Тайна подземелий Воробьёвых гор
Воробьевы горы в ту пору еще не были тем вылизанным до блеска парком, каким их знают ныне. Это было место дикое, сырое, пахнущее прелой листвой и тиной, где гранитные бока Ленинских (тогда еще Воробьевых) гор сочились вечной, нездоровой влагой. Степан, человек дотошный и любящий во всем порядок, заметил странную просадку грунта у старой, вросшей в землю ивы. Земля там дышала.
Лешка, вечный балагур, уже занес было ногу, чтобы пнуть подозрительный холм, но Зинаида перехватила его за локоть. Ее пальцы, привыкшие к отбойному молотку на практике в Кривом Роге, были тверды. Она опустилась на колени и принялась разгребать мокрый суглинок голыми руками. Вскоре показался край чего-то темного, гладкого и совершенно не похожего на московскую глину. Это был камень, черный, как запекшаяся кровь, и теплый на ощупь, хотя земля вокруг дышала могильным холодом.
К вечеру, позабыв о семинарах по диамату, они расчистили лаз. Вниз уходила каменная кладка, древняя, поросшая не мхом даже, а какой-то фосфоресцирующей слизью, что светилась в темноте мертвенным, зеленоватым огнем. Воздух оттуда тянул не затхлостью, а озоном, словно перед грозой, и запахом старого, сгоревшего воска.
Спустились они по веревке, обвязав пояса обрывками телефонного провода. Подземелье оказалось циклопическим. Своды его терялись во мраке, который не брал ни один фонарь "Летучая мышь" — свет просто вяз в нем, как в густом киселе, выхватывая лишь ближайшие пять шагов. Пол был выложен плитами, на которых плясали тени от их собственных ног, но тени эти жили своей жизнью: они вытягивались, корчились и норовили отделиться от хозяев.
Степан, дрожа от восторга первооткрывателя, светил карбидным фонарем на стены. И там, в толще черного камня, были вырезаны знаки. Это не были буквы кириллицы, не латынь и даже не угловатая вязь древних славян. Это были символы, от одного вида которых у человека начинало ломить зубы, а в затылке зарождался тягучий, сосущий страх. Они напоминали то ли скрещенные кости, то ли лопнувшие кровеносные сосуды, то ли чертежи неведомых механизмов.
— Смотрите, — прошептал Лешка, водя пальцем по ближайшей выбоине. — Тут борозда глубокая. Словно кто-то когтем царапал.
Зинаида подошла ближе. Она провела ладонью по камню. Пальцы ее сами собой, без участия воли, сложились в щепоть и коснулись центра самого крупного, пульсирующего во мраке знака. И она произнесла звук. Это не было словом. Горло ее выдало низкий, утробный гул, похожий на тот, что издает колокол, если ударить по нему не языком, а тяжелым молотом изнутри.
В тот же миг над их головами, сквозь многометровые слои земли и бетона, что-то произошло.
На поверхности, в Москве тысяча девятьсот пятьдесят девятого года, зажглась вторая луна.
Она поднялась над шпилем университета с той стороны, где полагалось быть лишь черной пустоте космоса. И была она не серебряной, как первая, привычная спутница поэтов и патрульных. Она была цвета старой слоновой кости, с медным, болезненным отливом, и свет ее был сухим, пыльным, высасывающим цвета. Неоновые вывески на Калининском проспекте мгновенно потускнели, а золотые звезды на башнях Кремля, отразив этот мертвенный свет, стали казаться тусклыми медяками.
Внизу, в подземелье, ничего не изменилось. Но наверху, в городе, пошла первая, едва заметная трещина по самой ткани реальности.
Товарищ Прохорчук, дежурный комендант в общежитии на Ленинских горах, в этот час пил чай с баранками. Он посмотрел в окно, чтобы прикинуть, скоро ли заморозки, и поперхнулся. По Садовому кольцу, прямо поверх новенького асфальта, брела вереница существ. Они были похожи на людей, одетых в длинные, до пят, шинели без знаков различия, но шли они странно — спиной вперед, а головы их были повернуты на сто восемьдесят градусов. Лица их, освещенные костяной луной, были серы и лишены всякого выражения, и только рты беззвучно открывались и закрывались, словно они пытались кричать, но из них выходил лишь студеный московский воздух.
