Сибириум исправленный

Пролог

«Пиковая дама» — это не страшная сказка. Это история о том, как человек пытается обмануть судьбу и погибает от собственного обмана.

Профессор Фаустов говорил это тихо, почти шёпотом, и его голос тонул в дожде за окнами аудитории. Лиза слушала вполуха — она спорила с Марком, который сидел рядом и рисовал на полях конспекта колоду карт. Тройка. Семёрка. Туз. Он обводил их так сильно, что грифель ломался.

Они были соперниками с первого курса журфака. Два упрямых третьекурсника, которые вечно спорили, чья статья лучше, чей заголовок остроумнее, кто первым добежит до деканата с готовым материалом. Марк — самоуверенный, резкий, с вечной усмешкой. Лиза — упрямая, колючая, с тетрадью, исписанной красной ручкой. Они могли кричать друг на друга до хрипоты, а через минуту вместе пить кофе в редакции студенческой газеты. Никто не понимал, как они терпят друг друга. Они и сами не понимали.

А потом была лекция, осенняя, с дождём и «Пиковой дамой». Фаустов рассказывал о Германне, о трёх картах, о старухе-графине, и его голос становился всё тише, а дождь — всё громче. Лиза помнила, как веки потяжелели, как строчки конспекта поплыли. Помнила, как Марк рядом уронил голову на сложенные руки. Помнила, как свет в аудитории стал белым и резким, потом мигнул — и стены поплыли, как акварель на мокрой бумаге.

— Германн ошибся, — успела прошептать Лиза. — Он думал, что карты — это ключ. А карты — это только дверь.

Марк фыркнул. Но не успел ответить.

Пол ушёл из-под ног.

… Они рухнули на ржавый перрон. Над ними висела выцветшая табличка: «Станция Тайга». Вдоль путей горели тыквы — бледно-оранжевые, жутко выглядящие в сплошном тумане. Из темноты доносился скрип колёс поезда.

Лиза вскочила первой. В кармане её куртки лежала колода, которую Марк рисовал на лекции, а она машинально сунула в карман, когда свет мигнул. Пальцы нащупали картон, и три карты как будто обожгли ладонь изнутри — они светились тускло, багрово, как угли в тыкве. Тройка. Семёрка. Туз пик.

Поезд замер. Дверь одного из вагонов медленно, со скрежетом, поползла в сторону. Из темноты проёма сначала показались руки — длинные, в тёмных перчатках, — потом подол платья, и только потом лицо. Женщина с багровыми углями вместо глаз укачивала на руках выдолбленную тыкву. Угли тлели, и в их свете лицо её казалось вырезанным из старой коры.

— Ты принесла карты? — спросила она. Не «здравствуйте», не «кто вы такие». Сразу — «принесла». Как будто ждала.

Лиза почувствовала, как Марк дёрнулся назад.

— Это сон, — выдохнул он, пятясь. — Это просто сон. Мы уснули на лекции. Надо проснуться. Надо…

— Если это страшный сон, — прошептала Лиза, — почему мы видим его вместе?

Она сжала его руку. И в этот момент Марк, не глядя, сунул ей что-то холодное и металлическое — старый дедовский компас, который он всегда носил в кармане и показывал ей в редакции сотню раз, хвастаясь, что тот «не врёт никогда».

Лиза посмотрела на компас. Стрелка бешено крутилась. Потом замерла, указывая на дверь вагона.

— Кто не сядет в поезд — останется здесь навсегда, — прошелестела женщина с углями вместо глаз. — Ваш ход, путники.

Марк ещё раз дёрнулся — назад, к туману, к невидимому перрону, к любой другой стороне, где не было этого поезда. Лиза не отпустила.

— Если мы побежим, — сказала она тихо, — мы не узнаем, как отсюда выбраться.

— А если сядем — может и не выберемся вовсе.

— А если останемся — точно не выберемся.

Они посмотрели друг на друга. Впервые за три года — без спора, без усмешки, без желания доказать, кто прав.

И шагнули в туман.

Дверь тамбура захлопнулась за ними с металлическим лязгом. Поезд тронулся. Лиза прижалась к окну — и на перроне, в белой мгле, увидела неподвижную фигуру. Мужчина в охотничьей куртке, с ружьём за плечом. Он не махал. Не звал. Просто стоял и смотрел, как их поезд уходит в темноту.

А на полу тамбура, у самых её ног, лежала старая выцветшая фотография. На ней они все вместе смеялись на фоне стены с надписью «Факультет журналистики». Лиза подняла её. На обороте, почерком Фаустова, было выведено:

«Уровень 1. Ставка: жизнь».

Поезд набрал скорость.

Игра началась — возможно, задолго до того, как они сели в этот вагон.

Глава первая. Билеты для Дикой Охоты

Поезд мерно качался, убаюкивая пассажиров. Колёса выстукивали по рельсам старинный ритм, от которого дребезжали стёкла в окнах и подрагивали подстаканники на столиках. Внутри плацкартного вагона царила атмосфера, от которой у Лизы сводило зубы. Запах сырой земли и болотной тины смешивался с едким дымом дешёвых сигарет, оседая на языке горьковатым налётом. Свет тусклых лампочек дрожал, отбрасывая на стены длинные, кривые тени, и казалось, что вагон дышит — тяжело, с хрипом, как старое больное животное.

Вдоль узкого прохода вместо привычных торговцев с хрусталём и сувенирами вышагивал снеговик. Вместо головы у него была огромная тыква с вырезанными глазницами, кривым ртом  и горящей свечой внутри, а вместо ног — сучковатые палки, которыми он мерно постукивал по грязному ковру, отсчитывая шаги. Из тыквенной улыбки сочился тусклый оранжевый свет, ложившийся на лица пассажиров зловещими бликами. В руках снеговик бережно нёс поднос с подстаканниками, наполненными ведьминым элем из болотной клюквы. Напиток пузырился и слегка светился в полумраке, испуская пары, отдающие тиной и багульником.

— Эль! Свежий эль из клюквы! — хрипло выкрикивал снеговик, и его голос, казалось, шёл из самой глубины тыквы, из тлеющего там огня. — Кому подкрепиться перед станцией? Эль болотный, эль свежий, эль ночной! Отведайте, господа хорошие, не пожалеете! Клюква собрана на третьей топи, настаивалась под полной луной, заговорилась ведуньей! Пейте — сил наберётесь, а коли не выпьете — пеняйте на себя!

Лиза передёрнула плечами и вжалась в холодную стенку вагона. Металл под её ладонью был ледяным, словно за окном стояла не осенняя ночь, а лютая зима. Она покосилась на Марка — тот сидел рядом, на боковом месте, и его лицо в свете тыквенного фонаря казалось выточенным из воска. Обычная самоуверенность, с которой он привык смотреть на мир, исчезла. Осталась только напряжённая собранность — как у человека, который изо всех сил старается не показать, что ему страшно.

— Что это за место? — прошептала Лиза, стараясь не смотреть на снеговика, который как раз остановился возле соседнего купе и с поклоном предложил эль двум сгорбленным фигурам в тёмных плащах. Фигуры не ответили, но одна из них протянула из-под плаща длинную, неестественно тонкую руку и взяла подстаканник. Из-под капюшона блеснули два зелёных огонька.

— Не знаю, — так же шёпотом отозвался Марк. — Но, кажется, мы в игре. Компас… он всё ещё у меня.

Он сунул руку в карман и нащупал старый, потёртый компас, который материализовался в его ладони на перроне станции Тайга. Стрелка бешено вращалась, словно искала что-то, но не находила. Марк нахмурился.

— Он не показывает на север, — сказал он. — Он совсем ничего не показывает. Просто крутится.

— Может, он должен показать нам выход? — предположила Лиза, но в её голосе не было уверенности. Она оглядела вагон. Пассажиры — а их было человек двадцать, не больше — сидели по своим местам, и никто не разговаривал. Кто-то дремал, уронив голову на сложенные руки; кто-то смотрел в окно, за которым проносилась непроглядная мгла, изредка прорезаемая силуэтами мёртвых деревьев; кто-то — Лиза не сразу это заметила — просто сидел и смотрел в пустоту, и его глаза были пустыми, как у куклы. В углу, у окна, примостилась старуха в платке, которая безостановочно вязала что-то длинное и серое, и спицы в её руках стучали в такт колёсам. А на верхней боковой полке, свесив ноги вниз, сидел мальчик лет десяти в коротких штанах и холщовой рубахе. Он болтал ногами и улыбался, глядя прямо на Лизу. Улыбка у него была слишком широкой для его лица.

— Марк, — тихо позвала Лиза, — ты видишь мальчика наверху?

Марк поднял голову. Мальчик помахал ему рукой и беззвучно засмеялся.

— Вижу, — ответил Марк, и его голос дрогнул. — Только, кажется, он не совсем… живой.

— А снеговик? Он живой?

— Снеговик с тыквенной головой? — Марк криво усмехнулся. — В этом поезде, боюсь, никто не живой. Или все — живые. Смотря что считать жизнью.

Снеговик тем временем приблизился к ним. Его палко-ноги стучали по ковру: тук… тук… тук… Он остановился возле их столика, и свеча внутри тыквы ярко вспыхнула, осветив их лица.

— Господа хорошие! — проскрипел он. — Не желаете ли эльку? Свеженький, болотный, клюквенный! Такой вы нигде не отведаете! Только у нас, только в междумирском экспрессе!

Лиза замотала головой. Марк отрицательно махнул рукой. Снеговик не обиделся — его тыквенная улыбка стала ещё шире.

— А зря, — сказал он, понизив голос до доверительного шёпота. — Эль-то не простой. Кто пьёт — тот видит. Кто видит — тот знает. А кто знает — тот не пропадёт. Ну, как хотите. Только вот что я вам скажу, господа хорошие: скоро контролёр пойдёт. Лихо Одноглазое. Билеты проверять. А у вас, я чую, билетов-то нету.

Он хитро прищурился — вернее, прищурился бы, если бы у него были глаза. А так тыква просто чуть наклонилась набок.

— А без билета Лихо… оно ведь не церемонится. Сразу в Дикую Охоту сдаёт. Или того хуже — себе забирает. Так что, может, эльку? Для храбрости?

— Спасибо, мы не пьём, — сухо ответил Марк.

— Ну-ну, — снеговик пожал плечами — палки под его тулупом дёрнулись. — Хозяин — барин. Только помните: я предупредил.

Он двинулся дальше, выкрикивая своё «эль болотный, эль свежий, эль ночной», и его палко-ноги снова застучали по ковру. Лиза проводила его взглядом и снова вжалась в стенку. Ей вдруг стало очень холодно. Она посмотрела на свои руки — они дрожали.

— Ты слышал? Лихо Одноглазое, — прошептала она. — Это же из сказок. Из тех, которыми нас пугали в детстве.

— Слышал, — отозвался Марк. Он снова полез в карман и сжал компас. Стрелка на секунду замерла, а потом снова завертелась. — И, судя по всему, здесь сказки — это не метафора.

Внезапно движение в вагоне замерло. Лиза это почувствовала раньше, чем увидела: воздух стал вязким, тяжёлым, словно в него добавили воды. Звуки приглушились — стук колёс стал глухим, вязание старухи прекратилось, мальчик на полке замер с открытым ртом. И в этой тишине в конце коридора появилась фигура.

Контролёр — вылитое Лихо Одноглазое — двигался бесшумно, словно плыл над грязным ковром. Высокий, сгорбленный, в длинном чёрном сюртуке, который волочился по полу. Его лицо было вытянутым, серым, как пепел, и на нём выделялся один глаз — злой, колючий, ярко-жёлтый, как у хищной птицы. Вместо второго глаза зияла пустая глазница, и в её глубине тлел багровый огонёк — как уголёк, который вот-вот погаснет. Он выхватывал из темноты лица пассажиров, и те опускали головы, прятали глаза, сжимались в комок. Даже снеговик попятился к тамбуру и прижал поднос к груди.

Лихо остановилось возле первого купе. Его голос, когда он заговорил, прозвучал так, будто кто-то скреб железом по стеклу:

— Ваши билеты. Покажите билеты.

Пассажиры зашевелились. Кто-то протянул ему картонную карточку, кто-то — пожелтевший листок. Лихо брало их своими длинными, костлявыми пальцами, смотрело на просвет, кивало и двигалось дальше. Лиза почувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. Марк сжал её руку под столом.

— Спокойно, — прошептал он. — Что-нибудь придумаем.

Лихо остановилось возле их столика. Оранжевый огонёк в пустой глазнице вспыхнул ярче, осветив бледные лица героев. Жёлтый глаз скользнул по Лизе, потом по Марку, потом снова по Лизе. Уголок серых губ приподнялся в подобии улыбки, обнажив кривые жёлтые зубы.

— Ваши билеты, — просипело Лихо. — Покажите билеты. Билеты, говорю, покажите. Ну, где ваши билеты?

Лиза нервно сглотнула. Во рту пересохло. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов вырвался только хрип. Марк инстинктивно загородил её плечом, и Лихо это заметило. Его единственный глаз сузился.

— Мы… мы потеряли их, — начала Лиза, но контролёр перебил её, оскалившись ещё шире.

