Баба-яга
МЁРТВЫЙ ЛЕС
Осень в тот год уходила не листопадом — тишиной. Сначала умолкли дрозды в орешнике, потом пропали крики ворон над стогами, а там и ветер стал ходить по лесу безголосым, как нищий по чужому двору: трогал ветви, гнул сухую траву, а звука не давал. Велемир заметил это раньше всего остального — раньше серого мха на брёвнах покинутой сторожки, раньше стужи, что ползла под ворот его охабня, — потому что лекарь, даже беглый, даже затравленный, слышит мир не глазами, а ушами, и когда мир немеет, у него холодит под рёбрами.
Он шёл на север, туда, где по старым картам, по обрывкам бабкиных сказок и по строчке, выцарапанной углём на последнем листе дедова травника, лежал Мёртвый лес. За тем лесом, если верить строчке, стояла изба на курьих ножках, и жила в ней та, чьё имя не пишут на бумаге, ибо бумага рвётся.
— Чур меня, — шептал Велемир на каждой третьей версте, и голос его, приученный за городские стены к крикам базара и стуку ступок, тут же глох, как глохнет колокол в войлоке.
Лес имел право на своё мрачное имя. Деревья стояли в нём не так, как стоят живые: не тянулись к свету, а словно выслушивали что-то под корнями. Осины были белые до болезненности, как кости, обмытые дождями; сосны стояли чёрные и прямые, как свечи на поминальном столе; и нигде, ни на одной ветке, не сидела птица. Только мох. Мох был везде — на пнях, на сучьях, на камнях, серый, мягкий на вид, как старый лисий мех, и Велемир обходил его стороной, хоть и знал, что глупо обходить то, что лежит под каждым шагом.
Ибо мох этот он знал. Знал по городу. Он закрыл глаза на ходу — привычка лекаря проверять себя, — и увидел снова зал печных палат, где стояли рядами лавки, а на лавках лежали люди. Спящие. Не мёртвые — спящие: дышали они редко, глубоко, лица их были покойны до страха, и всё тело каждого покрыто было тем же серым мхом, тонким, как бархат у боярыни, нежным, как первый снег на озими. Их звали. Их трясла за плечи мать, их жёг над лицами огонь, им лили в рот отвар ромашки и зверобоя, зубами вонзали в мочку уха горошину перца — они не просыпались.
Хворь пришла в город тихо, как туча на жатву: сначала один мальчишка-водоносец, потом его мать, потом половина улицы Гончарной, потом весь кузнечный ряд, и вместе с ними — старый наставник Велемира, лечец Ждан, который учил его, что лист подорожника, приложенный вовремя, стоит десяти слов, а слово, сказанное вовремя, стоит десяти листов. А затем пришёл боярин-наместник с рассудком, закипевшим от страха, и объявил: спящих закопать, чтобы мох не расползался по домам, ибо мох — от порчи, а порча — от того, кто при дворе травы знат и звёзды считает.
И Велемир, вставший на дороге с веретёно-тонким словом против жирного слова власти, в ту же ночь узнал, каково это — быть беглым. Ему ломали дверь, он уходил через окно бани, унося сумку с травами, травник деда и одно лишь знание: где-то на севере живёт та, что старше всех наместников, и мох её неспроста.
Левая рука у него ныла по-стариковски, хоть Велемиру было от роду тридцать два года. Под кожей левого запястья, там, где он на третий день хвори прощупывал мох на руке мальчика-водоносца, жила теперь стужа — тонкая, как нить, холодная, как рыбья кость в горле. Нить ползла вверх, к локтю, медленно, по четверти в день, и Велемир стянул её вощаным шнурком, как стягивают в дороге порванную поклажу, и обвязал запястье сухой полынью, и полынь чернела за ночь, как будто пила из него.
— Ишь ты, — сказал он сам себе голосом наставника, — и тебя лечить надо, лечец. Смешно.
Смешно было недолго. К сумеркам лес начал меняться. Он не мог бы сказать, чем именно, — деревья те же, тропка та же, — но подметка ботинка стала ступать мягче, как в сенной дым, и воздух приобрёл вкус остывшего железа. А потом, между двумя рябинами, одинаковыми, как сёстры, он увидел первого из них. Тень стояла в стороне от тропы, лицом к нему, и была она не чернее сумерек — она была сумерками, собранными в подобье человека: вот голова, вот плечи, вот рука, опущенная вдоль. Она не двигалась. Но Велемир чувствовал, как на него смотрят, — смотрят так, как смотрят спящие с лавок, не видя, — и внутри у него поднялось то же чувство, что над лежачими больными, когда лекарь шепчет: «Дышит. Дышит. Пока дышит».
— Мир тебе, — сказал он тени, потому что научен был вежливости ко всему живому и неуверен, мертво ли это.
Тень не ответила. Но когда он пошёл дальше, она пошла за ним, вторая, третья; они выходили из-за деревьев молча, как выходят родственники во двор, где остановился сверстник, — и не приближались, и не отставали, и Велемиру от этого шествия за спиной делалось так, как делается в бане, когда полок перестаёт держать жар и весь дух подаёт вниз: тело знает, что худо, раньше головы.
Он прибавил шагу. Тропа пошла вниз, в ложбину, где стояла вода, чёрная и неподвижная, и в чёрной воде отражалось небо, в котором не было ни звезды. И в ту минуту, когда Велемир поравнялся с водой, все тени за его спиной разом прекратили шаг, — и стало слышно, как они дышат. Вернее — как не дышат: такое стояло за ним, что в нём явственно слышалось отсутствие дыхания, как слышится отсутствие доски в заборе.
— Не ходи дальше, — сказали ему слева. Голос был детский, тонкий, беззлобный. — Дяденька лекарь, не ходи. Там дальше — не твоё.
Велемир остановился. Он знал правило травника: не оглядываться резко на голос, окликнувший в стороне, — но правило травника было в другую сторону годно, и он повернулся. Никого не было. Только рябина стояла, и на рябине висели ягоды — щедрые, алые, но алых было лишь пять гроздей, а остальные грозди висели белёсые, серые, как покрытые мхом, и одна за одной в его глазах серые грозди делались алыми, а алые — серыми, будто лес оспаривал у него право различать живое и неживое.
— Чур меня, — сказал Велемир в третий раз за день, и впервые слово его упало не в пустоту.
— Чур-чур, — отозвался детский голос уже справа, ласково, как отзовётся другой ребёнок в игре. — Ты грамотный, что ль? Тогда не ходи к воде, дяденька. А пойдёшь — так иди с поклоном, да с оберегом, да не один. Одному у неё беда.
— У кого?
— А у кого тут живут, у того и, — сказал голос, и всхлипнул, и разошёлся по кустам, как будто его не было.
Велемир постоял, слушая свою левую руку. Стужа в ней с полудня перестала ползти — она словно притихла, как останавливается пёс у чужой двери: не вилять хвостом и не рычать, а ждать.
«Значит, верно иду, — понял он. — Куда бы то ни было — верно».
Лекарь умеет ставить диагноз местности, как ставит больному: у этой чащи — жар лихорадки; у этой воды — холод обморока; а за ложбиной, где вода расступилась в мшару, началось то, чего он в жизни своей не чуял ни разу: ровное, глубокое, бездонное отсутствие стука. Как будто где-то рядом стояло сердце — не его, не леса, не земли, — и оно молчало.
За мшарой лес расступился, как расступается толпа перед санями, и Велемир вышел к холму. На холму стоял частокол. Долгий, угрюмый, свёрстанный из целых стволов, тёмных от старости, и на каждом третьем колу сидел череп — конский ли, чей, со стороны не разберёшь; черепа были старые, выцветшие до цвета лунного камня, беззлобные, как маски, что вырезают для святочного хода, и глядели они все в одну сторону — наружу, в лес, не внутрь. И Велемиру вдруг стало ясно, что это не пугало и не добыча, а то же, чем на пашне боронят землю: частокол этот не загонял, а разграничивал. Он был забором не вокруг жилья — вдоль чего-то. Вдоль края.
