скамейке лежала огромная, пухлая книга в черном переплете, похожая на амбарную.
Иван Захарович подошел, тяжело дыша. Пистолет в кобуре казался неподъемным.
— Ну что, нечисть, — просипел участковый. — Доигрался? Весь район мне распустил. Бабы мужей не помнят, мужики — где работают.
Старик медленно поднял на него свои выцветшие глаза.
— Порядок, Иван Захарович, абсолютный. Никто никому не должен. Никто никого не винит. Чистота.
— Какая чистота?! — взревел участковый, хватая старика за ветхий лацкан. — Ты же души вынимаешь! Ты же память воруешь!
— Память — это самая тяжелая ноша, — прошелестел колдун, даже не пытаясь вырваться. — Она тянет на дно. Люди тонут в своих счастливых днях, Иван Захарович. Они смотрят назад, спотыкаются и ломают шеи. Я лишь облегчаю их ношу. Я дарю им чистое, святое "сегодня". Разве не этого хочет ваша власть? Нового человека. Чистого листа.
— Отдай, — прохрипел Захарович. — Все отдай. Мое забирай, а их — верни.
Старик впервые за все время улыбнулся. Это была страшная улыбка, потому что она обнажила не зубы, а лишь темные провалы десен.
— Твое? А что есть твое, служивый? Самое счастливое?
Участковый замер. Он вдруг понял, что не может ответить. Он прожил честную, правильную, но совершенно пустую жизнь. Самым ярким пятном в ней был день, когда ему выдали эту кобуру. Но это не было счастьем. Счастьем было другое. Он вспомнил. Лето сорок шестого. Ему семь лет. Он сидит на берегу точно такого же пруда, но в Тульской области. Мать жива, она смеется, стирает в воде белье, и брызги летят на солнце алмазами. И он, семилетний дурачок, вдруг понимает, что так хорошо, как сейчас, не будет уже никогда.
Воспоминание вспыхнуло с такой силой, что Иван Захарович пошатнулся.
— Вот видишь, — кивнул старик. — Оно у тебя одно. И ты берег его, как скупой рыцарь. Хочешь отдать за них? За этих? Которые завтра же перессорятся из-за очереди в уборную?
— Отдай, — упрямо повторил участковый, чувствуя, как образ матери на берегу начинает тускнеть, покрываться пеплом. — Я приказываю. Я советская власть.
Старик тихо, дребезжаще рассмеялся.
— Ты не власть, Захарович. Ты — память. А власть — это я.
Он медленно, с кряхтением наклонился и поднял свою черную книгу. Раскрыл ее. Страницы были пусты. Старик взял огрызок химического карандаша, послюнил его и занес над листом.
— Хорошо, — сказал он. — По рукам. Твоя память за все их. Но учти, Иван Захарович, свято место пусто не бывает. Когда уходит память о прошлом, приходит нечто иное.
Он резко опустил руку. Караш прочертил по бумаге жирную, черную линию.
В ту же секунду над Патриаршими ударил колокол. Но звонил не храм, которого здесь не было. Зазвенели стекла в домах. Вода в пруду пошла крупной рябью, хотя ветра не было.
Иван Захарович схватился за голову. Боль была невыносимой, словно ему в череп вколачивали гвозди. Он вспомнил все. Он вспомнил имя жены, номер своего участка, запах антоновки, лицо матери на берегу. Он вспомнил все свои счастливые и несчастные дни. Но вместе с ними в его голову хлынуло что-то чужое.
Он увидел мир глазами Маргариты Семеновны — бесконечную череду пустых сковородок. Увидел ужас скрипача, который не понимал, зачем люди дуют в трубы. Увидел тупое, животное счастье инженера Пичугина, который сидел в своей новой "копейке" и жевал ремень безопасности, потому что забыл, что руль нужно крутить.
Воспоминания всего района, лишенные своих хозяев, не вернулись к людям. Они рухнули в одну голову — в голову Ивана Захаровича.
Участковый упал на колени. Его разум, привыкший к протоколам и четким формулировкам, трещал по швам. Он был переполнен чужими поцелуями, чужими детскими снами, чужими страхами перед ОБХСС и чужой любовью к югославским стенкам.
Старик аккуратно закрыл книгу.
— Порядок восстановлен, — сказал он в пустоту. — Теперь они все — никто. А ты — все. Ты помнишь, как они были счастливы. Это тяжелее, чем быть счастливым самому.
Он встал, опираясь на свою клюку, которой секунду назад не было. Поправил котелок. И начал таять. Не в воздухе, нет. Он просто осыпался на раскаленную брусчатку горстью старой, пожелтевшей бумаги, которую тут же подхватил и понес по аллее внезапный, невозможный в июльский зной сквозняк.
К Ивану Захаровичу уже бежали люди. Соседи. Они тормошили его, заглядывали в лицо.
— Захарыч, ты чего? Помочь?
Он поднял на них глаза. Он знал их всех. Помнил имена их матерей, их тайные грешки, их первую любовь и то, как они плакали в детстве, разбив коленку. Он знал о них все.
А они смотрели на него с вежливым, холодным недоумением. Для них этот кряжистый человек в пыльной форме был просто участковым. Соседом. Пустым местом.
— Я… я ваш Иван Захарович, — прошептал он, и из глаз его, впервые за сорок лет службы, хлынули слезы. — Я помню, как вы, Пичугин, в пять лет сидели у отца на коленях…
Пичугин отшатнулся.
— Товарищ милиционер, вы бы отдохнули. Жарко. Я, пожалуй, пойду, у меня машина не заперта.
И они разошлись. Пичугин сел в свою "копейку" и поехал нарезать круги по Садовому, не зная зачем. Маргарита Семеновна вернулась на кухню гладить воздух. Скрипач пошел настраивать рояль в ДК, напевая себе под нос бессмысленную, но очень красивую мелодию, которую он только что выдумал.
А Иван Захарович остался сидеть на раскаленных камнях Патриарших. Он сидел там до самой ночи, обхватив голову руками. Он был единственным хранителем райской памяти целого квартала. Он помнил, кем они были. Он помнил, кого они любили. И эта память, огромная, воющая, невыносимо счастливая и невыносимо горькая, выжигала его изнутри дотла.
С тех пор каждую пятницу, ровно в шесть часов вечера, к скамейке, где сидел Иван Захарович, подходили люди. Они не садились рядом. Они просто стояли и смотрели на него. Они не помнили, почему они это делают. Им казалось, что этот странный, седой, изможденный старик, бормочущий под нос чьи-то имена и даты, охраняет что-то очень важное. Какую-то тишину. Какую-то пустоту, которая гораздо лучше и спокойнее, чем любая, самая счастливая жизнь. И они оставляли у его ног кефир, черствый хлеб или одинокую гвоздику, купленную по дороге, а потом уходили, напрочь забыв, что только что сделали.
А Иван Захарович собирал их дары, кивал пустоте и продолжал нести свою невозможную ваху — быть памятью мира, который добровольно выбрал беспамятство. И в черной книге, лежащей у него на коленях, на самой первой странице, размашистым химическим карандашом было выведено одно только слово: "Ничто".


Рецензии