— Потеряли? — Лихо шагнуло ближе. Теперь оно нависало над ними, и его сюртук почти касался их колен. От него пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как запах гниющей листвы. — В моём поезде ничего не теряют. В моём поезде теряют только жизни, ха-ха-ха!!!

Оранжевый огонёк в его пустой глазнице вспыхнул так ярко, что Лиза зажмурилась. Из соседнего купе раздался тихий, леденящий душу смех. Лиза обернулась — старуха в платке смотрела на них и улыбалась беззубым ртом. Мальчик на полке хихикал, зажимая рот ладонью. А снеговик в тамбуре сочувственно качал тыквенной головой.

— Без билета вы — безбилетники, — прошипело Лихо. — А безбилетников я сдаю Дикой Охоте. Слышали о такой? Это когда за тобой гонятся всадники из тумана, и у каждого вместо лица — череп с горящими глазами. Они гонят тебя через болота, через бурелом, через мёртвые леса, пока ты не упадёшь. А когда упадёшь — они тебя подхватят и унесут. Куда? А никто не возвращался, чтобы рассказать. Так что, может, у вас всё-таки есть билеты?

— Билетов нет. Но мы можем решить это миром, — ехидно продолжило Лихо, поигрывая фонариком. Он вытащил из кармана сюртука старый железный фонарь с оранжевым стеклом и принялся вертеть его в пальцах. — У нас не коммерческий поезд, а междумирский. Так что и цена у нас особая. Скажите мне то, чего я не знаю. Или отдайте что-то, что вам очень дорого. Решайте, чем готовы заплатить.

Марк судорожно сжал в кармане компас, подаренный игрой. Стрелка бешено вращалась, словно предупреждая об опасности. И он понял, какую цену нужно назвать.

— У нас есть кое-что получше, — выпалил Марк, чувствуя, как в кармане пульсирует холод. — Мы расскажем вам страшную сказку.

Лихо замерло. Огонёк в его глазнице замерцал, выдавая неподдельный интерес. Оно склонило голову набок, и его единственный глаз недоверчиво замерцал.

— Про меня? — спросило оно. — Ну, попробуйте. Если сказка будет плоской, как блин, я раздавлю вас. Если скучной — сотру в порошок. Если лживой — сожру с потрохами. Ну? Я слушаю.

Лиза почувствовала, как холодные пальцы Марка сжали её руку. Он посмотрел на неё, и в его глазах она прочитала отчаянную просьбу: «Помоги». И Лиза поняла — она сделала глубокий вдох, собрала в кулак всю свою храбрость и заговорила.

— Когда-то давно, — начала она, и её голос, сначала дрожащий, постепенно окреп, — Лихо Одноглазое не было чудовищем. Оно было простым проводником на железной дороге. Тогда поезда ходили по расписанию, а не по воле тумана, и пассажиры были обычными людьми — с билетами, с багажом, с мечтами. И проводник этот был молод, красив и честен. Он любил свою работу, любил стук колёс и свист ветра за окном, и больше всего на свете он любил свою маленькую дочку, которая жила на станции Тайга и ждала его возвращения каждую неделю.

Лихо перестало играть фонариком. Огонёк в его глазнице застыл.

— Однажды, — продолжала Лиза, и её голос зазвенел в тишине вагона, — в поезд сели болотные духи. Они ехали без билетов, и проводник попросил их выйти. Духи разозлились. Они напали на него ночью, в тамбуре, и в схватке вырвали ему глаз. Они хотели убить его, но он был сильнее, чем казался. Проводник вырвался и выбросил их из поезда на полном ходу. И можно было бы забыть эту историю, но его рана так и не зажила. Она горела, как уголёк, и в ней поселился болотный огонь. С тех пор проводник стал видеть в темноте — но только плохое. Он видел ложь, видел предательство, видел страх. И люди стали его бояться. Они перестали с ним здороваться, перестали смотреть ему в глаза. А потом случилось самое страшное.

Лиза сделала паузу. Лихо стояло не шевелясь, и только оранжевый огонёк в его пустой глазнице медленно пульсировал, как сердце.

— В ту ночь, — тихо сказала Лиза, — когда проводник был на работе, на станцию Тайга налетела Дикая Охота. Они искали безбилетников — а нашли  маленькую девочку, дочь проводника, которая вышла на перрон встретить отца. Она стояла под фонарём, в белом платьице, и держала в руках бумажный фонарик, который он ей подарил. Дикая Охота забрала её. Когда проводник вернулся, он нашёл только фонарик — раздавленный, с погасшей свечой. И тогда он проклял всё: поезда, рельсы, пассажиров, себя. Он ушёл в болота и стал их частью. Болотные духи приняли его — потому что он уже был наполовину мёртв. Они дали ему новое имя — Лихо Одноглазое — и новую работу: проверять билеты в междумирском поезде. И он согласился. Потому что ему больше нечего было терять.

Лиза замолчала. В вагоне стояла такая тишина, что было слышно, как где-то далеко капает вода. Лихо всё ещё стояло перед ними, и его единственный глаз был устремлён на Лизу. Оранжевый огонёк в пустой глазнице потускнел, стал маленьким, как уголёк в остывающей печи.

— Но у него осталась одна слабость, — добавила Лиза, понизив голос до шёпота. — Он до сих пор любит клюквенный эль. Тот самый, что продаёт снеговик с тыквенной головой. Он покупает его тайком, по ночам, когда никто не видит, и пьёт в одиночестве в своём купе. А ещё… в его пустой глазнице хранится память о дочери. Тот огонёк — это её фонарик. Он горит до сих пор, и Лихо не позволяет ему погаснуть. Потому что пока горит огонёк — жива память. А пока жива память — он ещё человек.

Лихо стояло не шевелясь. Его единственный глаз медленно моргнул. Потом ещё раз. Оранжевый огонёк в пустой глазнице вспыхнул в последний раз — ярко, отчаянно — и погас. На секунду Лиза испугалась, что они перегнули палку. Но тут Лихо заговорило.

— Хватит, — глухо произнесло оно. Голос его больше не скрежетал железом. Он был тихим, усталым, почти человеческим. — Забирайте.

Оно сунуло руку в карман сюртука, вытащило две карты и бросило их на стол перед Лизой и Марком. Это были тройка пик и семёрка пик — потёртые, с загнутыми уголками. На тройке была нарисована чёрная вода и три болотных огонька. На семёрке — семь мёртвых деревьев и месяц над ними.

— Ваши билеты, — сказало Лихо. — Действительны до конечной станции. Не теряйте.

Оно развернулось и молча пошло дальше по вагону. Его сюртук волочился по ковру, и шаги были такими же бесшумными, как раньше. Но что-то изменилось. Оно больше не смотрело на пассажиров. Оно просто шло, и его пустая глазница больше не тлела.

Марк выдохнул — так, словно не дышал целую минуту. Он посмотрел на Лизу с искренним восхищением.

— Ты только что спасла нам жизнь, — прошептал он.

Лиза устало улыбнулась, поправляя растрепавшиеся волосы. Её руки всё ещё дрожали, но внутри разливалось странное тепло.

— Это была хорошая сделка, Марк. Мы не соврали ему. Мы просто напомнили ему, кто он на самом деле. И он отпустил нас.

— Но откуда ты всё это знала? — Марк нахмурился. — Про дочь, про фонарик, про эль…

— Я не знала, — призналась Лиза. — Я просто… почувствовала. Когда он стоял перед нами, я вдруг увидела его — не чудовище, а человека. Уставшего, одинокого, несчастного. И слова пришли сами собой. Наверное, это игра так работает. Даёт подсказки, если ты готов их услышать.

Марк покачал головой.

— Игра или нет, но ты молодец. Я бы так не смог.

— Смог бы, — Лиза улыбнулась. — Ты же придумал про сказку. Я просто продолжила.

Она взяла карты со стола и принялась их рассматривать. Тройка пик — три огонька в чёрной воде. Семёрка пик — семь мёртвых деревьев под луной. На обороте — вензель: переплетённые буквы «С» и «И».

— «Сибириум», — прочитал Марк через её плечо. — Значит, это не просто карты. Это часть игры.

— И, судя по всему, они не только для проверки билетов, — заметила Лиза. — Смотри, на тройке огоньки светятся, а на семёрке — нет. Может, это подсказки?

Марк достал компас. Стрелка больше не вращалась бешено — она замерла, указывая куда-то в сторону тамбура. Туда, куда ушло Лихо.

— Он показывает на следующую станцию, — сказал Марк. — Или на следующее испытание.

Поезд снова набрал скорость, унося их вглубь туманной ночи. За окном блеснула далёкая молния, и в её свете герои увидели, как в соседнем вагоне снова танцует Полуночница с тыквенным плодом в руках. Её силуэт мелькнул в окне — длинный, изогнутый, с багровыми углями вместо глаз. Она улыбнулась им и помахала рукой.

— Она следит за нами, — прошептала Лиза.

— Или подбадривает, — отозвался Марк. — Кто их разберёт, этих междумирских жителей.

Он спрятал компас обратно в карман, но продолжал сжимать его через ткань. Тепло от металла немного успокаивало.

— Что дальше? — спросила Лиза.

— Дальше — станция, — ответил Марк. — Мы же сели в поезд, чтобы куда-то приехать. Надо только понять, куда именно и что нас там ждёт.

— А если там будет ещё хуже?

— Может быть. Но у нас есть билеты. И сказка, которую мы рассказали. И компас. И… — он посмотрел на неё, — мы вместе. В конце концов, мы всегда были соперниками. А теперь, кажется, стали командой.

Лиза фыркнула.

— Не обольщайся. Я всё ещё считаю, что мои статьи лучше твоих.

— А я всё ещё считаю, что твои статьи — это плагиат моих идей, — парировал Марк, и на его лице впервые за вечер появилась знакомая самоуверенная ухмылка.

Они рассмеялись — тихо, чтобы не привлекать внимания, но искренне. Смех немного разрядил обстановку. Даже старуха в платке перестала вязать и посмотрела на них с любопытством. Мальчик на полке зевнул и отвернулся.

А поезд шёл дальше, сквозь туман и тьму, сквозь мёртвые леса и болота, и его колёса выстукивали по рельсам старинный ритм: «Си-би-ри-ум… Си-би-ри-ум…» И где-то впереди, в неизвестности, их уже ждала новая станция — с новыми загадками, новыми опасностями и новыми правилами игры.

Лиза посмотрела на карты в своей руке.

— Марк, — позвала она.

— М?

— А что ты собирался отдать, если бы я не придумала про сказку?

Марк помолчал. Потом честно ответил:

— Не знаю. Наверное, компас. Это единственное, что у меня есть ценного.

— Хорошо, что не пришлось, — сказала Лиза. — Он нам ещё пригодится.

Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Усталость навалилась внезапно, как тяжёлое одеяло. Но она знала: нельзя расслабляться. В этом поезде нельзя спать слишком крепко. Потому что кто знает, что может присниться в междумирском экспрессе.

Где-то в конце вагона снова раздался хриплый голос снеговика:

— Эль! Свежий эль из клюквы! Кому подкрепиться перед станцией?

И его палко-ноги застучали по ковру: тук… тук… тук…

Лиза открыла глаза и посмотрела на Марка.

— Знаешь, — сказала она, — может, всё-таки стоит попробовать этот эль. Для храбрости.

Марк удивлённо поднял бровь. Потом улыбнулся.

— А знаешь, пожалуй. Только если ты первая.

— Договорились.

Они подождали, пока снеговик подойдёт ближе, и Лиза подняла руку.

— Нам два, пожалуйста.

Тыквенная улыбка снеговика стала ещё шире — если это было возможно.

— Вот это дело! — воскликнул он. — Сейчас, господа хорошие, сейчас! Самый свежий, самый болотный, самый ночной!

Он поставил на стол два подстаканника, и клюквенный эль зашипел, запузырился, испуская пары, отдающие тиной и багульником. Лиза взяла свой подстаканник и посмотрела на Марка.

— За «Сибириум», — сказала она.

— За «Сибириум», — отозвался он.

Они выпили. Эль был кисловатым, терпким, с привкусом болотной тины и чего-то ещё — неуловимого, но бодрящего. Лиза почувствовала, как тепло разливается по телу, как уходит напряжение, как страх отступает.

— А неплохо, — признала она.

— Даже очень, — согласился Марк.

Снеговик довольно кивнул — вернее, качнул тыквой — и двинулся дальше, выкрикивая своё «эль болотный, эль свежий, эль ночной». А Лиза и Марк сидели рядом, пили клюквенный эль и смотрели в окно, где за стеклом проносились мёртвые деревья и болотные огоньки, и где-то вдалеке уже виднелись огни следующей станции.

Лиза допила эль и поставила подстаканник на стол. Она чувствовала, что стала сильнее. Не физически — нет. Но внутри появилась какая-то новая уверенность. Она справилась. Они справились.

— Марк, — позвала она.

— Что?

— Спасибо, что загородил меня плечом. Тогда, перед Лихо.

Марк пожал плечами.

— Это было неосознанно. Просто… рефлекс.

— Всё равно спасибо.