А за частоколом, на пригорке, стояла изба. Изба стояла на ногах — не на сваях даже, а на настоящих ногах, куриных, костистых, покрытых чешуёй старого лака, и стояла она задом к лесу, передом к пустому полю, и окна её глядели в поле пустыми чёрными глазницами, в которых, однако, дрожал отсвет: там, внутри, жил огонь. Труба дымила ровно, по-домашнему, и дым этот не стелился по ветру, а поднимался столбом, как поднимается дым над тем, что стоит на месте веками и никуда не собирается.
Велемир снял шапку. Ледяная нить в левой руке вдруг задрожала, задребезжала — так дрожит струна, по которой бьют смычком, — и он понял, что дошёл. Что бы там ни было дальше — дошёл.
— Гой, дом! — крикнул он через поле, и голос его сорвался на ветру, но он выкричал старинное, выученное со строчки дедова травника: — К живому пусти, от мёртвого укрой! Ходок за частокол твой просится не с лихом — с хворью на себе, с правдой в суме!
Изба молчала. Ветер, который шёл весь день, в поле вдруг встал, и стало слышно, как потрескивает в окнах огонь и как скрипит под избой куриное ребро костяное — так скрипит, что у Велемира зачесались лопатки: так не скрипит дерево, так скрипит сустав.
— Не пускает, — сказал он тихо и вспомнил: — Избушка, избушка! Стань к лесу задом, ко мне передом!
Изба молчала ещё немного — из тех молчаний, которыми хозяйки отвечают на нахальство гостей. Потом куриные ноги с тяжёлым, вязким, как расплав мёда, скрежетом повернулись в земле, изба поплыла влево, вправо, встала — уже окнами к лесу, а крыльцом, широким, крытым, с резным конём на охлупне, — к человеку.
Дверь открылась сама. На пороге стояла женщина.
— А ты кто таков, — сказала она, — что моим порогом правишь?
Она была не стара и не молода — она была из тех лет, которых не назовёшь: лицо суровое, смуглое от ветров всех направлений, нос орлиный, глаза глубокие, серые, как осенняя вода, и в них стояла такая усталость, что Велемиру стало холодно смотреть, — усталость не дневная, не недельная, а съёмная, многовековая, как усталость горы, которую сто раз обстреливали громами. Волосы её были чёрные с первой сединой, заплетены в одну косу, тяжёлую, как корабельный канат. Правая нога, в сапоге, стояла твёрдо; левая — тоже стояла твёрдо, но по-иному: когда она ступила на верхнее крыльцо, нога эта издала короткий сухой стук, и звук был не звуком сапога, а звуком кости по дереву — белой кости, гладкой, как липовый сук.
За её юбкой, из темноты сеней, выглянули два жёлтых глаза — круглые, нечеловечески спокойные. Кот. Огромный, серый, с полосой белого на груди, он сел на пороге и принялся умываться, глядя на гостя так, будто умывался судороги ради, а на самом деле взвешивал.
— Лекарь я, — сказал Велемир и сделал шаг вперёд, и в этот шаг вложил всё, что у него оставалось: голос грамотный, покой прямого взгляда и сумку, поднятую на показ. — Велемир я, из града Белояра, при лечцах ходил, от хвори бегу. От хвори серой. Ты, старшая, чаешь про неё?
Яга — он не знал, как её звать, но слово само легло на язык, как ложится известное слово в отработанную ладонь, — Яга спустилась на нижнюю ступень. Она неспешно обошла его, как обходит конь незнакомого в поле, и у неё за спиной по всему частоколу, от кряжа до кряжа, разом, как по команде, качнулись все черепа — не упали, не качнулись от ветра, а именно повернулись, все до одного, лицом к гостю. У Велемира похолодело в затылке, но он не отступил.
— Хворь серая, — повторила она. В её устах слова легли иначе: «Хворь... серая...» — и что-то в ней дрогнуло, как дрогнет вода в кадке, когда далеко по земле пройдёт конный. — Паршивец городской. А руку подай.
— Зачем?
— Подай, говорю. Больных не осматривают через стол.
Велемир понимал толк в осмотрах; он протянул левую руку, ладонью вверх. Яга взяла его за запястье — пальцы у неё были горячие, у земли горячие, — и вдруг вся застыла, как застывает паук на своей нити, почувствовав дрожь.
— Ох, — сказала она тихо. — Ох ты ж. Дитятко, да ты ж ходишь ходуном. По тебе она уже пошла. Нитью пошла, стужей пошла...
Она положила его ладонь между своих ладоней, и стало горячо до боли, и стужа в руке заерзала, забилась, как рыба в неводе.
— Кто тебя лечил?
— Полынь. Подорожник. Всё, что по книжкам, всё, что до книжек. Не выходит.
— Не выйдет травой, — сказала Яга. Она ещё держала его руку, глядя в его глаза тем взглядом, каким смотрят не в глаза, а сквозь, на то, что за ними. — Травой живое чинят. А по тебе мёртвое ходит. Тебя, паря, не хворь тронула — тебя её дом тронул. Дом, где она зимует. Понял, аль нет?
— Нет.
— И слава те, — сказала Яга и разжала руки. — Пойми ты её — полдороги в Навь, а в Нави полдороги ещё. Иди сюда. — Она повернулась к крыльцу, но на пороге обернулась, и ветер полей зашумел в её косе. — В баню пойдёшь. Сейчас же. Потом — разговор. А околеешь до того — разговор будет короткий.
— А если не пущу тебя в баню, а просто спрошу про хворь? — спросил Велемир.
Яга посмотрела на него долго. Ветер поднялся опять, и по полю, по серому мху, пошла рябь — как по воде. Где-то за холмом, далеко-далеко, тени, что шли за ним весь день, остановились все разом и не решались идти дальше: до частокола им хода не было.
— То-то и оно, что спросишь, — сказала она. — Все спрашивают. А баня мне тебя скажет про тебя побольше твоих вопросов. Идём.
________________________________________
ОБРЯДОВАЯ БАНЯ
Баня стояла поодаль, у родника, сама по себе — маленькая, срубная, с окошком, затянутым бычьим пузырём, и она была у неё своя, отдельная от избы душа: это Велемир понял ещё на пороге, потому что из-под дверей бани пахло не дымом даже, а здоровьем. Пахло горячей липой, зверобоем, ромашкой — и полынью больше всего, так что у него, у битого хворобой человека, от одного запаха зачесались ноздри и потекли слюны, как у лошади под седлом.
— Раздевайся догола, — распорядилась Яга, входя первой и тотчас оставаясь призраком в мареве. — Вещи сюда, на лавку, на рогожу. Пояс свой вощаный сними. Всё, что на тебе надето, — оно теперь не твоё, оно её. Она по ниткам ходит, по швам ходит, по подолу ходит. Раздевайся. Не бойся: не она тебя разденет — я тебя раздену. Это большая разница, спрашивать будешь?
Он разделся. Стало стыдно от собственной худобы и от синих пятен усталости на ногах, но стыд был короткий, потому что Яга на его тело смотрела, как смотрит кузнец на подкову: не красота, а работа — где гнётся, где треснет.
— Печь топлена с утра, — сказала она, наклоняя воду из бочки в чан. — Я её не топила. Она сама знает, к чему.
И, честно сказать, баня была топлена так, что Велемир не поверил бы, не потрогай: камни держали жар ровный, белый, старый, — не вчерашний жар, не сегодняшний, а жар, который не остывает, потому что не собирался остывать. На полке лежали веники: дубовый, берёзовый, и третий, особый, — из полыни с зверобоем, переплетённый крапивой, и крапива в нём лежала не жалом наружу, а жалом внутрь, хитро и умело.
— Садись на нижний полок. Спиной к двери. Не оглядывайся, что бы ни слыхал. Будет слыхать.
— А что я буду слыхать?