Зинаида произнесла второй символ.
Она сделала это уже не из любопытства, а из какого-то темного, властного азарта, который проснулся в ней на дне колодца.
Вторая луна не появилась. Вместо этого первая, настоящая луна, вдруг пошла рябью, как отражение в луже, в которую бросили камень. Она вытянулась, превратившись в дрожащий желтый эллипс, а затем лопнула, рассыпавшись на тысячи серебряных, холодных капель. Эти капли не упали на землю. Они зависли в воздухе, образовав над городом висящую, медленно вращающуюся сеть.
Москва начала меняться.
Здание Министерства иностранных дел на Смоленской площади, которое только вчера приняло в своих стенах первых послов, вдруг осело. Его стеклянный фасад помутнел, пошел пузырями, как дешевая фотопленка, и оплыл вниз, обнажив под собой красную кирпичную кладку. Но кирпич этот был старым, дореволюционным, с клеймами фабрикантов, которых давно извели как класс. По улице вместо троллейбуса марки МТБ-82, весело скрипя дугой, проехала конка, запряженная лошадью, у которой было слишком много суставов в ногах. Из подворотни выскочил городовой в шинели с красным шнуром, свистнул в свисток, но вместо трели раздался звук лопнувшей струны. Городовой обернулся, и вместо лица у него оказался гладкий, серый овальный камень.
Степан, Лешка и Зинаида выбрались на поверхность только под утро. Лаз теперь выходил не в овраг, а прямо на брусчатку. Той брусчатки здесь никогда не было.
Над ними висело три луны. Первая — костяная, вторая — сеть из серебряных капель, а третья, только что рожденная из третьего заклинания, которое прошептал побледневший Лешка, была сделана из густого, шевелящегося мрака. Она не светила, она пожирала свет.
Третьим символом Лешка хотел лишь проверить, остановится ли морок. Но морок не остановился. Он лишь набрал силу.
Москва превратилась в чудовищную кунсткамеру. Сталинские высотки, еще вчера подпиравшие облака, теперь клонились друг к другу, смыкая крыши и образуя исполинские арки, под которыми текла не река, а густая, черная смола. В этой смоле плавали перевернутые вверх дном лодки, и люди в них не гребли веслами, а читали газеты, напечатанные задом наперед.
На Арбате, где только-только начали открываться первые тихие кофейни, теперь стоял вечный туман. Из этого тумана выходили тени. Они были похожи на москвичей, но были сотканы из табачного дыма и невыплаканных слез. Тени покупали у других тенях папиросы "Казбек", которые не дымили, а кровоточили, и садились на скамейки, которые росли прямо из асфальта, как древесные грибы.
Зинаида шла по этому городу, и с каждым шагом ее строгая комсомольская коса сама собой расплеталась, превращаясь в клубок шипящих, иссиня-черных змей. Она не пугалась. Внутри нее зрело понимание. Эти подземелья, эти символы — они были не магией. Они были истинным чертежом этого места.
Москва, которую они знали — с ее очередями за мукой, первомайскими парадами, физиками и лириками, с ее надеждой на светлое завтра — была лишь тонким слоем масляной краски, нанесенным поверх древней, гнилой фрески. Заклинания просто смывали эту краску.
Степан попытался бежать к метро "Университет". Но вход в метро теперь представлял собой раззявленную пасть чугунного льва. Из пасти пахло не креозотом и сыростью, а запахом старого, пыльного бархата и застоявшегося парфюма. Внутри, на путях, стоял не поезд, а катафалк, запряженный шестеркой воронов.
— Мы должны произнести обратный символ! — крикнул Степан, срывая голос. — Тот, что в самом низу, у воды!
Но воды в подземелье больше не было. Ручей, из которого они пили накануне, теперь тек вверх, собираясь в огромную висящую в воздухе каплю.