Он кивнул и отвернулся, но Лиза заметила, что он улыбается. И эта улыбка была не такой, как обычно — не самоуверенная, не насмешливая. А простая, человеческая. И Лиза подумала, что, может быть, в этом странном поезде, среди болотных духов и тыквенных снеговиков, они с Марком наконец-то перестанут быть заклятыми друзьями-соперниками.

Поезд шёл дальше, сквозь туман и тьму, и его колёса выстукивали: «Си-би-ри-ум… Си-би-ри-ум…»

Игра продолжалась.

Глава вторая. Пиковый туз

Поезд ушёл.

Он не просто уехал — он исчез. Растворился в тумане, как будто его никогда и не было. Только что за спиной Лизы и Марка лязгали сцепки, скрежетали колёса, шипели тормоза — и вот уже тишина. Такая плотная, такая абсолютная, что уши закладывало, как в самолёте. Только далёкий гул уходящего состава, тающий в ночи, как эхо чужого разговора.

Лиза стояла на краю платформы и смотрела вслед поезду, хотя ничего уже не было видно. Только тьма — густая, осязаемая, как болотная вода. Она чувствовала, как холод пробирается под куртку, как сырость оседает на лице, как где-то глубоко внутри просыпается паника — липкая, тошнотворная, с которой невозможно справиться.

— Это всё ты, — сказала она, не поворачивая головы. Голос прозвучал глухо, словно из-под земли. — Ты не мог подождать? Не мог спросить?

Марк молчал. Она слышала, как он переступает с ноги на ногу, как шуршит его куртка, как он судорожно вдыхает холодный воздух. Потом он сказал — тихо, почти шёпотом:

— Я не думал, что так выйдет.

— Ты никогда не думаешь.

Лиза наконец обернулась. В темноте она не видела его лица — только смутный силуэт, сгорбленный, с опущенными плечами. И почему-то от этого силуэта ей стало ещё хуже. Она злилась на него — за то, что он выпил этот эль, за то, что у него не оказалось монет, за то, что из-за него их высадили. Но ещё больше она злилась на себя — за то, что не остановила его. За то, что тоже взяла подстаканник. За то, что поверила, будто в этом поезде можно просто взять и выпить эль, как в обычном вагоне-ресторане.

— Ладно, — сказала она, выдохнув. — Ладно. Что сделано, то сделано. Надо понять, где мы.

Она огляделась. Точнее, попыталась оглядеться — потому что вокруг была только тьма. Абсолютная, беспросветная, без единого проблеска. Ни фонарей, ни окон, ни звёзд на небе. Только чёрный бархат, натянутый на мир, и в этом бархате — они, двое, на пустой платформе.

— Станция «Октябрьская», — прочитал Марк. Лиза обернулась. Он стоял возле таблички — вернее, там, где должна была быть табличка. В темноте угадывался только прямоугольный силуэт на столбе.

— Ты видишь? — спросила она.

— Нет. Но я помню, как она выглядела, когда мы подъезжали. Название было написано старыми буквами. «Станція Октябрьская». И ещё там была вывеска — «Добро пожаловать в посёлок». Только буквы стёрлись.

Лиза поёжилась.

— Добро пожаловать, — повторила она. — Звучит как угроза.

Они стояли на платформе, не решаясь сойти. Внизу, за краем перрона, угадывалась земля — тёмная, чавкающая, живая. Лиза слышала, как что-то шевелится в траве, как шуршат сухие листья, как капает вода с невидимых крыш. Пахло сыростью, гниющей листвой и — откуда-то издалека — жжёной свечой.

— Надо идти, — сказал Марк.

— Куда?

— Не знаю. Но стоять здесь — точно не вариант. Помнишь, что сказала Полуночница? Кто не сядет в поезд — останется здесь навсегда. Мы сошли. Значит, теперь мы должны найти другой способ.

Лиза вспомнила слова Полуночницы — потусторонний голос, тлеющие угли в тыквенном плоде, ленивое укачивание на руках. «Ваш ход, путники». Она тогда не поняла, что это значит. Теперь, кажется, начинала понимать.

— Ладно, — сказала она. — Идём. Но держись рядом.

Она шагнула с платформы первой. Нога утонула в грязи по щиколотку. Лиза выругалась, дёрнула ногу, чуть не потеряла равновесие — и в этот момент почувствовала, как Марк схватил её за руку.

— Осторожно, — сказал он. — Здесь, кажется, рельсы.

Она нащупала ногой металл. Рельсы — холодные, ржавые, уходящие в темноту. Лиза перешагнула через них, и её сапог снова увяз в грязи. За спиной пыхтел Марк, спускаясь с платформы. Он тоже ругнулся, когда грязь чавкнула под его ботинком.

— Куда теперь? — спросил он.

Лиза прислушалась. Где-то слева раздался скрип — протяжный, металлический, как будто кто-то медленно поворачивал огромный ржавый ключ в замке. Потом — стук. Глухой, размеренный, тяжёлый. Как будто что-то большое переступало с лапы на лапу.

— Слышишь? — прошептала она.

— Слышу, — отозвался Марк. Его голос дрогнул.

Скрип повторился. Теперь он был ближе. И к нему добавился новый звук — звонкий, частый, как стук сучковатых палок по деревянному полу. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Размеренный, приближающийся.

— Снеговик, — выдохнула Лиза. — Это он. Это его палки.

— Не может быть, — сказал Марк. — Он остался в поезде.

— Ты уверен?

Марк не ответил. Тук-тук-тук — звук становился громче, ближе, и теперь к нему добавился ещё один: шорох, шуршание, тихое попискивание. Как будто вокруг них собирались маленькие существа — много, десятки, сотни. Лиза чувствовала, как что-то касается её ног — лёгкое, быстрое, шершавое. Она взвизгнула и отпрыгнула, налетев на Марка.

— Что? Что там? — спросил он, хватая её за плечи.

— Не знаю. Что-то в траве. Что-то живое.

Они стояли, прижавшись друг к другу, и слушали. Скрип избушки — а теперь Лиза была уверена, что это именно избушка, потому что скрип сопровождался хрустом брёвен и тяжёлым уханьем — приближался. Стук палок — тоже. А из-за всего этого, откуда-то издалека, доносилась музыка. Странная, дребезжащая, как шарманка, которая играет сама по себе. Карнавальная музыка.

— Нам нужно двигаться, — сказала Лиза. — Стоять на месте — смерть.

— Куда?

— На звук. Музыка — это хоть что-то. Хоть какая-то зацепка.

Она двинулась первой, выставив руки перед собой. Пальцы наткнулись на холодную, покрытую слизью кору — дерево. Лиза обошла его, и её ладонь снова утонула в темноте. Марк шёл следом, держась за её куртку. Она слышала его дыхание — частое, сбивчивое. Он боялся. И от этого ей самой становилось страшнее.

— Здесь скамейка, — сказал вдруг Марк. — Я нащупал. Ржавая.

Лиза остановилась. Они были на перроне — точнее, на другом его конце. Скамейка, старый навес, какие-то ящики. И — шорох. Совсем рядом.

— Анчутки, — прошептал Марк. — Я читал про них. Мелкие черти, болотные. Они без пяты — говорят, у них одна пятка на двоих. И они любят репу. Вырезают на ней рожицы.

— Откуда ты это знаешь?

— Читал. В детстве. У меня была книга сказок — «Русские народные сказки», с иллюстрациями. Анчутки там были нарисованы как маленькие, лохматые, с рожками.

Шорох повторился — ближе. Лиза услышала тихое попискивание, и в этом попискивании ей почудились слова. Она не разобрала, но интонация была насмешливой.

— Они нас не тронут, — сказал Марк, но голос его дрогнул. — Они трусливые. Только пугают.

— А избушка? Она тоже трусливая?

Марк не ответил.

Лиза присела, повела ладонью по земле. Пальцы задели сухие листья, осколок кирпича, обрывок мешковины. И вдруг — гладкий, прохладный прямоугольник. Что-то твёрдое, но не камень. Плоское, как картон. Она подняла его и почувствовала, как в ладони разливается тепло.

Карта вспыхнула.

Мягкий изумрудный свет разогнал тьму на несколько шагов вокруг. Лиза увидела свои руки — грязные, исцарапанные, с обломанным ногтем на указательном пальце. Увидела лицо Марка — бледное, с тёмными кругами под глазами, с прилипшей ко лбу чёлкой. Увидела платформу — старую, разбитую, с лужами на бетоне. И карту.

Это был пиковый туз. Не игральная карта — хотя размер и форма совпадали — а что-то вроде миниатюрной карты местности. На ней был нарисован посёлок: ряды панельных домов, пустырь, поле. И от станции — от того места, где они стояли — тянулась тонкая светящаяся линия. Она изгибалась, петляла между домами, огибала пустырь и уходила к самому краю поля.

— Она светится, — выдохнул Марк. — Светится. Светится и показывает путь. Нам туда.

Лиза смотрела на карту. Линия была яркой, пульсирующей, как артерия. Она манила, обещала выход. И в то же время — что-то в ней настораживало. Слишком гладко, слишком просто. Как будто кто-то — или что-то — специально оставило эту карту здесь, на земле, чтобы они её нашли.

— Это ловушка, — сказала Лиза.

— Может быть, — согласился Марк. — Но у нас нет выбора. Или мы идём по этой линии, или остаёмся здесь и ждём, пока избушка нас раздавит.

Скрип повторился — теперь совсем близко. Лиза обернулась и увидела в свете карты, как из темноты выступают брёвна. Толстые, покрытые мхом, срубленные из вековых деревьев. Избушка. Она разминала свои курьи ножки, переступая с лапы на лапу, и её окна — два тёмных провала — смотрели прямо на них. Дверь была приоткрыта, и из неё пахло холодом и чем-то сладковато-тошнотворным.

— Бежим! — крикнула Лиза. — Бежим! Скорее! Не оглядывайся!

Они побежали. Карта в руке Лизы освещала путь — изумрудный свет выхватывал из темноты кочки, ямы, лужи, обломки кирпича. Марк бежал рядом, тяжело дыша, и его ботинки чавкали по грязи. За спиной слышался скрип избушки, её тяжёлые шаги, хруст ломающихся веток. Анчутки визжали следом, тыча в них кривыми пальцами, и их попискивание превратилось в злобный хохот.

— Свет! — крикнул Марк. — Свет впереди!

Лиза подняла голову. Впереди, сквозь тьму, пробивалось что-то. Не свет — скорее, серое свечение, как будто там, за невидимой чертой, начинался рассвет. Или не рассвет, а просто другое место — менее тёмное, менее страшное.

Они неслись по улицам посёлка. Панельки нависали над ними тёмными громадами, их окна были заколочены досками. Детская площадка промелькнула слева — ржавые качели, сломанная горка, песочница, заросшая бурьяном. Пустырь — справа, с ямами и кучами мусора. Карта вела их точно, не давая сбиться с пути. Лиза чувствовала, как линия пульсирует в её руке, как она тянет их вперёд, как будто сама хочет, чтобы они добрались до конца.

— Ещё немного! — крикнула она. — Ещё чуть-чуть!

Избушка позади взвыла. Это был не скрип — это был рёв, низкий, утробный, от которого задрожала земля. Лиза споткнулась, чуть не упала, но Марк подхватил её под локоть. Анчутки завизжали — теперь в их голосах был не хохот, а ярость. Они бросались им под ноги, пытались схватить за штанины, но Лиза и Марк не останавливались.

Впереди показалось поле. Огромное, окутанное туманом, оно простиралось до самого горизонта. Карта в руке Лизы вспыхнула в последний раз — ярко, отчаянно — и погасла. Линия оборвалась.

— Нам туда! — крикнул Марк, указывая на туман. — В туман! Скорее!

Они вырвались на окраину. Лиза почувствовала, как грязь под ногами сменилась травой — мокрой, холодной, но всё же травой. Они пробежали ещё несколько шагов и остановились, тяжело дыша, согнувшись пополам.

За спиной — тишина. Ни скрипа, ни стука палок, ни визга анчуток. Только отдалённая карнавальная музыка, которая теперь звучала ближе, чем раньше.

Лиза обернулась. Посёлок остался позади — тёмный, притихший, как будто ничего и не было. Избушка стояла на самом краю, у линии, где начиналось поле, и её большие окна не светились. Анчутки попрятались в траве. Только туман, густой и белый, клубился вокруг, отделяя их от прошлого.

— Мы прошли, — выдохнул Марк. — Мы выбрались.

Лиза посмотрела на него. Он стоял, согнувшись, уперев руки в колени, и его лицо было мокрым от пота. Но он улыбался — широко, искренне, как ребёнок.

— Мы выбрались, — повторил он.

Лиза слабо улыбнулась в ответ.

— Игра сделала третий ход, — сказала она. — И на этот раз пиковый туз оказался козырным.

Она сунула руку за пазуху и нащупала карту. Она больше не светилась, но всё ещё была тёплой — как будто внутри неё жил маленький уголёк. Лиза погладила её пальцем и спрятала обратно.

— Что теперь? — спросил Марк.

— Не знаю. Но музыка, кажется, оттуда. — Она махнула рукой в сторону тумана. — Карнавал. Может, там мы найдём ответы.

Марк выпрямился и посмотрел на неё.