— Всё, что гуляло за тобой до частокола, — сказала Яга без выражения. — Они по стуже твоей придут. По нитке придут. Я дверь закрою с грохотом, дверь у меня с грохотом, — а всё едино: примчатся. Так вот: не оглядывайся. Кто оглянется, тот из бани выходит не оглядываясь — потому что уже ничего не видит. Всё?
— Всё, — сказал Велемир, и сел, и в тот же миг мир сжался до размеров бани.
Она начала с двери: захлопнула её так, что от стука по срубу прошла дрожь, и заперла на щеколду, и щеколда была у неё не железная — была у неё костяная, целая какая-то, крупная, похожая на бедро птицы, и Велемир постарался об этом не думать, потому что подумал о ноге хозяйки.
— Вода-сестрица, — запела Яга в чан, мешая половником, — лейся, не ленись, всходи, не пужайся. Камень-батюшка, суши, грей, не жалей. Огонь — тому, кто в плоть, вода — тому, кто в стужу...
Пар пошёл. Он пошёл не как городской пар — не облаком, а стеной, глубокой, плотной, и в этой стене не было ничего от обычной бани, потому что в обычной бане человек потеет от жара, а тут Велемир запотел не от жара, а от того, что жар этот затронул не кожу — глубже. Пар вполз под рёбра, в плечи, в ямку под горлом, и вошедшая в него стужа, та самая нить, зашевелилась, заюлила, стала искать, куда бы свернуть, и не нашла куда: пар был везде.
— Полынь полевая, — говорила Яга, швыряя на камни запарку, и трава вздыхала шипеньем, и запах вставал такой, что голова прояснилась, как после долгого сна. — Трава горькая, а горечь её лекарству родня. Пугает она то, что горько жить умеет. Зверобой — трава стокровная, девяносто сил в ней, лету отведённая. Ромашка — трава кроткая, она стужу не бьёт — она её укачивает. Укачивает — и уносит. Полейся, кроткая, полейся...
— Горячо, — выговорил Велемир не от жара — от непривычки.
— И ещё будет горячо, — отвечала Яга. — На живом горячо. На мёртвом холодно. Выбирай, паря, — тут без выбора.
И хлестнула первым веником — дубовым, широченным, — и полок запел, и спина у Велемира загудела от корней волос до копчика. Но это был не побои, это была работа: дубовый веник гонял пар по спине, как пастух гоняет стадо, и стужа в теле побежала от веника, как бежит от пастуха стадо, сбиваясь в угол. Угол этот был — левая рука.
— Ага, — сказала Яга спокойным голосом человека, который давно всё видит. — В руку, значит, забилась. В запястье. Ты её вощаным стягивал? Правильно стягивал, умница. Она там сидит, сидит глубоко. Ну что ж, сиди теперь.
Веники сменились: берёзовый шёл мягче, с шелестом листвы, с запахом лета, и под ним Велемир — он не хотел, но потекли у него слёзы, — не от боли, а от нежности, неожиданной, из ниоткуда, от запаха берёзы, которой не нюхал давно, потому что город его был каменный, а лето он проводил над ступками и над больными. Берёзовый веник прошёлся по плечам, и плечи его расплылись, как воск, и где-то глубоко, в тепле, в запарке, Велемир вспомнил мать. Он не помнил её лица — рано взяла его тифовая осень, — но теперь вспомнил запах: так пахло у неё в волосах, когда он, маленький, клал голову ей на колени.
— Плачет, — сказали камни голосом Яги. — Плачет — и славно. Через глаза живое само себя лечит. Ну-ка, рука!
Веник из полыни с крапивой шёл по левой руке сверху вниз, от плеча к пальцам, и с каждым стежком по суставам проходило не болью — не болью, нет, — а звоном, чистым, высоким, как проходит звон по чайнику, когда его стучат костяшкой. Веник дошёл до запястья, до вощаного шнурка, — и Яга вдруг оборвала своё пение.
— Снимай шнурок, — сказала она. — Быстро. Теперь можно. Теперь она выскочит, ей выскочить хочется, дверь-то запарена... Снимай!
Велемир сорвал вощаную петлю — и взвизгнул, впервые за много лет визгнув, как визжат в бане от доброго жара, потому что по руке, от запястья к пальцам, пробежало холодное, как снег в валенок, и кончики пальцев его левой кисти на миг сделались белыми, белыми до костяного блеска, — а потом пар взял и накрыл руку целиком, и из пальцев, из подноготной, из суставов, пошло, заклубилось, потянуло серым дымком — тонким, невесомым, нехорошим, — и дымок этот, клубясь, пополз от него прочь, к углу, к дверной щели, и в щели зашумело, забурлило, забилось, как бьётся в сети запутавшаяся птица.
— Чур, — сказала Яга твёрдо. — Чур эта баня. Чур этот пар. Чур это тепло. Куда пришла — туда и воротись, отколь пришла — туда и свороти...
Дымок вытянулся в нить, нить вонзилась в щель и пропала, и в тот же миг по бане, снаружи, что-то пробежало — тяжело, галопом, с плеча на плечо сруба, и стукнуло в дверь, раз, другой, и завыло за стеной голосом, похожим на человека и не похожим, — а Велемир сидел с закрытыми глазами и не оглядывался, и по его телу, впервые за месяц, шло тепло, ровное, родное, всёобъемлющее, как тепло сенной горы в июне.
— Ну, — сказала Яга.
— Ну, — сказал Велемир.
Он открыл глаза. Баня была как баня: полок, камни, веники, туман, хозяйка, — только всё это было теперь его, своим, родным, как будто он здесь родился и здесь будет жить. И рука болела — она должна была болеть, — но болела по-человечески, ломотой, а не стужей.
Яга дала ему родниковой воды — из ковша, черпая прямо над ключом, и вода была живая, стылая, с песком на зубах, и он выпил три ковша, не переводя дыхания.
— Выходишь медленно, — сказала она. — Пять порогов, пять заходов, на каждый — по слову. Первое: прости тело. Второе: прости себя. Третье: прости ближних. Четвёртое: прости дальних. Пятое... — она усмехнулась краем рта, впервые за весь вечер, — пятое ты сам придумаешь, грамотей. Они всегда пятое сами.
Он выходил на пять заходов, и каждое слово падало с него, как слетает капля с крыла. А когда он вышел, голый, красный, счастливый, на родниковую воду в котле, Яга сунула ему льняную рубаху, выстиранную и выглаженную на углях, и рубаха была ему впору, что было, если вдуматься, страшнее всего в этом вечере: изба заранее знала его размеры.
________________________________________
РАЗГОВОР У ОЧАГА
В избе было тепло и тёмно, как в утробе земли. Посреди избы горел очаг — не печь, а именно очаг, гнездо врытое в земляной пол, и огонь в нём был старый, глубокий, оранжевый с синевой, как жила в угле. На очаге висел чугунный котёл, из котла пахло взваром — сушёной яблочной сушью с травами, — и подле очага, на лавке, лежал тот самый серый кот и дышал во сне, как дышат важные особы: медленно, с достоинством, с притопыванием хвоста.
— Сядь, — сказала Яга, указывая на скамью против очага. — Пей. Не обожгись: обожжёшься — я не виновата, я предупреждала.
Взвар был из сушёных яблок, зверобоя, липового цвета и щепотки ромашки, и он был так горек-сладок, что Велемиру пришлось пить его мелкими глотками, и каждый глоток ложился в него, как ложится монета в копилку, — со стуком и с нарастающим весом.
— Теперь скажи, — сказала Яга, сев напротив, по-стариковски на обе пятки, — с начала. Как хворь к вам пришла, как звали её, как ты от неё ушёл и как на тебе её след. От начала, паря. Я по хвостам не гадаю.
И Велемир рассказал. Он рассказал всё — ему хотелось и не хотелось, а выходило само, потому что огонь в очаге слушал, и кот во сне слушал, и эта женщина, которой он знал и не знал, слушала так, как умеют слушать самые редкие люди на свете: не перебивая и не отворачиваясь.