Лешка, который к тому времени уже лишился левого рукава рубашки — тот просто осыпался серым пеплом — нашел четвертый символ. Он был самым страшным. Он напоминал человеческий глаз, который смотрит одновременно во все стороны, в том числе и внутрь самого себя.
Лешка произнес его, сам не зная зачем. Просто потому, что тишина этого нового, вывернутого наизнанку города давила на барабанные перепонки сильнее любого крика.
Четвертая луна не появилась. Исчезло небо.
Над Москвой разверзся свод. Но это был не космос. Это был потолок другой, еще более огромной залы. Там, в вышине, ходили какие-то исполинские фигуры, и их тени падали на город, превращая дома в щепки. Звезды здесь были вбиты в черноту золотыми гвоздями, и вокруг каждого гвоздя вился рой существ, похожих на комаров, но с человеческими лицами.
Город окончательно перестал быть собой. Красная площадь теперь представляла собой замерзшее озеро. На льду стоял Мавзолей, но сделан он был не из гранита, а из мутного, грязного льда, и внутри, в саркофаге, лежал не человек. Там лежала пустота, принявшая форму человеческого тела, и эта пустота медленно, с хрустом, пожирала лед вокруг себя.
Зинаида подошла к Степану. Ее глаза теперь светились тем же фосфорическим светом, что и слизь в подземелье.
— Они всегда были здесь, — сказала она, и голос ее звучал как шелест осыпающегося песка. — Мы просто строили свои пятиэтажки в прихожей.
Она подняла руку и коснулась последнего, пятого символа, вырезанного на собственном лбу Степана — знак появился там, когда юноша в ужасе закрыл лицо руками, опершись о стену.
Пятого звука не потребовалось. Достаточно было прикосновения.
Пятого заклинания не выдержала сама материя.
Москва тысяча девятьсот пятьдесят девятого года смялась, как театральная декорация. Сталинский ампир осыпался штукатуркой, обнажив под собой деревянные, почерневшие от времени срубы. Срубы истлели, превратившись в земляные валы, а валы провалились в первобытное болото. Костяная луна, сеть из серебра и луна тьмы столкнулись, слились в единый, слепящий белый взрыв, и погасли.
Наступила абсолютная, первозданная тишина.
Когда утром следующего дня поисковый отряд комсомольского патруля нашел троих студентов, они сидели на дне оврага, у корней старой ивы.
Степан беззвучно шевелил губами, пытаясь сложить из слюны и пыли на земле какой-то сложный, изломанный узор. Лешка смеялся, и смех его был похож на треск ломающихся веток. А Зинаида стояла на коленях. Она смотрела на восток, где над просыпающейся столицей вставало обычное, скучное, розовое солнце.
В ее глазах больше не было ни безумия, ни страха. В них отражалась пустота.
Когда к ней подошли, она повернула голову. Говорить она не могла. Вместо слов из ее горла вырвался тот самый утробный, каменный гул.
И патрульные, крепкие ребята в полушерстяных гимнастерках, вдруг почувствовали, как у них под ногами дрогнула земля. Не от метро. Глубже. Гораздо глубже.
Где-то там, под фундаментом главного здания, под линиями метрополитена, под всей толщей советской истории, в циклопическом мраке, дрогнули в ответ древние каменные символы, терпеливо ожидая, когда кто-нибудь снова спустится к ним с фонарем. А на асфальте, там, где только что стояла Зинаида, остался лишь выжженный, черный отпечаток, в точности повторяющий очертания пятого, самого страшного знака. И асфальт в этом месте был ледяным, хотя солнце уже припекало вовсю. Москва 1959 года вернулась на место, но теперь она знала, что стоит на чужой, дышащей коже. И каждый, кто в этот день смотрел на привычный шпиль университета, чувствовал на затылке тяжелый, немигающий взгляд той пустоты, что лежала во льду на главной площади. Город стал чуть менее похожим на самого себя, обретя в своих снах память о костяной луне.
Свидетельство о публикации №226112100931