— Ты уверена, что это хорошая идея? Карнавал в междумирье — это звучит как приглашение в ловушку.

— А что не звучит как приглашение в ловушку в этом мире? — Лиза пожала плечами. — Мы не можем стоять на месте. Помнишь, что сказала Полуночница? «Кто не сядет в поезд — останется здесь навсегда». Мы сошли с поезда. Значит, у нас есть время, но не бесконечное.

Она посмотрела на поле. Туман был густым, но в нём угадывалось движение — тени, силуэты, огни. И музыка — дребезжащая шарманка, играющая вальс. Странный вальс, с фальшивыми нотами, но всё же вальс.

— Идём, — сказала Лиза. — Но на этот раз — никакого эля.

— Обещаю, — сказал Марк, и в его голосе не было иронии.

Они двинулись в туман. Поле было неровным — кочки, ямы, высокая трава, цепляющаяся за ноги. Но идти было легче, чем по грязи. Лиза чувствовала, как усталость отступает, как силы возвращаются. Карта за пазухой грела, как маленький оберег.

— Марк, — позвала она.

— Что?

— Почему ты выпил этот эль? Ты же слышал, что сказал снеговик. Про монеты.

Марк помолчал. Потом ответил:

— Я не думал, что он попросит деньги. В моём мире — в обычном мире — эль в поезде бесплатный. Или включён в стоимость билета. Я просто… забыл, где мы.

— Ты забыл, — повторила Лиза. — Ты забыл, что мы в междумирье, в игре, в поезде с тыквенными снеговиками и Лихом Одноглазым. Ты просто взял и выпил.

— Да. — Марк вздохнул. — Я знаю, это глупо. Но когда я увидел этот эль — пузырящийся, светящийся, с запахом клюквы — я вдруг почувствовал такую жажду. Как будто я неделю не пил. И все мысли вылетели из головы.

Лиза кивнула. Она понимала. В этом мире всё было слишком ярким, слишком живым — и запахи, и звуки. И соблазны были слишком сильными. Эль, карты, компас — всё это манило, обещало, требовало.

— Больше не пей, — сказала она. — Ничего не пей. Ничего не ешь. Ничего не бери без спроса.

— Договорились.

Они шли ещё несколько минут. Туман становился гуще, но в нём уже угадывались огни — разноцветные, мигающие, как гирлянды. Музыка стала громче, и теперь Лиза различала отдельные инструменты: шарманка, скрипка, что-то духовое — флейта или кларнет. И голоса. Смех. Аплодисменты.

— Карнавал, — прошептала она.

Туман расступился, и они увидели площадь. Огромную, круглую, вымощенную булыжником. В центре стояла карусель — старая, деревянная, с лошадками, которые двигались сами по себе. Вокруг карусели ходили люди — или не люди — в масках и костюмах. Кто-то в плаще с капюшоном, кто-то в платье с кринолином, кто-то в лохмотьях. Играла музыка. Горели фонарики — тыквенные, как на станции Тайга, но здесь их было десятки, сотни, они висели на верёвках, на столбах, на ветках невидимых деревьев.

Лиза почувствовала, как Марк сжал её руку.

— Что теперь? — прошептал он.

— Не знаю, — ответила она. — Но, кажется, мы нашли то, что искали.

Она шагнула вперёд, на площадь, и карта за пазухой снова стала тёплой. Игра сделала третий ход.

Глава третья. Пиковая дама

Карнавал встретил их музыкой, светом и запахом жареных каштанов. Лиза шагнула на площадь первой, и её тут же подхватил вихрь разноцветных юбок, масок и чужих улыбок. Мимо пронеслась женщина в костюме ночи — чёрное платье, усыпанное блёстками, — и на секунду Лизе показалось, что она узнала в ней Полуночницу. Но нет — это была просто маска, просто карнавал, просто игра.

— Держись рядом, — сказал Марк, и его рука легла ей на локоть.

Они шли сквозь толпу, и толпа расступалась перед ними, как вода перед лодкой. Кто-то кланялся, кто-то смеялся, кто-то протягивал им бумажные цветы. Лиза заметила, что у многих масок вместо лиц — тыквы, с вырезанными улыбками. У некоторых — просто белые пятна, как у призраков. А у одной женщины, стоявшей у карусели, лица не было вовсе — только гладкий овал, на котором проступали черты, как на старом фотоснимке.

— Не смотри им в глаза, — прошептал Марк. — Мне кажется, они только этого и ждут.

Лиза отвела взгляд. Они прошли мимо карусели, мимо лотков с сладостями — пряники в форме черепов, леденцы в виде костей, пирожные с тыквенным кремом. Продавцы — всё больше анчутки в передниках — громко зазывали покупателей, но Лиза помнила наказ: ничего не брать, ничего не есть. Она только крепче сжала руку Марка.

В центре площади, на высоком помосте, стояла Полуночница. Её платье развевалось, хотя ветра не было. В руках она держала тыквенный плод, и внутри него тлели багровые угли. Она смотрела прямо на них, и её улыбка становилась всё шире.

— Добро пожаловать на карнавал, — повторила она. — Вы вовремя. Представление только начинается.

— Что это за место? — спросил Марк, останавливаясь в нескольких шагах от помоста. — Что вам от нас нужно?

Полуночница рассмеялась. Смех у неё был странный — как будто где-то далеко били в колокол, и звук доносился через толщу воды.

— Место? Это перекрёсток. Граница. Между тем, что было, и тем, что будет. А нужно мне… — она склонила голову набок, и угли в её глазницах вспыхнули ярче. — Мне нужно, чтобы вы играли. Игра — это единственное, что имеет значение. Пока вы играете — вы живы. Пока вы делаете ходы — вы движетесь. Остановитесь — и карнавал поглотит вас.

Она подняла тыквенный плод, и угли внутри вспыхнули так ярко, что на секунду осветили всю площадь. Лиза зажмурилась. Когда она открыла глаза, Полуночница уже смотрела не на них, а куда-то в сторону, за спины.

— Ваш путь лежит дальше, — сказала она. — Через поле. Через реку. Но помните: чем дальше вы идёте, тем выше ставки. И тем страшнее цена ошибки.

Она сделала жест рукой, и толпа расступилась, открывая проход. За площадью, в тумане, угадывалась тёмная полоса — то ли лес, то ли поле, то ли просто темнота.

— Идите, — сказала Полуночница. — И не оглядывайтесь. Карнавал не любит, когда на него оглядываются.

Марк и Лиза переглянулись. В глазах Марка был страх, но он его тщательно скрывал. Лиза кивнула. Они двинулись к проходу, и толпа смыкалась за ними, как вода. Музыка стала тише, огни — дальше, и вскоре они вышли на окраину площади, где начиналась трава — мокрая, холодная, высокая.

— Ну вот, — сказал Марк, когда они отошли достаточно далеко. — Мы на месте. Или, вернее, на пути.

Лиза обернулась. Карнавал остался позади — островок света в океане тьмы. Он мигал, переливался, манил. Но она помнила слова Полуночницы: не оглядываться. И она отвернулась.

— Идём, — сказала она. — Пока карнавал нас не догнал.

Они шагнули в траву, и трава сомкнулась вокруг них, как вода. Поле началось сразу за площадью — широкое, тёмное, уходящее в бесконечность. Лиза шла, раздвигая стебли руками, и чувствовала, как холодная роса пропитывает её брюки, как грязь налипает на сапоги. Марк шёл рядом, и его компас тихо гудел в кармане — стрелка металась, словно искала что-то.

— Куда он показывает? — спросила Лиза.

— Прямо, — ответил Марк. — Но там… — он запнулся.

— Что там?

— Там вода. Я слышу.

Лиза прислушалась. Действительно — где-то впереди, сквозь шелест травы, пробивался звук. Не журчание ручья, не плеск волн. Что-то глухое, тяжёлое, как дыхание огромного зверя.

Они прошли ещё немного, и трава стала ниже, реже. Земля под ногами сделалась мягкой, вязкой, потом начала проседать. Лиза почувствовала, как сапог уходит в грязь глубже обычного, и схватила Марка за руку.

— Стой. Мы на берегу.

Они остановились. Впереди, в тумане, чернела вода — широкая, неподвижная, без единой ряби. Чёрная река. Она не отражала ни луны, ни звёзд, но совсем не потому, что их не было. Она просто лежала перед ними, как разлитая смола, и от неё тянуло холодом и тиной. Лиза поёжилась. Ей показалось, что вода смотрит на неё — пристально, выжидающе.

— Нам туда? — шёпотом спросил Марк, глядя на компас.

Стрелка указывала прямо на воду. Лиза промолчала. Она почувствовала, как за пазухой, там, где лежала карта пикового туза, становится горячо. Она достала карту — и увидела, что к ней прилипли ещё две. Тройка и семёрка пик. Лиза похолодела, вспомнив поезд, билеты и Лихо Одноглазое. Она не брала их.

— Спрячь, — сказал Марк. — Спрячь скорее. За нами следят.

Он был прав. На опушке леса, откуда они только что вышли, мелькнула тень. Кто-то шёл там, за самой кромкой деревьев, и смотрел на них. Лиза торопливо сунула все три карты обратно за пазуху и застегнула куртку на все пуговицы.

Тень отделилась от деревьев и двинулась к ним. Это был высокий человек в охотничьей куртке, с ружьём за плечом. Он шёл спокойно, уверенно, словно прогуливался по собственному двору. Когда он подошёл ближе, Лиза увидела его лицо — простое, обветренное, с лёгкой усмешкой. Глаза у него были светлые, спокойные, и в них не было ни страха, ни удивления.

— Здорово, городские, — сказал он. — Заблудились?

— Мы ищем дорогу, — ответил Марк, загораживая Лизу плечом. — Вы местный?

— Местный, — кивнул охотник. — Дэн Тес. Денис Тесляков. Егерь здешний. А вы кто будете?

— Марк. Это Лиза. Мы… мы ищем выход из посёлка.

Дэн Тес хмыкнул и оглядел их с головы до ног. Взгляд у него был цепкий, оценивающий. Лиза заметила, как он задержался на её куртке, на том месте, где под тканью лежали карты. Она инстинктивно прижала руку к груди.

— Выход, значит, ищете, — протянул егерь. — Ну-ну. Только тут выход один — через Чёрную реку. А мост давно сгнил. Так что придётся вам со мной идти. Я тут всё знаю.

Он развернулся и пошёл вдоль берега, не оглядываясь. Марк и Лиза переглянулись и двинулись следом. Деваться было некуда.

Они шли молча. Туман сгущался, и вскоре видно стало только на несколько шагов вперёд. Дэн Тес шагал впереди, и его сапоги громко хлюпали по грязи. Лиза слышала, как в темноте кто-то шуршит и хихикает. Анчутки. Они крались за ними по пятам, и их маленькие ножки шлёпали по мокрой земле. Лиза чувствовала, как карты за пазухой нагреваются всё сильнее.

— Долго ещё? — спросил Марк.

— А чего торопиться? — отозвался егерь. — Успеем.

Он остановился и обернулся. Ружьё в его руке превратилось в старинный пистолет, который был направлен на них. Лиза вскрикнула.

— Спокойно, — сказал Дэн Тес. — Не дёргайтесь. Отдайте карты. Я знаю, что они у вас. Все три. Тройка, семёрка, туз.

— Откуда вы… — начал Марк.

— А вот оттуда, — егерь усмехнулся. — Не надо было вам их у Лихо брать. Ты думал, я просто так тут гуляю? Я тебя давно жду, Марк. Или как тебя там… Александр Сергеевич?

Лиза не поняла, что он сказал. Марк вздрогнул, словно его ударили. Лицо его стало белым.

— Что вы такое говорите?

— А то и говорю, что знаю, кто ты, — Дэн Тес шагнул ближе. — Ты — Пушкин. Настоящий. Переродился, только не помнишь ничего. А я тебя ждал. Долго ждал. Мне сказали, что ты придёшь. И что если я тебя убью и карты заберу, то стану кем-то другим. Лучше, чем егерь.

— Вы сумасшедший, — прошептал Марк.

— Может, и сумасшедший. Только пистоль у меня заряжен, и карты мне нужны. Отдай их, Лиза.

Он протянул руку. Лиза отступила на шаг. Карты теперь светились сквозь ткань, и их сияние становилось всё ярче. Дэн Тес выругался и прицелился. Марк рванулся вперёд, заслоняя Лизу. Грянул выстрел — громкий, резкий, как удар хлыста. Марк упал на землю. Кровь медленно растекалась по его груди, пропитывая куртку. Марк посмотрел на Лизу, и в его глазах появилось удивление. Словно он вспомнил что-то очень важное.

— Дантес… — прошептал он. — Опять Дантес и Чёрная речка… Я вспомнил…

Он замолчал. Глаза его остались открытыми, но жизни в них уже не было. Лиза прижала его голову к своей груди и завыла от отчаяния. Это был не крик, не плач — это был вой, низкий, звериный, идущий из самой глубины. Она не помнила, как оказалась на коленях, как прижала его к себе, как её слёзы капали на его лицо. Она не помнила ничего, кроме боли — острой, всепоглощающей, как будто из неё вырвали кусок.