Он рассказал про первый день, когда мальчик-водоносец не встал с постели и по всему его телу, по рукам и груди, лёг мох, серый и мягкий, как зимняя шуба, и как мальчик спал — ровно, глубоко, спокойно, и как мать кричала так, что у него, у лекаря, в ушах зазвенело. Он рассказал, как хворь ползла по городу — тихо, лавка за лавкой, двор за двором, — как снались лекарцы со всей округи, как они лили отвары и ставили припарки, как гадали по костям и по воде, и ничего, ничего, ничего. Он рассказал про боярина-наместника, про его приказ — спящих живьём в землю, «чтоб мох не тянулся», — про то, как Велемир встал у ямы и сказал, что человек, который дышит, — не покойник, и что пусть его сначала вяжут, а потом судят. Его не вязали — его вытолкали из города в ту же ночь, и он шёл, и тени шли за ним, и нить стужи ползла по руке, и впереди была строчка дедова травника.
— ...и вот строчка, — закончил он, — и лес этот, и изба твоя, и ты. Я не знаю, что просить. Просить некого. Я пришёл, потому что некуда больше.
Яга сидела долго молча. Огонь двигался в очаге, и тени её лица менялись, и все эти лица были её лицами — молодое, старое, среднее, — как будто огонь в очаге перебирал её годы, как перебирает счётовщик костяшки.
— Мох, — сказала она наконец. — Могильный мох, говоришь. Ложится, как шуба. Спят — и дышат. Дышат — редко. Глубоко. — Она положила в огонь сухую ветку полыни, и по избе разлилось горькое облако. — А спящие — они, когда спят, — о чём они, паря, думают? Не знаешь. А я знаю. Они не думают. Они идут. Идут по прямой, как идут уставшие к родному дому. И дом их — не город твой. Дом их за Межой.
— За Межой?
— За чертой, — сказала Яга. — Межу ещё зовут чертой, а по-старому она — Межа, с большой буквы, как зовут матерь. Вот она, смотри.
И она подняла руку, и провела ногтём по полу перед очагом — просто по земле, по утоптанной, — и там, где прошёл ноготь, в земле открылась тонкая, волосяная, светящаяся линия. Линия была белая, как иней на плетне, и по ней, изредка, пробегали крошечные искорки, как пробегают жучки.
— Межа, — сказала Яга. — Она повсюду, где Явь встречается с Навью. Явь — это где ты. Навь — это где они. Я стою на Меже. Я её стерегу.
— Ты... — Велемир сглотнул. — А мох?
— А мох, — сказала Яга, и голос её сделался тяжёлым, как её коса, — это то, что принесла Навь с собой, когда Межа её истончилась. Мох могильный растёт в Нави на всём, что забыло своё имя. И теперь он растёт в Яви — на тех, кто идёт по прямой. По прямой, к чужому дому. — Она посмотрела в очаг, и Велемир увидел, что у неё дрожат губы — не от страха: от бешенства. — Межа моя цела была тридевять лет. Тридевять. Я её латаю, я её стерегу, я по ней хожу, как по своему запястью. А теперь — прорвало. Прорвало не там, где всегда прорывает, — не на болоте, не на погосте, не на переправе. Прорвало у жилых людей, в Яви, на старом камне. Оттого и мох по городам пошёл, оттого спящие идут по прямой: течёт, паря. Течёт стужа навья в мир твой, как течёт из проруби вода в реку.
— Где? — спросил Велемир. Голос у него сорвался, и он не постеснялся. — Где прорвало?
— Не знаю, — сказала Яга.
— Как не знаешь? Ты же страж! Ты же...
— Я же, — перебила она, и огонь в очаге мигнул, — я же на своей Меже сижу, и Межа моя — от белых морей до южных степей, и на всякую ли вёрсту у меня глаза? У меня одна голова, паря, и одна нога живая. Я чую, где течёт, — чую вот сюда, — она коснулась груди, — чую, что течёт с полудня. К югу. К городам. А где камень прорван — не чую, ибо камень тот в Яви, а в Яви у меня не ноги, а хвосты: далекая ходьба мне мою силу съедает, как съедает река песок. — Она подняла на него свои серые глаза, и в них было такое, что он осёкся. — И вот сидим мы теперь с тобой, лекарь. Ты не знаешь, где прорвало, и умираешь от прорыва. Я знаю, чем закрывают прорывы, и не могу дойти, куда прорвало. Хороша Межа, а? Хорош страж?
Кот на лавке открыл один глаз — жёлтый, насмешливый, — и снова закрыл.
— А если бы могла, — медленно сказал Велемир, работая головой, как работал над распухшим суставом, — если бы могла дойти... что тогда?
— Тогда я бы дошла до камня, на котором прорвало, и посмотрела бы, чем прорвано. Прорывают по-разному: кровью прорывают, ложью прорывают, горем прорывают, забвением прорывают. — Она перечисляла ровно, как лекарь перечисляет симптомы, и от этого перечисления у Велемира по спине пошел холодок, отдельный от банного жара. — А когда посмотрю — я бы заперла. Печатью заперла бы. Словом. Долгом. Как умел бы.
— Печатью?
— У всякой бреши есть замок, — сказала Яга. — Всякая дверь, которую открыли, может быть закрыта тем же, чем открыта, да наоборот. А чтобы замок положить, надо до замка дойти. А я не дойду. — Она горько усмехнулась: — Три века я, паря, говорю всяким таким, как ты: «Я страж. Мне на месте сидеть». А как прорывает, мне всякий, как ты, говорит: «Страж ты экий, сидит». Что ж, скажешь тоже?
— Я не скажу, — сказал Велемир. Он посмотрел в огонь. Огонь смотрел в ответ терпеливо, по-родственному. — Я скажу другое.
— Говори.
— Я дойду.
Яга не рассмеялась. Она смотрела на него так долго, что кот открыл оба глаза, и огонь присел, и где-то за избой, на частоколе, тихо стукнули друг о друга черепа — дважды, как стучат молотком, проверяя, на месте ли.
— Ты, — сказала она. — Грамотей городской, что один день в моём лесу топчет ногами. У тебя стужа в руке сидела утром, паря. Вечером — сидела. Я её выжгла, вычерпала, выпарила, но корень-то, корень! Корень в том, что она тебя запомнила. Она тебя помнит, как лошадь помнит дорогу. Ты в её лес выйдешь — она тебя узнает. И потянет. И ты пойдёшь по прямой, как идут спящие, и ляжешь мохом на своём пути.
— Значит, — сказал Велемир, — надо, чтобы я шёл не один.
Тишина, которая встала тогда в избе, была из тех тишин, в которых решаются судьбы, — не громко, не с фанфарами, а тихо, между двумя вспышками очага. Яга смотрела на него, и он смотрел на неё, и между ними, через очаг, через взвар, через столетья, тянулась какая-то нить — не та, злая, а другая, которой ещё не было, но которая уже висела в воздухе, ожидая узла.
— Уговор, — сказала наконец Яга. — Ты знаешь, что такое уговор, грамотей? Не сделка — уговор. Уговор по рукам кладётся, а под руками уговора — кость. И кость моя, и кость твоя. Слушай, что я тебе скажу, и не перебивай, потому что я это скажу один раз. — Она отхлебнула из своей миски, и взвар в ней казался темнее. — Я не могу уйти далеко в Явь. Моя сила — в Меже, я на Меже стою, как столб на фундаменте. Шагну за Межу на сто вёрст — сотрусь. Не умру — сотрусь, как сотирается ступень, по которой сто лет ходят. А без меня Межа по всей земле обвиснет, как верёвка, и Навь польётся уже не ниткой — рекой. Понял?
— Понял.
— А ты не можешь идти один, ибо тебя помнят. Понял?
— Понял.
— Значит, будем ходить вместе, а не вместе, — сказала Яга. — Ты будешь моими глазами в Яви, а я буду твоими руками в Меже. Ты будешь ходить, где ходят живые, — а я буду тебе за спиной, в ступе, в куриных ногах, в мохе. Ты меня будешь слышать — а я тебя. Ты меня будешь лечить, если я охромею, — а я тебя буду закрывать, если тебя начнут тянуть. И один без другого из этой истории не выйдет никуда. — Она подняла руку, ладонью вверх. — Клади руку, паря. Слова скажу сама, ты повторишь то, что поймёшь. Коли не поймёшь — не повторяй, и я пойму, что не в свой срок пришёл грамотей.
Велемир положил руку. Его ладонь лежала на её ладони, и её ладонь была горячая, как нагретый за день камень, а под ладонью, под кожей, он чувствовал то, что не хотел бы чувствовать и не мог бы не почувствовать: движение. В её руке двигалось что-то огромное, медленное, лесное, как двигается под снегом вода в реке.
— Кладётся уговор на кость и на слово, — сказала Яга, глядя ему в глаза, — кость моя тебе — в оберег, слово твоё мне — в клятву. Быть тебе глазами моими в Яви. Быть мне руками твоими в Меже. Худого не желать, добра не жалея. Ноги твои — моей воле, воля моя — твоим ногам. Питаться друг другом не спесью, а правдой. Идти до конца. — Она сжала его ладонь — коротко, сильно, как сжимают рычаг. — Последнее слово скажи ты. Я своё сказала.
Велемир смотрел в её серые глаза, в которых усталость лежала, как лежит снег на поле: ровно, до горизонта. И он сказал — то, что подсказал ему не травник деда, не наставник Ждан, не книги, а само его ремесло, вся его жизнь, подложенная под ноготь:
— Больного не бросают, — сказал он. — Ни раненого, ни спящего, ни безымянного. Слово моего ремесла — на мне. Идём.
Огонь в очаге встал столбом. Это не было похоже на диковину — это было похоже на согласие: пламя поднялось ровно, без треска, высоким оранжевым столбом до потолка, и в столбе на мгновение проступили чьи-то лица — много лиц, старых и молодых, добрых и суровых, — и все они кивнули. Потом огонь сел обратно в гнездо, и стало тихо, и кот на лавке перевернулся на другой бок, как переворачиваются люди, когда убедились, что всё хорошо.
— Ну вот, — сказала Яга другим голосом — не суровым, а простым, человеческим, — и от этого другого голоса Велемиру чуть не сделалось хуже, чем от столба огня. — Теперь ты мой. А я — твоя. Спи, лекарь. Спать будешь на полатях, там тепло. А завтра с ранними петухами... — она помолчала и посмотрела в окошко, за которым стояла ночь и в ночи молчали Мёртвый лес и поле, — завтра с петухами узнаешь, на чём ходит страж Межи, когда ей дойти надобно. Коты не любят, но любят ещё меньше, когда ходят другие.
________________________________________
СТУПА
Рассвет в Мёртвом лесу не вставал — просачивался. Свет шёл сверху серым молоком, деревья проступали из него по одному, как острова из тумана, и в этом свете частокол с черепами выглядел уже не жутко, а буднично-важно, как выглядит крепостная стена, у которой всё давно решено.
Кот Баюн — так, как выяснилось утром, звали зверя, — сидел на воротах и смотрел на сборы с видом старшего приказчика, недовольного и в то же время смирного. Яга снаряжалась молча, и снаряжение её было точно такое, каким должно быть снаряжение соседки в дальнюю дорогу, если бы соседка была той, кем была она. Она взяла узел с травами — Велемир, заглядевшись, узнал в узле свою полынную запарку и зверобой со своей сумки, — взяла ковш, соль в рогожке, моток суровой нити, кочедык, шило и маленькую ладонную печать — костяную, овальную, с вёртами (рунами, как сказал бы Велемир, но Яга сказала «вёрты»), вырезанными по кости. Вёрты тлели тусклым белым светом, как тлеет зола.
— А это что? — спросил Велемир, когда она убрала печать за пазуху.
— Подпись, — сказала Яга. — Моя подпись. Мной подписано всё, что я запираю. Увидишь.
Ступа стояла у плетня — и Велемир, увидев её утром трезвым взглядом, рассмеялся, сам с себя, от нервов: он всю дорогу воображал её летающей, а она была просто ступа, огромная, литая, тяжёлая, с отбитым венцом, с вёртами по борту, вросшая в землю по самые днище, как врастает в землю любой забытый жёрнов. И только присмотревшись, он увидел, что она не вросла: она стояла. Она стояла, как стоит усталая лошадь, — на полусогнутых, всеми четырьмя точками, готовая.
— Садись в неё, как в лодку, — распорядилась Яга. — Спиной к борту. Руки внутрь. Когда полетишь — не хватайся за края. Края для меня.
— А ты?
— А я, — сказала Яга, — ступе — руль.
Она встала в ступу рядом с ним, широко и крепко, вцепившись левой, костяной рукой в вёрты по борту. Вёрты загорелись под её пальцами белым. И Велемир почувствовал, как дно ступы под ним отпустило землю — мягко, нехотя, как отпускает лёд причал, — и как земля уходит вниз, и как лес, поле, частокол, кот, разочарованно мурлыкнувший на воротах, оседают вниз, вниз, вниз, и небо, серое молочное, обнимает их со всех сторон.
— Держи живот, — сказала Яга деловито. — Начинается.
И они пошли. Не полетели — пошли по небу, как идут по земле, но с той разницей, что под ними теперь лежала земля, вся, целиком, разом: речные петли, деревни с дымящими трубами, пашни чёрные и зелёные, дороги тонкие, как трещины на яйце, и леса — лесов было больше всего, леса шли до края света, тёмные, морщинистые, как шкура зверя, и в них, посередине, чернелась огромная неправильная рана — Мёртвый лес, откуда они взлетели.
Ветер на высоте был другой: не в лицо, а весь вокруг, ровный, холодный, звенящий, и в нём Велемир слышал, как за ступой, поодаль, мерно шуршит, — метла. Метла летела сама, без сидельца, ходуном, и мела — мела небо за ступой, выметая след, как выметают сор.
— Чтоб не искали, — пояснила Яга, заметив его взгляд. — Тени по стуже ищут, птицы по страху, люди — по дурости. А след не найдёт никто: я его метлою.
— Куда мы? — крикнул Велемир сквозь ветер.
— На полдень! — ответила Яга. — К своим городам! Держи лоб — усядемся над слободой, посмотрим, как лежит земля.
Под ними уже менялась земля. Леса редели, пашни учащались, и посреди пашен, на высоком берегу широкой реки, лежал город — ваш город, подумал Велемир с колотым сердцем, — город Белояр, белые стены, серые крыши, дым столбами, — и вокруг города, на вёрсты, лежало... тишина. Не пахота: тишина. Поля стояли несжатые, овсы лежали поваленные, гумна стояли распахнутые, и отовсюду, с полей, с деревень, с больших дорог, серым, ровным, неумолчным сукном расползался мох — тот самый могильный мох, и он рос там, где лежали люди, и он подступал к стенам города, и стены города держали его, как держат воду плотиной.
— Ох, — сказала Яга. — Ох ты ж, паря.
Она отвернула ступу от города — резко, с силой, — и Велемир понял, почему: к городу им хода не было. Там, над городом, стояло то, чего он в жизни не видел: столб. Не дым — столб стужи, широкий, как колоколен белой, от земли до неба, ровный, прозрачный, едва видный, как виден жар над раскалённым камнем, и внутри столба, медленно, как опускается снег в воде, опускались вниз тени. Много теней. Много-много теней, и среди них, внизу, у земли, у стен, стояли на коленях живые люди и молились — куда-то, кому-то, — и над ними столб стоял и тянул.
— Что это?
— Это, — сказала Яга глухо, — то, что я чуяла. Рана. Она дышит. Она втягивает. Идти туда сейчас — всё равно что идти в прорубь. Обойдём.