Дэн Тес отбросил пистолет и посмотрел на них обоих с каким-то странным спокойствием.

— Ну вот, — сказал он. — Готово. Теперь я…

Но договорить он не успел — земля под его ногами вздрогнула. Он вдруг, словно в припадке, ударился оземь. Раз. Второй. Третий. С каждым ударом он менялся. После первого удара его простое, обветренное лицо стало другим — бледным, аристократичным, с тонкими губами и холодными глазами. После второго — его одежда превратилась в старинный сюртук, а волосы на голове — в белый парик.

Он поднял голову и громко крикнул:

— Тройка! Семёрка! Туз! — в третий раз ударился о землю и замер.

В этот момент карты за пазухой Лизы вспыхнули так ярко, что осветили всё вокруг. Она выхватила их — и увидела, что пиковый туз изменился. Он больше не был тузом. На карте была изображена женщина с лицом, точь-в-точь похожим на лицо Лизы. Пиковая дама. Лиза смотрела на неё, не в силах пошевелиться.

Из тела Дэн Теса — или уже не его — поднялось белесое облако. Оно медленно плыло вверх, и в его очертаниях Лиза с ужасом узнала профиль. Д’Артаньян. В смысле — Боярский. Облако сняло шляпу, поклонилось и, прокричав: «Тысяча чертей!» — растаяло в воздухе.

Лиза почувствовала, как что-то внутри неё ломается. Она начала смеяться. Сначала тихо, потом всё громче, пока не разразилась гомерическим хохотом. Она вспомнила лекцию на журфаке. Профессор Фаустов, седой, с усталыми глазами, стоял перед аудиторией и говорил о «Пиковой даме». Он рассказывал о Германне, о трёх картах, о старухе-графине. Он говорил о том, что Пушкин написал эту повесть в Болдине, недалеко от станции Октябрьской, осенью, когда был заперт там холерой. Он говорил о том, что Пушкин сам играл в карты и знал цену риску. И ещё он говорил, что «Пиковая дама» — это не просто страшная история. Это история о том, как человек пытается обмануть судьбу и погибает от собственного обмана.

— Пушкин, — прошептала Лиза сквозь смех. — Марк был Пушкиным. А Дэн Тес… он был Дантесом, который убил его на дуэли. История повторилась — он снова его убил. У Чёрной речки…

Она посмотрела на карты. Пиковая дама с её лицом насмешливо улыбалась. Три карты. Тройка, семёрка, дама. Теперь Лиза знала, что это не просто карты. Это был ключ. Оставалось найти замок. Игра сделала новый ход.

Смех стих так же внезапно, как и начался. Лиза посмотрела на тело Марка. Он лежал на земле, и его лицо было спокойным — впервые за всё время их путешествия. Она закрыла ему глаза рукой. Потом встала. Ноги дрожали, но она стояла.

Перед ней лежала Чёрная река, и туман стелился по воде, словно живое существо. Вода не отражала небо — в ней не было ни звёзд, ни луны, только густая, вязкая тьма. Из тумана доносились звуки: тихое пение, мелодичное и печальное, словно кто-то пел древние кельтские баллады на старославянский манер. Голоса были женскими, высокими и протяжными. Лиза вгляделась и увидела на берегу русалок — они сидели на камнях, распустив длинные зелёные волосы, и плели венки из сухой осоки. Они пели о потерянной любви, о разлуке, о холодной воде, которая забирает навсегда.

Лиза подошла ближе. Русалки не обращали на неё внимания — они пели, и их голоса сплетались в один протяжный стон. Одна из них, с волосами цвета тины, подняла голову и посмотрела на Лизу. Глаза у неё были пустые, как у рыбы.

— Иди к воде, — сказала русалка. — Иди к воде, красавица. Мы тебя не тронем. Мы поём для тех, кто уже ушёл. А ты ещё здесь.

Лиза отвернулась. Она посмотрела на реку. Посередине, среди редких льдин, плавал кто-то странный. Водяной — с пылающей тыквой на голове, и его тыква светилась сквозь туман, как зловещий маяк. Водяной подплыл ближе и, улыбаясь широкой беззубой улыбкой, предложил:

— Сыграем в кости, красавица? У меня и кости есть. Заветные. Выиграешь — пропущу. Проиграешь — останешься здесь навсегда.

Лиза покачала головой. Она знала, что играть с водяным нельзя. Он был старый, хитрый, и его кости наверняка были не простыми. Она помнила сказки — водяной всегда выигрывает. Всегда.

— Не буду, — сказала она.

Водяной засмеялся — булькающим, мокрым смехом — и нырнул под воду. На поверхности остались только пузыри.

Лиза стояла на берегу и смотрела на реку. Она не знала, что делать. Марк был мёртв. Карты жгли грудь. Впереди была вода, за спиной — лес, из которого они пришли. А посередине — она, одна, с тремя картами и пиковой дамой, у которой было её лицо.

Из тумана вынырнула лодка. Старая, рассохшаяся, с высокой кормой. На носу стоял старик в рваном тулупе, с длинной седой бородой и глазами, в которых не было зрачков — только белая мгла. Он не греб — лодка двигалась сама, словно её тянула невидимая сила.

— Перевозчик, — прошептала Лиза. — Мне нужно на тот берег.

Старик посмотрел на неё. Его белые глаза не выражали ничего.

— Денег не беру, — прошамкал он. — Не нужны мне твои монеты. Плата другая. Чем заплатишь?

Лиза молчала. Она знала, что от неё требуется. Переход через реку — это всегда рубеж. Переход из мира мёртвых. Инициация. Она посмотрела на тело Марка, лежащее на земле. Он уже заплатил, но воспользоваться не смог. Перевозчик терпеливо ждал решения девушки. Лиза поняла, что ей нужно отдать что-то ещё. Что-то очень ценное.

— Возьми мои воспоминания, — сказала она. — О том, как я любила. О том, как я была счастлива.

Перевозчик кивнул. Он протянул руку, и Лиза почувствовала, как из неё что-то уходит. Тёплое, светлое, живое. Она больше не помнила, как смеялась. Не помнила, как любила. Не помнила, как была счастлива. Осталась гнетущая пустота внутри и три карты в руках.

Лодка тронулась. Русалки запели громче, их голоса слились в один протяжный стон. Водяной с тыквой на голове нырнул под воду, и на поверхности остались только пузыри. Туман сгустился, и Лиза перестала видеть берег. Она стояла в лодке, сжимая карты, и смотрела вперёд. Пиковая дама с её лицом улыбалась. Игра продолжалась.

Глава четвёртая. Железный Верлиока

Лодка ткнулась носом в песок.

Это было так неожиданно, что Лиза пошатнулась и схватилась за борт. Дерево под ладонью оказалось тёплым — живым, как будто лодка только что проснулась. Перевозчик не обернулся. Его белые глаза смотрели вперёд, в туман, и борода шевелилась, словно он что-то шептал — беззвучно, одними губами.

Лиза вышла на берег. Ноги утонули в песке — мелком, сером, холодном, как пепел. Она сделала несколько шагов, потом обернулась.

Реки за спиной не было.

Только туман — густой, неподвижный, словно стена. Он стоял от берега до берега, от горизонта до горизонта, и в нём не было ни просвета, ни звука. Перевозчик исчез. Его лодка растворилась в белой мгле. Лиза осталась одна.

Она посмотрела на свои руки. Три карты — тройка, семёрка и та, что была тузом, а стала Пиковой дамой. Лицо на карте смотрело на неё с лёгкой насмешкой, и уголок губ был приподнят чуть выше, чем у неё.

Лиза поёжилась. Без куртки было холодно. Она посмотрела на себя — джинсы, свитер, кроссовки. Всё, что осталось. И три карты. И память о Марке, лежащем на земле с открытыми глазами.

Она заставила себя не думать об этом. Пока не думать. Потом, когда найдёт выход, когда закончит игру — тогда можно будет вспомнить. Тогда можно будет плакать. А сейчас — идти.

Берег, на который она ступила, был другим. Здесь не было серых панелек и мрачных костров. Здесь вообще не было ничего живого. Трава под ногами была сухой и ломкой, как старая бумага. Она хрустела при каждом шаге, и этот хруст отдавался в ушах громче, чем должен был. Деревья стояли голые, с чёрными стволами, и их ветви тянулись к небу, словно скрюченные пальцы. Небо было серым, без единого просвета, и в нём не было ни солнца, ни луны. Только ровный, тусклый свет, который не давал теней. Всё было плоским, как на старом фотоснимке.

Лиза пошла вперёд. Она не знала, куда идёт, но чувствовала, что должна двигаться. Игра не отпустит её, если она остановится. Карты за пазухой пульсировали — медленно, размеренно, как второе сердце. И Пиковая дама, казалось, следила за ней взглядом. Даже сквозь ткань свитера Лиза чувствовала этот взгляд — пристальный, оценивающий, насмешливый.

Она шла долго. Может быть, час, может быть, два. В этом мире время текло иначе — здесь не было ни часов, ни солнца, ни смены дня и ночи. Только серое небо и сухая трава, которая хрустела под ногами. Иногда Лизе казалось, что она слышит шаги за спиной, но когда оборачивалась — никого не видела. Только туман, который следовал за ней, как живое существо. Он не отставал, не приближался, просто держался на расстоянии нескольких шагов, и в его белой мгле угадывались тени.

Вскоре она вышла на дорогу.

Дорога была вымощена битым кирпичом — красным, обожжённым, с острыми краями. Каждый шаг отдавался глухим стуком, и этот стук эхом уходил вдаль, в серую мглу. По обочинам стояли фонарные столбы — высокие, чугунные, с завитушками на верхушках. Но вместо фонарей на них висели клетки. Железные, ржавые, с толстыми прутьями. В клетках сидели птицы — вороны, сороки, галки. Они молчали. Когда Лиза проходила мимо, они поворачивали головы и провожали её взглядом, но не издавали ни звука. Только глаза — чёрные, блестящие, умные — следили за ней с жадным любопытством.

Лиза старалась не смотреть на них. Она шла по дороге, и клетки тянулись одна за другой, бесконечной чередой. Иногда птицы начинали шевелиться — переступали с лапы на лапу, расправляли крылья, открывали клювы, словно хотели что-то сказать. Но не говорили. Молчали. И от этого молчания Лизе становилось ещё страшнее, чем от любого крика.

— Стой.

Голос раздался так внезапно, что Лиза замерла на месте. Он был низким, спокойным, без угрозы — но в нём была такая сила, что ослушаться было невозможно.

На дороге перед ней стоял человек. Высокий, худой, в длинном чёрном пальто. Лицо у него было бледное, без выражения — как маска. Глаза — пустые, словно два омута, в которых не отражалось ничего. Он стоял неподвижно, и его пальто не шевелилось, хотя ветер — если он здесь был — должен был его трепать.

— Кто ты? — спросила Лиза. Голос у неё дрогнул, но она заставила себя смотреть ему прямо в глаза.

— Тот, кто проверяет, — ответил человек. — Ты перешла реку. Ты заплатила. Теперь ты должна доказать, что имеешь право идти дальше.

— Как доказать?

Человек протянул руку. На его ладони лежали три кости. Такие же, какие предлагал водяной — белые, гладкие, с чёрными точками. Они слабо светились в сером воздухе.

— Сыграй, — сказал он. — Выиграешь — пропущу. Проиграешь — останешься здесь навсегда. Как те в клетках.

Лиза посмотрела на клетки с птицами. Теперь она поняла, что это не птицы. Это те, кто проиграл. Те, кто не смог доказать своё право идти дальше. Они сидели в клетках, и их глаза — человеческие, птичьи, любые — смотрели на неё с тоской и завистью. Они ждали, когда кто-то придёт и освободит их. Или когда кто-то займёт их место.

Лиза сжала карты в руке. Пиковая дама обожгла ей ладонь — не больно, но ощутимо, как укус. Она посмотрела на человека в чёрном пальто.

— Я не буду играть, — сказала она.

Человек склонил голову набок. Его пустые глаза не выражали ничего — ни удивления, ни гнева, ни любопытства.

— Не будешь? — переспросил он. — Почему?

— Потому что я уже заплатила. — Лиза сделала шаг вперёд. — Чужой жизнью. Своими воспоминаниями. Этого достаточно.

— Достаточно? — Человек усмехнулся — или это была просто тень улыбки, скользнувшая по его губам. — Ты думаешь, что достаточно?

Он сделал шаг к ней. Лиза отступила. Её рука сама собой скользнула за пазуху и вытащила карты. Пиковая дама вспыхнула — ярко, ослепительно, белым светом, который разогнал серую мглу на несколько шагов вокруг. Человек в чёрном пальто отшатнулся, закрывая лицо рукой.

— Убери! — прошипел он. — Убери это!

Лиза шагнула вперёд. Свет стал ещё ярче. Человек в чёрном пальто согнулся, словно от боли, и начал таять — медленно, как дым на ветру. Его пальто расползалось, его лицо плавилось, его руки тянулись к Лизе, но не могли дотянуться. Через мгновение его не стало. На дороге осталась только клетка с вороном. Ворон каркнул — громко, радостно — и улетел, растворившись в сером небе.

Лиза опустила карты. Свет погас. Она постояла немного, переводя дыхание, потом пошла дальше. Дорога тянулась вперёд, и клетки с птицами постепенно редели, а потом и вовсе исчезли. Фонарные столбы сменились обычными деревьями — голыми, чёрными, с кривыми ветвями. Кирпичная дорога стала каменной, потом — земляной, потом — просто тропой, протоптанной в сухой траве.

Тропа привела её к мосту.

Мост был старый, каменный, с низкими перилами и трещинами в плитах. Он вёл через пропасть — глубокую, тёмную, без дна. Внизу клубился туман, и оттуда доносились голоса. Лиза заглянула вниз и увидела лица. Много лиц. Они смотрели на неё — бледные, искажённые, с открытыми ртами — и что-то шептали. Она не разобрала слов, но почувствовала, что они зовут её. Зовут вниз. Зовут остаться.

— Иди к нам, — шептали голоса. — Здесь тепло. Здесь спокойно. Здесь нет боли. Иди к нам, Лиза. Иди к нам.

Она отвернулась. Ступила на мост. Камень застонал под её ногами — глубоко, протяжно, как будто мост был живым существом. Но выдержал. Лиза пошла вперёд, стараясь не смотреть вниз, не слушать голоса, не думать о том, что они предлагают.

На середине моста её встретил ещё один человек. На этот раз это была женщина. Старая, сгорбленная, в платке, повязанном по-старушечьи — концами назад. В руках она держала вязание — длинный серый шарф, который тянулся вниз, за перила, в пропасть. Спицы в её руках стучали — мерно, ритмично, как метроном.

— Долго же ты шла, милая, — сказала старуха, не поднимая головы. — Я тебя заждалась.

— Кто вы? — спросила Лиза.

— Я та, кто ждёт, — ответила старуха. — Я та, кто помнит и кто знает. Ты идёшь к Пиковой даме, девочка. Ты идёшь к себе.

Лиза посмотрела на карту в руке. Пиковая дама с её лицом улыбалась.

— Что мне делать? — спросила она.

— Иди, — сказала старуха. — И не оглядывайся. Что бы ты ни услышала, что бы ты ни увидела — не оглядывайся. Поняла?

— Поняла.

— Хорошо. — Старуха наконец подняла голову. У неё было лицо, которое Лиза где-то видела — давно, в детстве, может быть, на старой фотографии. — Иди. И помни: то, что ты ищешь, уже внутри тебя. Ты просто ещё не знаешь об этом.

Лиза кивнула и пошла. За её спиной раздались голоса.

— Лиза! — Голос Марка. Молодой, живой, взволнованный. — Лиза, подожди! Я здесь! Обернись!

Она не обернулась. Сжала карты и шла дальше.

— Доченька! — Голос матери. Тёплый, родной, любимый. — Доченька, вернись! Я так по тебе скучала! Обернись, посмотри на меня!

Лиза закусила губу. Слёзы навернулись на глаза, но она не обернулась.

— Стой, дрянь! — Голос Дэн Теса. Злой, отчаянный. — Ты думаешь, ты уйдёшь? Ты думаешь, ты победила? Я тебя найду! Я тебя везде найду!

Она не обернулась.

Голоса становились громче, умоляли, требовали, плакали. Лиза шла вперёд, и свет Пиковой дамы освещал ей путь. Она так и не оглянулась. Ни разу.

Мост закончился. Лиза ступила на твёрдую землю и обернулась.

За её спиной не было ни моста, ни пропасти, ни старухи. Только туман. Густой, неподвижный, словно стена. И в этом тумане — тишина.

Лиза выдохнула. Она сделала это. Она прошла.

Едва она ступила на мокрую траву, как карта Пиковой дамы за пазухой вспыхнула ослепительным светом и погасла.

Через секунду Лиза стояла на коленях, тяжело дыша. Её руки дрожали. На запястьях и пальцах горели красные полосы. Она посмотрела на них и поняла, что это не просто ожоги. Это следы. Как будто кто-то оставил на ней свой отпечаток.

Игра сделала новый ход.

Лиза подняла голову. Перед ней вырос завод.

Он был огромный — чёрный, ржавый, с трубами, уходящими в серое небо. Из труб валил оранжевый искрящийся дым, в котором мелькали чьи-то тени — быстрые, извивающиеся, как змеи. Завод гудел — низко, утробно, как огромный зверь, который просыпается после долгого сна. Стены его были покрыты копотью и ржавчиной, окна — забиты досками, а ворота — распахнуты, и оттуда тянуло жаром и запахом горелого металла.

Лиза встала. Отряхнула колени. Сунула карты за пазуху — теперь уже без куртки, просто под свитер, к голому телу. Карты были тёплыми, почти горячими, и это тепло немного успокаивало.

Она шагнула к воротам.

Внутри завода было ещё страшнее, чем снаружи. Огромный цех — с высокими потолками, с балками под потолком, с конвейерами, которые тянулись от стены к стене. На конвейерах с лязгом штамповались механические тыквы-роботы. Жестяные бока, горящие прорези глаз, железные челюсти, которые то открывались, то захлопывались с металлическим щелчком. Они двигались по ленте — сотни, тысячи тыкв — и их глаза горели оранжевым огнём, и их челюсти лязгали в унисон, как огромный металлический хор.

Лиза остановилась. Она смотрела на конвейер, и ей казалось, что она сходит с ума. Механические тыквы. Завод, который перерабатывает ночь. Оранжевый дым из труб. Это было слишком — даже для этого мира, даже для этой игры.

Лиза шагнула в цех, и завод вздрогнул, словно почуял её. Механические тыквы на конвейере разом повернули головы. Их горящие глаза уставились на неё — сотни, тысячи глаз. Одна из тыкв сорвалась с ленты и покатилась к ней, лязгая челюстями. Лиза отскочила, и тыква врезалась в станок, рассыпавшись на шестерёнки.

Завод ожил.

Стены загудели. Трубы завыли. Конвейеры ускорились, выбрасывая всё новые и новые тыквы. Лиза побежала — петляя между станками, уворачиваясь от механических челюстей, которые щёлкали у её ног, у её рук, у её лица. Каждый раз, когда её рука касалась металла — поручня, трубы, края стола — железо обжигало или становилось неподъёмно тяжёлым. Она содрала с пояса пряжку, отбросила в сторону туфли и осталась босиком. Бетонный пол оказался холодным и скользким, но это было лучше, чем ожоги.

Она бежала мимо станков, мимо ржавых механизмов, мимо стен, увитых гирляндами сухоцветов — странными, неуместными здесь, среди железа и копоти. Гигантские механизмы штамповали тыквы, и с каждым ударом по цеху разносился лязг, от которого закладывало уши. Лиза зажимала уши руками, но лязг проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости. Он был везде.

Верлиока вырос впереди.

Он преградил проход между цехами — огромный, сколоченный из стальных балок и бетонных плит. Гирлянды сухоцветов вместо волос — оранжевые, жёлтые, багровые — зашевелились, как змеи. Глаза его горели тусклым оранжевым огнём, а руки, сделанные из старых труб, медленно поднимались, словно он собирался схватить её. Его рот — щель в бетонной плите — открылся, и оттуда вырвался гул.

— Куда собралась, девка? — прогудел он. Голос был низкий, скрежещущий, как металл по металлу. — Здесь не пройдёшь. Не пущу. Не пущу!

Лиза не стала слушать. Она нырнула под конвейер, проползла между шестернями — и железо обожгло ей плечо, оставив длинный рубец. Она вскрикнула, но не остановилась. За спиной лязгали челюсти механических тыкв. Одна из них вцепилась в штанину, и Лиза рванулась так, что ткань треснула. Другая попыталась схватить её за руку, но Лиза отдёрнула руку и поползла дальше — между шестернями, между рычагами, между трубами, которые обжигали даже через одежду.

Верлиока взревел. Его стальные ноги застряли между плитами — он рванулся, и гирлянды сухоцветов полетели во все стороны, осыпая пол сухими лепестками. Лиза выскочила из-под конвейера и побежала дальше. Она слышала, как Верлиока выдирает ноги из плит, как скрежещет металл, как лязгают тыквы. Но не оборачивалась.

Она выскочила в следующий цех. Здесь пахло гарью и болотной тиной. Механические тыквы продолжали катиться за ней, но впереди показался просвет — ворота, ведущие наружу. Лиза рванулась к ним.

Один раз она споткнулась о металлический прут, и тот обжёг ей лодыжку. В другой раз её рука задела шестерёнку, и пальцы онемели от боли. Но она не останавливалась. Она бежала — босая, с обожжёнными руками, с разорванной штаниной — и свет Пиковой дамы, пробивающийся сквозь свитер, освещал ей путь.

Последний рывок — и она вылетела наружу.

Завод завыл. Заскрежетал. Но погоня прекратилась. Механические тыквы замерли у ворот, словно невидимая стена остановила их. Их горящие глаза потускнели, челюсти перестали лязгать. Лиза упала на колени, тяжело дыша. Одежда была порвана, плечо обожжено, лодыжка саднила, но она была жива.

Она обернулась и посмотрела на завод — чёрный, ржавый, с трубами, уходящими в серое небо. Дым из труб больше не валил. Завод затих. Как будто выдохся. Как будто понял, что она не сдастся.

Карта Пиковой дамы в её руках слабо светилась. Лиза посмотрела на неё и прошептала:

— Тройка, семёрка, туз. Игра продолжается.

Она поднялась на ноги. Огляделась. Пустырь, на который она выбежала, был пуст — только сухая трава, серое небо и туман вдалеке. Но в этом тумане угадывалось что-то ещё — какое-то движение, какой-то звук. Лиза прислушалась.

Где-то далеко — очень далеко — играла музыка. Не карнавальная, не дребезжащая шарманка. Другая. Тихая, протяжная, печальная. Как будто кто-то пел.

Лиза сунула карты за пазуху и пошла на звук.

Она не знала, что ждёт её впереди. Не знала, сколько ещё испытаний приготовила игра. Но она знала, что не остановится и не сдастся.

Потому что теперь у неё было то, чего не было раньше. Карты, компас и память о Марке. Не только компас. Лиза, девчонка с журфака, которая всегда считала, что её статьи лучше, которая спорила с Марком до хрипоты, которая смеялась над своими страхами, чтобы они не смеялись над ней, - повзрослела на жизнь.

Туман впереди сгустился, и в нём проступили очертания чего-то большого. Лиза прищурилась. Это был дом — старый, деревянный, с резными наличниками и высокой крышей. На крыльце горел фонарь, и его свет был тёплым, жёлтым и живым.

Лиза шагнула к дому. Карты за пазухой потеплели — одобрительно, как будто говорили: «Да. Туда. Правильно».

Она поднялась на крыльцо и постучала.

Дверь открылась.

На пороге стояла женщина. Молодая, красивая, с длинными тёмными волосами и внимательным взглядом. Женщина улыбнулась.

— Здравствуй, — сказала она. — Я тебя ждала.

Лиза смотрела на неё и чувствовала, как что-то внутри неё — что-то, что она потеряла на том берегу, — начинает возвращаться.

— Кто вы? — спросила она.

— Я — это ты, — ответила женщина. — Только старше. И мудрее. Заходи. Нам нужно поговорить.

Лиза шагнула через порог. Дверь за ней закрылась.

Игра сделала новый ход.

Глава пятая. Хозяин Тайги

Дверь за ней закрылась, и Лиза оказалась в комнате, пахнущей сушёными травами и воском. Женщина — та, что назвала себя ею, только старше, — прошла к столу и зажгла ещё одну свечу. Их пламя дрожало, и тени метались по стенам, как испуганные птицы.

— Садись, — сказала женщина, указывая на лавку. — Нам нужно поговорить, пока игра не сделала следующий ход.

Лиза села, не выпуская карт из рук. Пиковая дама слабо светилась сквозь её пальцы.

— Ты хочешь знать, кто я, — сказала женщина. — Я — это ты. Та, какой ты станешь, если пройдёшь до конца. Или та, какой могла бы стать, если бы свернула раньше. В этом мире много таких, как я. Мы — отражения. Мы — те, кто уже сыграл свои партии. Одни выиграли. Другие проиграли. Но все мы остались здесь — в «Сибириуме».

— Значит, выхода нет? — прошептала Лиза.

— Выход есть всегда, — женщина улыбнулась. — Но он не там, где ты его ищешь. Ты думаешь, что должна пройти через горы, через реки, через заводы. А на самом деле ты идёшь через себя. Каждый ход игры — это шаг внутрь. Тройка — это твоя сила. Семёрка — твоя память. А дама — это ты сама. Та, какой ты стала. Та, какой боишься стать. Та, какой хочешь быть.

Она протянула руку и коснулась карты в пальцах Лизы.

— Не бойся её, — сказала она. — Она — не проклятие. Она — ключ. Но чтобы повернуть его, тебе придётся отдать что-то очень дорогое. Не мне. Не Хозяину. Себе. Ты готова?

Лиза посмотрела на неё. На женщину с её лицом, с её глазами, с её усталой улыбкой. И поняла, что готова, хотя и не знала, что именно придётся отдать.

— Да, — сказала она.