Она повернула ступу на запад, вдоль столба, наискось, к холмам, — но тут, впервые за полёт, ступа под ними качнулась. Качнулась — и из ветра, из воздуха, из пустоты вокруг, пошли они. Тени. Они не летели — они проступали, как проступают лица в пламени, со всех сторон, — серые, прозрачные, неспешные, и шли к ступе, тянулись к ней, и по мере того как они проступали, ветер вокруг холодел, и вёрты на борту ступы гасли один за другим, как гаснут свечки на ветру.
— Не гаси, — говорила Яга вёртам, и голос её был уже не старушечий — командный, грозный, древний. — Не гасни, ты, светило! Держи!
— Они за мной, — сказал Велемир, и затылок его стал ледяным. — Я их привёл. Они меня опознали...
— Они меня опознали, — поправила Яга. — Помолчи-ка. Помолчи и смотри, как работает старая работа.
Она подняла метлу — метла, летевшая сзади, сама легла ей в руку, как ложится умный пёс, — и взмахнула ею против проступающих теней, и Велемир увидел то, чего не ожидал: метла не била. Метла мела. Одним долгим ровным движением, снизу вверх, поперёк, она смела весь воздух вокруг ступы — и тени, которые проступали, смело, как сметают пыль с полки: они сворачивались, съёживались, делались точками, потом не становились ничем, и в то же мгновение вёрты на борту, погасшие, разгорались обратно.
— Меть не хочу — мету, — сказала Яга сквозь ветер, и теперь она пела, и песня её была без слов, а если со словами, то такими, которых Велемир не знал и не хотел знать. — Не по мне вы, не по мне! Тут ход-дорога стражья, тут по стражьему лету никто не летает! Вали вниз, вали в свою сторону, не серчайте!
Тени валились вниз. Крайнее — та, что ближе всех проступала к ступе, у самого борта, — не валилась. Оно задержалось, повернулось к Велемиру — и у него сердце оборвалось, потому что у тени, у этой, были глаза. Не пустота: глаза. Усталые, простые, обиженные глаза, как у мужика, у которого забрали последнюю лошадь, и тень, глядя на него этими глазами, подняла руку и показала — пальцами, в воздухе, — на север. Потом — на юг. Потом охнула — охнула так, что Велемир этот вздох услышал кожей, — и поехала вниз, за остальные, и стала ничем.
— Что это было? — спросил он, когда могли говорить.
— Дух заблудший, — сказала Яга. Она дышала часто, тяжело, и костяная рука её на вёртах дрожала, а Велемир видел и это, и молчал об этом. — Душа, что потеряла дорогу. Их теперь, паря, по всей земле — тьма. Как Межа обвисла, они идут не туда, куда им шито, а туда, куда тянет. А тянет их, вишь ты, — к ранам. К столбам. Они туда идут, как мошка на огонь, и там они гаснут. И она, рана-то, на них жиреет, на их страхе и усталости... — Она подняла метлу, обтерла её об подол, бережно. — Так что тот дух правду тебе показал: от севера к югу. Всё, что шло от моря ледяного, — всё стекает теперь на полдень, к вашему городу. Верно я тебе сказала: рана дышит.
— Она кого-то зовёт, — сказал Велемир.
— Она, — Яга помолчала, — она того, кто её открыл, к себе тянет. Всех, кто по прямой идёт, к себе стягивает, как стягивается вода к жерлу. А открыл её, паря, не тень. Тень открыть не может. Открыл живой. Живой, с рукой, с волей, с горем в сердце. Такого горя, что треснул камень.
— Чей же камень?
— Вот и дойдём — увидим чей, — сказала Яга, и ступа пошла ниже, ниже, и под ними открылась земля чужая, холмистая, лесная, и на краю леса, на пригорке, стояла, серая от инея, пустая изба с завалившейся дверью, и Яга направила ступу прямо к её двору.
— Здесь переночуем, — сказала она. — Тут жили добрые люди. Тут я хожу каждую осень, вёрсты считаю. Тут поговорим, паря, о том, чего в полёте не поговоришь. Сходи сноп в сенях разомни — а я, — она впервые за день уселась на землю, на траву, по-домашнему, тяжело, как садятся очень старые люди, — я посижу. Устала я, лекарь. Устала больше, чем ты можешь.
Они сидели в пустой избе, где не было ничего, кроме сена, стола, врытого в землю, и лунного света в окошке, и Велемир жёг в очаге сенскую полову, чтобы был огонь, и Яга, глядя в огонь, рассказывала. Она рассказала мало — она не умела рассказывать много, её ремесло было не слова, а межи, — но из того малого, что она сказала, Велемир сложил себе её жизнь, как складывают разбитый горшок по черепкам.
Когда-то — так давно, что счёт годам она потеряла, — она была такой же, как он: ходила по деревням с травами, рожала принимала, хоронила провожала, слова заговаривала. И была она тогда не Ягой, а девкой с именем, и имя её было обычное, простое, как у всех, — и имя это она сказала Меже. Целиком. Взамен должности.
— Меня, паря, никто не ставил, — сказала она в огонь. — Я сама встала. Когда-то люди Межу чтили: она была у них в каждом деле — обручальное кольцо, порог, околица, сговор. Пока чтут — Межа держится сама, и страж ей только подпора. А как люди забыли... — она помолчала, — как забыли, Межа обвисла. И тогда я пошла к старому камню и сказала: буду. И это было сказано до темноты, и на темноте написано, и отписке не подлежит. — Она подняла левую ногу, костяную, и поставила её на стол, и лунный свет в окошке прошёл по кости белой, гладкой, без единого изъяна. — Вот. Это была моя нога. Живая, паря, с кровью, с мозолями, с горячкой в ступне. Первый большой прорыв, с которого я начала, — он был в такую же ночь. И чтобы его запереть, надо было в Межу положить живое. Я положила ногу. Она и поныне в Меже — стоит в ней, как свая, и Межа на ней держится, как на свае. Я в Меже не одна, парень. Я в Меже — и есть Межа. Понял теперь, отчего мне далеко хода нет? Человек может дойти куда хочет, потому что он на земле гость. А я — сама опора. Опоры не гуляют.
Велемир молчал. Ему хотелось сказать что-то — большое, достойное, — и он не нашёл ничего, кроме правды:
— Наставник мой, — сказал он, — говорил: лечить — значит стоять. Кто встал — тот и лечит. Остальные ходят вокруг.
Яга посмотрела на него. В лунном свете её лицо было молодо — на одну минуту, на одну — и в эту минуту Велемир увидел, какой она была когда-то, девкой с именем, и какою болью заплачено за то, что она увидит себя такой в лунном свете раз в столетие.
— Твой наставник, — сказала она, — умный был мужик. Он хотя и умер, а его слова ходят и работают. Это, парень, и есть человек: слова его. — Она опустила ногу. — Спи. А я посижу. Мне сидеть надо. Я всегда сижу, когда надо вставать.
________________________________________
КАПИЩЕ
Капище открылось им на исходе второго дня полёта — и не открылось, а проступило, потому что до последнего часа они летели над землёй обычной: над пашнями, над речками, над деревнями, где мох лежал на крышах изб, как лежит снег на крышах, — и вдруг земля под ними сделалась иной. Это было видно с высоты птичьего лёта — простым глазом: холм, стоявший в стороне от большой дороги, над излучиной реки, был гол. Не как бывают голы выгоны и строились города — гол, как бывают голы раны. Деревья вокруг холма стояли по кругу — ровному, старинному, — и внутри круга не было ни травы, ни снега: была земля, и земля была чёрная, вытоптанная, истолчённая, и на ней, от края до края, расходились борозды — ровные, широкие, глубокие, как борозды, которые оставляет санями зимняя дорога, только борозды эти шли не поперёк холма, а кругами, вокруг старого дуба, что стоял на вершине.
— Здесь, — сказала Яга. И ступа пошла вниз.
Дуб был старый — старше имени людей, живших подле, — и он стоял с обгоревшей вершиной: верх его был черен, как обугленный, и в черноте вершины не дышал ветер. Под дубом лежал камень — огромный, в человеческий рост, плоский сверху, — и камень этот был расколот. Не отлетевшими осколками, не трещинами — он был расколот посередине, вдоль, и расщелина светилась изнутри ровным молочным светом, и из расщелины, вверх, поднимался знакомый прозрачный столб, уходя в небо, и вокруг расщелины, по камню, по земле, кругами, полз, стелился, толстел мох — могильный мох, серый, мягкий, — и в мхе, у самого камня, лежали, как лежат брошенные вещи, инструменты: ритуальный нож на боку, обрывок полотнища, горшок с остывшей золой, обрезанная бечева.
— Встанем поодаль, — сказала Яга, отводя ступу к деревьям. — Не выйдешь пока — слушай меня, не выйдешь. Тут вся земля дышит. Она к себе тянет, я тебе говорила. Ступа вас не пустит... Ступа вас удержит.
— А ты?
— А я пойду одна. Посмотрю на камень. Посмотрю на след. — Она посмотрела на него поверх плеча, и в глазах её было то тяжёлое, что она прятала всю дорогу: — И ты, парень, за мной не ходи. Пока не позову. Обещай.
— Обещаю, — сказал Велемир. — А что мне делать, если за тобой пойдёт кто-то другой?
— Тогда делай то, что умеешь, — сказала Яга, и голос её был уже не разговорный: из него выпарилась вся слабость. — Ты лекарь. Тебе дают человека — ты его лечишь. Всяко. Хоть травой, хоть словом, хоть терпением. Всё, парень. Всё.
Она сошла со ступы на землю — и пошла вверх по холму, и Велемир смотрел ей вслед, и было в её походке то, чего он не видел раньше: она шла не как женщина и не как старуха — она шла, как ходят по земле те, кто знает на ней каждый камень, — и костяная нога её стучала по чёрной земле ровно, метрономно, как стучит сердце земли.
Велемир остался у ступы. Он сидел на борту, поджав ноги, и смотрел, как Яга обходит камень по кругу — против солнца, трижды, — как останавливается у расщелины, как наклоняется, как долго стоит не двигаясь, и ветер шевелит её косу, и столб над камнем втягивает воздух — он слышал это втягивание отсюда: так втягивает воздух открытая печная труба, когда внизу горит. А потом Яга выпрямилась — резко, по-стариковски крякнув, — и поманила его рукой.
— Иди, — сказала она. — Всё одно теперь. Иди сюда, лекарь. Тебе надобно своими глазами.
Велемир сошёл со ступы. Земля холма под ногами была нехорошая — не холодная и не горячая, а пустая, как пуста бывает ложка, с которой съели, — и по мере того как он поднимался по холму, у него учащалось сердце, и в ушах стоял ровный, низкий гул, похожий на гул большого сосуда, в который дуют.
— Смотри, — сказала Яга, когда он подошёл.
Она стояла у камня, у самого края расщелины, и показывала ногтем на каменную стенку — на ту, что была обращена к дубу. Там, в камне, глубоко, как вмуровано, лежала печать. Печать была княжеская. Велемир узнал её сразу — не по виду, а по смыслу: в Белояре такие оттиски лежали на всех грамотах, что шевелились у боярина-наместника, — круглая печать, с изображением сокола, бьющего когтями вниз, и вокруг сокола — надпись по старой вязи, которую читали грамотеи, а мужики называли «княжья бука». Печать эта была не восковая — она была серебряная, массивная, с ушком от перстня, и перстень этот был величиной с мужское кольцо, с перстень княжой руки, — и серебро печати было черное, глубоко черное, как чернеет серебро в болоте.
— Чья, спрашиваю? — сказала Яга тихо. — Чья рука это положила? Чья печать на ритуале?
— Это... — Велемир наклонился. Он смотрел на печать, и мир под ним расступался, и в расступившемся мире стояло одно: сокол, бьющий когтями вниз. — Это печать князя Ратибора. Князь Белоярский. Ратибор Долговязый... — он произнёс старое прозвище не задумываясь, из детства, из базарных толков. — Он же... он же на восточной заставе... Дружина его год как стоит на заставе. Он же...
— Он же похоронил сына, — сказала Яга.
Тишина, которая встала тогда на холме, была такая, что Велемир услышал, как в расщелине поднимается и опускается столб — слышал телом, не ушами.
— Два лета назад, — сказала Яга ровно, голосом человека, читающего чужую грамоту, — на восточной заставе была битва. В битве пал младший дружинник княжой. Сын его, княжич Мстислав, лет двадцати от роду, светловолосый, — вот, у камня след его коня ещё виден. Князь Ратибор взял его тело, привёз его в город, положил в гроб — и не сжёг, и не закопал. Живой человек не ложит мёртвого в гроб и не сжёг, парень, — покойников так не оставляют, покойников отпускают. А он его оставил. Отпевания не дал... обряда не дал... он его в склеп положил и стал ходить к склепу каждую ночь, и в склепе говорить, и звать, и просить. Три лета звал, парень. А на третью зиму пошёл сюда, на старое капище, старше своего княжества, старше своей крови, и разложил свой ритуал, и печать свою княжую на камне положил, чтобы всё было, как надо, по грамоте. И сказал камню, что хочет. И камень услышал. И Межа...
Она не договорила. Но Велемир договорил сам, внутри, без слов, потому что вся картина встала в нём сразу, целиком, как встаёт в лечении вся болезнь, — и он понял всё: и хворь, и мох, и спящих, и тени, и столб, и почему стужа идёт с севера на юг, и почему его, лекаря, рука болела нитью.
— Он хотел вернуть сына.
— Он хочет вернуть сына, — поправила Яга. — Не хотел. Хочет. Оно и сейчас — хочет. Слышишь? — Она показала подбородком на расщелину. — Камень открыт до сих пор. Он приходит сюда каждую ночь. Он приходит и зовёт, парень. Он стоит здесь и зовёт своего Мстислава, и Мстислав — наверху, у Межи, на той стороне, — слышит его. И рана пускает голос. И всё, что идёт по прямой, — тени, духи, стужа, мох, — всё это идёт на голос. На голос отца. Мох, парень, растёт на спящих не от порчи и не от стужи одной — он растёт на тоске. На отцовской тоске, которая на всю землю разлилась, как разлилась вода из проруби. Твоя хворь, лекарь, — это тоска. Одна тоска, на весь свет.
Велемир стоял над расщелиной, и свет из неё поднимался ему в лицо, и лицо это было молочное, ровное, спокойное, и в этом спокойстве было столько скорби, что у него сводило горло.
— Как её закрыть, — сказал он. — Скажи, как её закрыть. Я сделаю всё.
Яга не отвечала сразу. Она смотрела на печать — на сокола, бьющего когтями вниз, — и потом сказала медленно, взвешивая каждое слово, как взвешивают на весах камни:
— Я тебе скажу, как я умею. И ты мне скажешь после, прав я был или нет, — ты ж у меня глаза в Яви. — Она повернулась к нему лицом. — Замок бреши, парень, — это то, что её открыло. Открыл её живой — живой и запирает. Но живой не может запереть, пока хочет того, чего хочет. Ратибор хочет сына — и камень открыт. Камень открывается хотением, камень и запирается отречением. Но, парень... — она вздохнула, и в вздохе было столько лет, что Велемиру стало страшно, — чтобы отречься, человеку надо, чтобы сын его упокоился. Чтобы душа отошла. Чтобы сын его перестал звать и стал отзван. А душа отойдёт... — Яга помолчала. — Душа отойдёт, когда её кто-нибудь доведёт. Я душе могу дорогу указать, парень. Но чтоб душа пошла по дороге — ей надо, чтобы простили её на той стороне и чтобы она простила себя. И вот тут, парень, я бессильна, как был бессилен боярин с отваром. Мне всё можно, кроме этого. Этого, парень, умеет только человек. — Она посмотрела на него, и в глазах её впервые не было ни усталости, ни тьмы: в них была надежда, страшная, как надежда раненого. — Ты умеешь, лекарь?