Женщина кивнула и сказала — Иди в сторону гор.

Свечи вспыхнули ярче, и комната начала таять — стены, стол, лавка, сама женщина. Осталась только дверь. Лиза шагнула в неё — вышла на пустырь и пошла в сторону видневшихся гор.

Древние скалы, поросшие мхом и кедрачом, уходили в ночное небо. Лиза никогда не видела таких гор — они были похожи на спящих великанов, и в их очертаниях угадывались плечи, головы и склонённые спины. Казалось, что они дышат — медленно, тяжело, в такт с чем-то огромным и невидимым. Ветер, спускавшийся с вершин, пах снегом и хвоей, и в этом запахе было что-то древнее, нечеловеческое.

Пройдя шагов пятьдесят, она почувствовала, как в кармане её джинсов что-то шевельнулось. Лиза запустила туда руку и вытащила репу. Круглую, тёмно-жёлтую, с вырезанными глазами и ртом. Она не помнила, откуда взяла её. Репа появилась сама, словно кто-то положил её туда. В тот же миг в голове Лизы прозвучал голос, глухой и потусторонний:

— Это проклятие Джека. Неси. Не вырони и не потеряй. Не отдавай никому, иначе из игры не выберешься. Не поддавайся на чары и обманы.

Лиза сжала репу в руках. Она была тяжёлой, скользкой от сока, и её было неудобно держать. Пальцы скользили по гладкой кожуре. Лиза переложила репу в левую руку, но та чуть не выскользнула. Она прижала её к груди, и репа упёрлась ей в подбородок.

«Ладно, — подумала Лиза. — Буду нести. Только бы не уронить».

Она пошла вперёд, к горам. Тропа была узкой, каменистой, и Лиза то и дело спотыкалась. Каждый раз, когда она спотыкалась, репа норовила выскользнуть из рук, и Лиза судорожно прижимала её к себе. Она не могла развести руки, не могла схватиться за ветку или опереться о камень. Репа мешала ей на каждом шагу. Камни под ногами были острыми и скользкими от ночной сырости. Лиза шла медленно, осторожно, и всё равно её ноги то и дело соскальзывали. Один раз она поскользнулась на мокром мхе и чуть не упала — репа вырвалась было из рук, но Лиза успела поймать и прижать её к груди, и сердце у неё заколотилось так, что стало больно дышать.

Тропа поднималась всё выше. Горы нависали над ней, и их тёмные силуэты казались огромными. Лиза слышала, как  шумит ветер, скрипят вековые кедры, и где-то далеко падает камень. И ещё она слышала дыхание — глубокое, размеренное, как будто сами горы дышали.

Вскоре тропа привела её к подножию небольшой горы. Здесь, в широком котловане, горел костёр. Он был огромным — из вековых кедров, сложенных шалашом, и пламя поднималось до самых звёзд. Вокруг костра сидели и кружились фигуры. Лиза остановилась.

Это были духи. Духи древних шаманов с бубнами и в меховых одеждах, и духи воинов с копьями и луками. Они кружились в медленном хороводе, и их движения были плавными, словно вода в реке. Их лица были тёмными, как ночь, но в них угадывались черты — носы, скулы, подбородки. Глаза у них были закрыты, и они что-то шептали — беззвучно, одними губами.

А у самого костра, на камне, покрытом шкурой, сидел великан. Его лицо было тёмным, как ночь, а глаза горели, как два уголька. Он был одет в тяжёлый тулуп, расшитый серебряными нитями, и в его руках был посох из резного кедра. На посохе висели бубенцы и ленты, и они тихо звенели, когда он шевелился.

Лиза поняла, что это Хозяин Тайги.

Она сделала шаг вперёд. Хозяин поднял голову и посмотрел на неё. Его глаза вспыхнули ярче.

— Кто это к нам пришёл? — прогудел он. Голос у него был низкий, раскатистый, как гром в горах. — Живая девушка. С репой в руках.

Духи прекратили хоровод и обернулись к Лизе. Их глаза были пустыми, но она почувствовала, что они смотрят.

— Я пришла по игре, — сказала Лиза. — Мне нужно пройти дальше.

— По игре, — Хозяин усмехнулся. — Игра — это хорошо. Игра — это пир. Садись за стол, девушка. Выпей, поешь, ответь на мои вопросы. И тогда я скажу тебе, как выйти.

Он махнул рукой, и перед ним появился стол. Длинный, деревянный, уставленный блюдами. На блюдах была еда: жареные грибы, пареная репа, ягоды, мёд, хлеб. И брага в глиняных кувшинах. Лиза подошла ближе, прижимая репу к груди. Запах еды ударил в нос — тёплый, сытный, живой. Её желудок заурчал, и Лиза поняла, что не ела уже очень давно. Может быть, никогда — в этом мире.

— Садись, — сказал Хозяин.

Лиза села у края стола. Репу она положила на колени, придерживая её одной рукой. Другой рукой она взяла глиняную чашку. Чашка была тёплой, и от неё пахло мёдом и травами.

— Пей, — сказал Хозяин.

Лиза поднесла чашку к губам. Брага пахла мёдом и травами. Она сделала глоток. Напиток обжёг горло, и по телу разлилось тепло. Лиза почувствовала, как её веки тяжелеют. Голова закружилась, и на секунду ей показалось, что она парит над землёй.

— Ешь, — сказал Хозяин.

Лиза взяла кусок хлеба. Он был тёплым и мягким. Она откусила. Вкус был сладким, словно его испекли на меду. Лиза почувствовала, как её охватывает блаженство. Ей захотелось закрыть глаза и забыть обо всём. Забыть про игру, про Марка, про Дэн Теса, про завод, про реку. Просто сидеть здесь, у костра, и есть этот хлеб, и пить эту брагу, и слушать, как поют духи.

Но тут репа на её коленях шевельнулась. Лиза вздрогнула и прижала её крепче. Она вспомнила: «Не поддавайся на чары и обманы».

— Хороша еда, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — А теперь задавай свои вопросы.

Хозяин усмехнулся.

— Первый вопрос, — сказал он. — Что ты несёшь в руках?

— Репу, — сказала Лиза.

— А почему несёшь?

— Потому что она возникла у меня в кармане джинсов, и это проклятие Джека. Если я её выроню, магия пространства меня поглотит.

— Верно, — сказал Хозяин. — Второй вопрос. Что ты видела на своём пути?

Лиза задумалась. Она вспомнила карнавал, анчуток, Лихо, Дэн Теса, завод, Верлиоку. Она вспомнила Марка. Она вспомнила женщину с её лицом, которая сказала, что выход внутри неё.

— Я видела многое, — сказала она. — Я видела жизнь и смерть. Я видела игру и её правила. Я видела, как люди становятся тем, кем они не были.

— Хорошо, — сказал Хозяин. — Третий вопрос. Что ты хочешь?

Лиза вспомнила о картах в кармане джинсов. Тройка, семёрка, туз. Вернее, теперь Пиковая дама с её лицом.

— Я хочу остановить бесконечную ночь, — сказала она. — Я хочу выйти из игры. Мне кажется, что весь заложенный в игре смысл я уже поняла.

Хозяин молчал. Духи вокруг костра замерли.

— Ты ответила на все вопросы, — сказал он наконец. — Но это ещё не всё. Есть последнее испытание. Ты должна отдать мне то, что тебе дорого.

Лиза похолодела. Она вспомнила о картах в кармане. Пиковая дама ярко светилась. Она знала, что если отдаст карту, то потеряет часть себя.

— Я не могу отдать карты, — сказала она.

— А ты и не должна, — сказал Хозяин. — Отдай мне репу.

Лиза посмотрела на репу в руках. Круглую, тёмно-жёлтую, с вырезанными глазами и ртом. Она была тяжёлой, скользкой, неудобной. Но она была её защитой от магии пространства.

— Если я её отдам, — сказала Лиза, — магия пространства меня поглотит.

— Нет, — сказал Хозяин. — Если ты её отдашь мне, проклятие снимется. Но тебе надо сделать выбор между Верой и Опытом. Передача должна быть добровольной.

Лиза стояла и думала. Она вспомнила слова Марка: «Мы не соврали ему. Мы просто напомнили ему, кто он на самом деле». И она поняла, что нужно делать. Она вспомнила женщину с её лицом, которая сказала: «Чтобы повернуть ключ, тебе придётся отдать что-то очень дорогое. Не мне. Не Хозяину. Себе». И Лиза поняла, что репа — это не просто защита. Это её вера. Вера в то, что она справится. Вера в то, что игра закончится. Вера в то, что она выйдет. И чтобы идти дальше, ей нужно отпустить эту веру. Не потерять — отпустить. Добровольно. И тогда опыт, который она получила, станет её новой верой.

Она протянула репу Хозяину. Он взял её своими огромными руками и улыбнулся.

— Ты прошла, — сказал он. — Проклятие снято. Игра сделала новый ход.

Он поднялся с камня и указал посохом на горы.

— Выход там, — сказал он. — За горами есть перевал. Иди к нему. И помни: игра ещё не закончена. Но ты сделала свой правильный ход.

Лиза кивнула и пошла к горам. За её спиной костёр вспыхнул ярче, и духи снова закружились в хороводе. Она слышала, как звенит посох Хозяина, как шелестят их одежды, как шумит пламя. Но не оборачивалась.

Тропа вела вверх, к перевалу. Лиза шла, и с каждым шагом ей становилось легче. Репа больше не оттягивала руки, не мешала идти, не заставляла спотыкаться. Руки были свободны. Она могла схватиться за ветку, опереться о камень, развести их в стороны и почувствовать, как ветер скользит между пальцами.

Она поднималась всё выше. Горы расступались перед ней, и вскоре она вышла на перевал. Здесь было холодно — ветер дул с ледников, и в нём кружились снежинки. Лиза поёжилась, но не остановилась. Она смотрела вперёд.

За перевалом открывалась долина. Широкая, просторная, залитая светом. Не серым, не тусклым — а тёплым, золотым, как на рассвете. В долине стоял город. Настоящий город — с домами, с улицами, с окнами, в которых горел свет. И над городом было небо. Настоящее небо — синее, глубокое, с облаками и звёздами.

Лиза смотрела на него и чувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Она не знала, что это за город. Может быть, тот, из которого она пришла. Может быть, другой. Но это был выход. Настоящий выход.

Она сделала шаг вперёд — и замерла. Потому что услышала голос. Знакомый голос. Голос, который она не слышала уже очень давно.

— Лиза? — сказал голос. — Лиза, это ты?

Она обернулась. На краю перевала стоял Марк. Живой. Невредимый. С компасом в руке и с улыбкой на лице.

— Марк? — выдохнула Лиза. — Но… ты же…

— Я знал, что ты дойдёшь, — сказал он. — Я ждал тебя.

Лиза смотрела на него и не знала, что делать. Радоваться? Плакать? Броситься к нему? Или это очередной обман? Очередные чары?

— Не поддавайся на чары и обманы, — прошептала она.

— Что? — Марк нахмурился. — Лиза, это я. Настоящий. Игра отпустила меня. Я ждал тебя здесь, на перевале. Пойдём со мной. Вниз. Там город. Там выход.

Он протянул руку. Лиза смотрела на его ладонь. Знакомую ладонь. С мозолями от ручки и с царапиной, которую он получил, когда они вместе лазали через забор на заброшенную стройку. Настоящий Марк. Или очень хорошая подделка.

— Докажи, — сказала она.

— Что? — Марк удивился. — Как я могу доказать?

— Скажи что-нибудь. Что-то, что знаю только я.

Марк помолчал. Потом улыбнулся.

— Ты всегда говорила, что твои статьи лучше моих, — сказал он. — Но на самом деле ты боялась, что это не так. Ты боялась, что я пишу лучше. И поэтому спорила. Поэтому злилась. Поэтому старалась изо всех сил. Ты боялась, что я тебя обгоню. И это было не соперничество. Это был страх.

Лиза смотрела на него. Слёзы текли по её щекам. Она не помнила, когда начала плакать.

— Это правда, — прошептала она. — Это правда. Я боялась.

— Я знаю, — сказал Марк. — Я тоже боялся. Боялся, что ты меня обгонишь. Боялся, что ты окажешься лучше. Поэтому спорил. Поэтому злился. Мы оба боялись. И поэтому были соперниками. А не друзьями.

Он сделал шаг к ней.

— Но теперь всё изменилось, — сказал он. — Мы прошли через игру. Мы умерли и возродились. Мы стали другими. И я больше не боюсь. А ты?

Лиза посмотрела на него. На его руку. На его улыбку. На его глаза. И поняла, что верит ему. Не потому, что он сказал что-то особенное, а потому, что он сказал правду. Ту правду, которую она сама боялась признать.

Она взяла его за руку.

— Я тоже больше не боюсь, — сказала она.

Они стояли на перевале, держась за руки, и смотрели вниз, на город. А потом пошли — вместе, вниз, к свету, к выходу, к новой жизни.

Игра сделала новый ход.

Глава шестая. Король Пик

Они шли вниз с перевала, держась за руки, и город в долине становился всё ближе. Золотой свет заливал крыши, и в этом свете было что-то невероятно притягательное — тёплое, живое, настоящее. Лиза чувствовала, как с каждым шагом усталость отступает, как тяжесть, которую она несла на плечах с самого начала игры, становится легче.

— Ты видишь? — прошептал Марк, и его голос звучал так, как будто он боялся спугнуть видение. — Там дома. Там окна. Там люди.

Лиза видела. Город раскинулся внизу — большой, уютный, с узкими улочками и широкими проспектами, с фонарями, которые горели тёплым жёлтым светом, с деревьями, которые шелестели листвой на ветру. Настоящие деревья. С настоящими листьями. Не сухие, не чёрные, не мёртвые.

— Пойдём скорее, — сказала она, и они ускорили шаг.

Тропа спускалась зигзагом, огибая скалы, и с каждым поворотом город становился всё ближе. Лиза уже различала отдельные здания — высокие, с черепичными крышами, с балконами, с цветами в горшках на подоконниках. Она слышала звуки — где-то играла музыка, где-то смеялись дети, где-то лаяла собака. Обычные звуки. Живые.

Но чем ближе они подходили, тем сильнее Лизу охватывало странное чувство. Что-то было не так. Что-то в этом городе было слишком правильным, слишком идеальным. Как на картинке. Как на декорации.

— Марк, — позвала она, останавливаясь. — Подожди.

Он обернулся. Его лицо было счастливым, расслабленным — впервые за всё время их путешествия.

— Что такое?

— Ты не чувствуешь? Что-то не так.

Марк прислушался. Присмотрелся. Потом пожал плечами.

— Я ничего не чувствую. Всё хорошо. Мы почти дома.

Лиза посмотрела на город. На дома. На окна. На людей, которые ходили по улицам — маленькие фигурки, которые двигались размеренно, плавно, как марионетки. И тут она увидела: у одного из домов стояла женщина и поливала цветы. Она поднимала лейку, наклоняла её, опускала, снова поднимала. Одно и то же движение. Снова и снова. Как заведённая.

— Марк, — сказала Лиза, и её голос дрогнул. — Посмотри на неё. На женщину с лейкой.

Марк посмотрел. И его лицо изменилось.

— Она… она повторяет одно и то же.

— Это не город, — прошептала Лиза. — Это декорация. Ещё одна ловушка.

Они стояли на тропе, и город внизу переливался золотым светом, и люди в нём двигались, как марионетки, и дома стояли, как нарисованные, и деревья шелестели листвой, которая не падала.

— Что нам делать? — спросил Марк.

Лиза не ответила. Она смотрела на город и думала. Игра не отпускала их. Игра не хотела, чтобы они вышли. Игра предлагала им новый соблазн — тихую, спокойную жизнь в идеальном городе, где всё правильно, где всё хорошо, где нет боли и страха. Но это была ложь. Ещё одна ложь.

— Нам нужно идти дальше, — сказала она. — Не в город. Мимо. Через.

— Но куда? За городом — только туман.

— Значит, через туман.

Они свернули с тропы и пошли в обход города. Скалы сомкнулись вокруг них, и золотой свет остался позади. Впереди снова был туман — густой, белый, неподвижный. Лиза шагнула в него первой, и туман сомкнулся вокруг неё, как вода.

Они шли долго. Может быть, час, может быть, два. В тумане не было ни времени, ни пространства — только белая мгла и шаги. Лиза держала Марка за руку и чувствовала, как его пальцы сжимают её ладонь — крепко, надёжно, как будто он боялся, что она исчезнет.

А потом туман расступился.

Они стояли на перроне. Знакомом перроне — с бетонными плитами, с навесом, с фонарями, которые горели тусклым жёлтым светом. На табличке было написано: «Станция Тайга».

— Мы вернулись, — выдохнул Марк. — Мы вернулись туда, откуда начали.

Лиза посмотрела на перрон. Он был пуст. Ни снеговика с тыквенной головой, ни Лихо Одноглазого, ни Полуночницы. Только они — двое — и тишина.

А потом из тумана показался поезд.

Он был другим. Не междумирский экспресс с плацкартным вагоном и запахом тины. Это был обычный поезд — современный, чистый, с большими окнами и мягкими сиденьями. Он мягко затормозил у перрона, и двери открылись сами.

— Нам туда? — спросил Марк.

Лиза посмотрела на поезд. На его тёплый свет. На его чистые окна. На его двери, которые были открыты, как приглашение.

— Кажется, да, — сказала она. — Игра не отпустит нас, пока мы не сядем.

Они вошли в вагон. Внутри было тепло и уютно. Пахло кофе и свежими булочками. На сиденьях лежали подушки, на столах стояли лампы с мягким светом. Лиза и Марк сели у окна, и двери закрылись за ними.

Поезд тронулся.

Он шёл ровно, и стук колёс отдавался в висках, как удары метронома. За окном не было ни ночи, ни утра — только густое, как молоко, марево, которое липло к стеклу и пульсировало, словно живое. Лиза сидела у окна, прижимая к груди потрёпанную колоду карт. На её лице отражалась дикая, животная усталость. Марк сидел напротив. Его взгляд был взглядом человека, который только что родился: чистый, пустой, но любящий. Он смотрел только на неё.

— Я не помню, как выглядит мой дом, — сказал он тихо. — Я не помню своего имени. Я помню только, как ты плакала над моим телом. И как тебе было страшно. Но теперь всё хорошо. Мы едем домой.

Лиза посмотрела на него. Её глаза наполнились слезами. Она протянула руку и коснулась его щеки. Он подался к её ладони, как прирученный зверь.

— Ты помнишь, как мы спорили? — спросила она. — Как мы кричали друг на друга в редакции?

Марк нахмурился. Потом его лицо прояснилось.

— Смутно. Как сквозь туман. Я помню, что ты была… яркой. Как солнце. И я всегда хотел быть рядом. Даже когда злился.

Лиза улыбнулась сквозь слёзы.

— Я тоже. Я тоже хотела быть рядом. Даже когда злилась.

Они сидели молча, Лиза смотрела на карты в руках. Тройка, семёрка, Пиковая дама. Она не знала, что они означают теперь, когда игра, казалось, закончилась. Может быть, это просто карты. Может быть, просто память.

Дверь купе с грохотом открылась.

В проёме стоял Хозяин Тайги. На нём был строгий костюм-тройка, очки в роговой оправе и старомодный портфель. Он выглядел как университетский профессор. Он даже пах ментолом и старыми книгами.

— Прошу прощения, что прерываю ваш… медовый месяц, — сказал он мягко, почти извиняясь. — Но у меня к вам один-единственный вопрос.

Марк вскочил, заслоняя Лизу.

— Мы прошли вашу игру! Оставьте нас в покое!

Хозяин вздохнул. Он поправил очки и достал из портфеля плотную папку.

— В этом-то и проблема, мой юный друг. Вы собрали не те карты. Вы собрали карты, которые игра вам подбрасывала. Но чтобы выйти, нужны те, что вы принесли с собой из внешнего мира.

Лиза в ужасе посмотрела на Хозяина Тайги.

— О чём вы говорите? У нас ничего не было. Мы пришли в игру с пустыми руками.

Хозяин улыбнулся. Его улыбка была похожа на трещину во льду.

— Не с пустыми. Вы пришли с воспоминаниями. С чувствами. С прошлым. Я — Хозяин Тайги. Но в вашем мире у меня тоже есть имя. Меня зовут Дмитрий Сергеевич Фаустов. Профессор журфака.

Лиза замерла. Её лицо побледнело.

— Это… бред. Вы — игра. Вы — монстр из тумана.

— Игра — это лишь декорация, Лиза. Способ заставить вас работать. Я не могу просто так взять и воскресить человека — это против правил мироздания. Но я могу дать вам иллюзию выбора. Это тело дышит. Оно улыбается. Но это не Марк. Это голем. Кукла, слепленная из вашей вины и магии Самайна. У него нет души. Только инстинкты. Он любит вас, потому что вы его создали. Но он — пустой сосуд.

Марк посмотрел на свои руки. Он сжал и разжал кулаки. На его лице была растерянность.

— Я… я не настоящий?

— Заткнитесь! — крикнула Лиза. — Оба заткнитесь! Вы лжёте! Это ваш последний ход! Вы хотите, чтобы я сдалась!

Фаустов покачал головой. Он достал из портфеля ещё один предмет. Это была старая, выцветшая фотография. На ней — группа студентов. Лиза, Марк, Дэн Тес — без ружья, просто парень в кепке, — и сам Фаустов. Они смеялись. Позади них была стена с надписью: «Факультет журналистики».

— Вы попали в игру не в редакции. Вы попали в неё на лекции. Вы уснули. Мы все уснули. Вы, Марк, я… Я был вашим преподавателем. Я читал вам «Пиковую даму». А вы, Марк, были моим лучшим студентом. Вы писали курсовую о том, как Пушкин убил своего героя ради идеи. А ты, Лиза, ты писала о том, что Германн — это не злодей. Это жертва. Ты утверждала, что он не сошёл с ума. Он просто понял, что реальность — это тоже игра. Игра с фатальным концом.

Лиза отступила. Ужас на её лице сменился озарением.

— В моей игре каждый получает роль. Ты, Лиза, стала Пиковой Дамой. Не потому, что ты злая. А потому, что ты готова продать душу за воскрешение. Марка убили в игре. Но я дал тебе шанс. И ты сделала свой выбор.

Фаустов достал из портфеля последнюю карту. Он положил её на стол между ними. Это был Король Пик. На карте был изображён профиль Марка.

— Если ты оставишь Марка здесь и вернёшься одна — он будет жить в игре вечно. Он не будет помнить тебя. Но он будет счастлив в своём неведении. Если ты вернёшься с ним — он умрёт, как только пересечёт порог аудитории.

Марк посмотрел на Лизу. В его глазах не было страха. Только любовь и странная покорность судьбе.

— Не оставляй меня здесь. Я не хочу быть куклой. Я хочу помнить, что ты была рядом, пусть и ценой жизни.

Лиза подняла на него глаза. По её щеке скатилась слеза.

— Ты прав. Лучше один миг, но настоящий. Чем вечность в тумане.

Она повернулась к Фаустову. И вдруг её лицо изменилось. Слёзы высохли. Взгляд стал жёстким, колючим.

— А вы, Дмитрий Сергеевич… Вы ведь не просто так сидите в этом поезде. Вы тоже здесь застряли. Вы не можете уйти. Вы — тоже пленник этой игры.

Фаустов замер. Его улыбка погасла.

— С чего ты взяла?

— Вы сказали, что мы уснули на лекции. Но лекция — это начало игры. А значит, и вы вошли в игру вместе с нами. И вы — тот, кто управляет поездом. Вы — тот, кто не может вернуться домой. Вы не предлагаете нам выбор. Вы просите нас помочь.

В вагоне погас свет. Фаустов снял очки. Его лицо исказилось, и они увидели Лихо Одноглазое.

— Умная девочка. Да. Я застрял здесь тридцать лет назад. Я придумал «Сибириум», чтобы играть. Но чтобы выйти, нужны три игрока. Он — жертва. Ты — та, кто держит нить. А я — тот, кто откроет дверь.

Стук колёс прекратился. Поезд замер. За окном была аудитория. Виднелась доска, столы, окна.

Фаустов открыл дверь вагона.

— Выходите. Если сможете.

Лиза взяла Марка за руку. Они пошли к двери. Свет карт на мгновение вспыхнул и погас.

… Лиза лежала на полу. Рядом с ней лежал Марк. Она потрясла его за плечо. Он не дышал. В аудитории сидели студенты. Их глаза были открыты, но они смотрели в пустоту.

Лиза поднялась. Она увидела на полу рассыпанные карты. Все они были пиковой масти. И на каждой было лицо кого-то из студентов. Она посмотрела на доску. На ней мелом было написано: «Пиковая дама. А. С. Пушкин».

Лиза посмотрела на тело Марка. И вдруг его пальцы дёрнулись. Он открыл глаза и посмотрел на Лизу. В его глазах были узнавание и страх.

— Я… я был Пушкиным? И меня убили? Опять?

Лиза упала на колени рядом с ним. Она обняла его. Она плакала и смеялась одновременно.

— Ты жив. Ты снова жив.

Марк посмотрел на неё. Он не помнил ни дуэли, ни Дэн Теса, ни завода. Он помнил только последние минуты — поезд, Фаустова, выбор.

— А он?

Лиза посмотрела на тело Фаустова. Оно начало медленно рассыпаться в пыль. На полу остался только старый, потёртый портфель. И карта. Туз Пик. Лиза взяла карту. На ней был профиль Фаустова.

— Он остался в игре.

Марк сел. Он посмотрел на студентов, которые так и не очнулись.

— Что это значит?

— Это значит, что игра продолжается. Но теперь игроков стало на одного больше. И… мы можем стать новыми хозяевами игры.

Марк посмотрел на неё. Его лицо побледнело.

— Лиза… Что ты говоришь?

Лиза улыбнулась коварной улыбкой Пиковой Дамы.

— Я говорю, что мы только что нашли новый способ путешествовать.

Свет мигнул. На доске появилась новая надпись мелом: «Сибириум. Уровень 2. Игроки: Лиза и Марк. Ставка: души».


Рецензии