Велемир не успел ответить. Снизу, от реки, от большой дороги, по холму поднялись всадники. Их было много — двадцать, тридцать, — и ехали они странно: безхлопотно, ровно, как плывут по воде брёвна: кони шли шагом, головы опущены, гривы обвисли, и всадники сидели в сёдлах прямо и тяжело, и лица у всех были одинаково серые, и глаза у всех, сколько Велемир ни всматривался, были открыты и не видели. Впереди, один, без шлема, с непокрытой седой головой, ехал старик в тёмном плаще, и на плаще, на груди, был вышит сокол, бьющий когтями вниз.
— Князь, — сказал Велемир. Голос его сел. — Это князь Ратибор. Он ночью приходит сюда... Он сейчас... Он же с дружиной...
— Дружина, — сказала Яга глухо, — спит, парень. Сто лет спит. Нет... не сто. С той ночи, как он их сюда водит. Он их зовёт с собой — они идут. Они его любят, парень. Так любят, что идут за ним даже спящие.
Князь Ратибор остановил коня на краю холма. Дружина, двадцать копий, остановилась за ним ровно, как останавливается вода за плотиной. И старик в тёмном плаще сошёл с коня — легко, слишком легко для своих лет, — и пошёл к камню, и Велемир увидел его вблизи, и оттого, что он увидел, у него всё внутри осыпалось, как осыпается штукатурка: князь Ратибор, Долговязый, гроза восточных дорог, был человек, у которого внутри не осталось ничего, кроме одного хотения. Лицо его было не безумное — хуже: лицо его было цельное. Цельное, как у ребёнка, у которого отняли игрушку и который теперь идёт её доставать.
Он увидел Ягу. Он увидел Велемира.
— Долой с камня, — сказал князь Ратибор. Голос у него был обыкновенный — усталый, глубокий, с хрипотой, голос человека, который много лет командует, — и от обыкновенности этого голоса делалось страшнее всего. — Долой с моего камня, — сказал он. — Здесь я говорю с сыном.
— Камень, — сказала Яга, и голос её был древний, как камень, — не твой, Ратибор. Камень старше тебя и старше твоего княжества. Я пришла его запирать.
Князь посмотрел на неё. Он смотрел на неё долго — и Велемир, стоявший рядом, видел, как в цельном лице старика впервые шевельнулось что-то — трещинка, вышиною в жизнь, — и князь сказал:
— Я знаю тебя.
— Знаешь, — согласилась Яга.
— Ты — из сказок, — сказал князь. — Бабы мои, няньки, — они тебя звали. Они тебя звали, когда я был мал... — Он посмотрел на свои руки, потом на камень, и трещинка в лице его разошлась, и лицо снова стало цельным, страшным своей цельностью. — Ты пришла запирать, — сказал он. — Не запрёшь. Я его верну. Я его верну, слышишь ты, старая? Три лета. Три лета я его зову. Ещё немного — и он придёт. Я слышу его — он уже близко, он уже по ту сторону, он уже... он уже отвечает. Ты мне не мешай.
— Я не мешаю, — сказала Яга. — Я запираю.
— Долой, — сказал князь Ратибор.
И дружина за его спиной, двадцать копий, спящая, серая, любимая, подняла копья — ровно, по уставу, без команды, без крика, без дрожи в руках, — и Велемир увидел, как направляются копья на них, на двух, на старуху и лекаря, и он понял, что эти копья дойдут, потому что за ними стояла не злоба — стояла любовь, страшнее злобы, любовь, у которой вынули разум и оставили послушание.
И он шагнул вперёд. Он сделал это без плана, без мысли, телом, как когда-то, в юности, бросался в ледяную воду за тонущим мальчишкой, — и остановился между копьями и князем, и поднял руки, и сказал громко, в серые глаза:
— Князь! Лекарь пришёл!
Копья не дрогнули. Но князь Ратибор поднял руку — коротким движением, привычным, каким останавливают войско, — и копья легли обратно в горизонт.
— Лекарь, — повторил князь. Он вгляделся в Велемира, и в глазах его, в серых, потухших, открылась непонятливость, как открывается окно в пустом доме. — Лекарь? Мне лекарь не нужен. Мне лекарь не нужен... — он повторил это тихо, самому себе, и потом вдруг схватился за голову, обеими руками, и на лице его, на цельном лице, проступило то, что он прятал под цельностью, — и это было не безумие: это было горе, чистое, огромное, вечное горе, и оно было страшнее всего, что Велемир видел в жизни. — Мне лекарь не нужен, — сказал князь Ратибор, и голос его сломался, по-стариковски, на два голоса. — Мне сын нужен. Дайте мне сына. Отдайте мне сына. Он же был. Он же был, вы же все видели...
— Был, — сказала Яга.
— И есть, — сказал князь. — Он есть. Он там. Он за камнем. Я слышу его... Я каждую ночь слышу его, он зовёт меня, он спрашивает, отчего я медлю... — Он опустился на колени — не перед камнем, перед всеми, по-стариковски, тяжело, — и Велемир стоял над ним, лекарь над больным, и сердце его рвалось, потому что он знал, каковы на свету бывают такие больные: их лечат травами и словами, а таких, как этот, — только правдой, и правдой страшной, и правдой последней.
— Отдайте мне его, — сказал князь Ратибор в землю. — Он же мой. Он же мой был. Я за ним пошёл. Я три лета хожу. Я всё сделаю. Я всё отдам. Я любую цену отдам, только отдайте мне его...
— Князь, — сказал Велемир. И голос у него был простой. Голос лекаря. Голос человека, который не боится больного, потому что видел тысячу больных, и в каждом — человека. — Князь, — повторил он, и сел на корточки рядом, чтобы смотреть в глаза. — Он зовёт тебя не туда.
Князь поднял лицо. Глаза его — серые, потухшие — смотрели.
— Не туда, — повторил Велемир терпеливо, как повторяют больному. — Он там, за камнем, стоит на дороге. Дороги там две: одна — к покою, другая — назад, к тебе. Он стоит и не может выбрать, потому что ты зовёшь его назад. Ты своим званием держишь его на дороге, князь. Мох на людях, сон на людях, стужа на людях — всё это оттого, что он стоит и не может уйти. Он не злой. Он хороший у тебя был сын, я вижу. Он терпит. Он ждёт. Он ждёт, чтобы ты отпустил его. Он ждёт прощения.
— Прощения... — сказал князь. Он произнёс это слово, как произносят чужое слово, слышанное впервые. — Прощения? Это он меня должен простить. Это я его не уберёг. Это моя застава, это мой восток, это мои враги его убили... — Он замолчал. Он сидел на коленях, и дружина за его спиной стояла в сером тумане, и над камнем дышал столб, и было слышно, как в столбе, сверху, далеко, шумит что-то — как шумит отлетевшая стая.
— Он не звал тебя сюда, — сказала Яга. Она стояла рядом с камнем, и костяная нога её на чёрной земле была неподвижна. — Он не звал. Ты звал. И он, парень ты старый, он слышит твой зов как боль. Как боль, Ратибор. Ты сыну — боль. Три лета — боль.
Князь Ратибор медленно поднялся с колен. Он стоял и смотрел на камень, и на его лице, на цельном, страшном лице, шла борьба, которую Велемир видел и не мог не видеть, — потому что и он в жизни своей видел, как умирает в человеке последняя надежда, и он знал, что после смерти надежды человек умирает не сразу, и знал, что до конца умирания человек может сделать что-то последнее, самое важное в своей жизни.
— Убери её, — сказал князь тихо, не глядя на Ягу. — Убери столб. Убери камень. Хочу увидеть его.
— Увижешь, — сказала Яга. — Ночью. Он приходит к бреши, парень. Он не может прийти в Явь — он приходит к краю. Ночью ты его услышишь, из бреши. И увидишь, наверно. Камень светится — а свет всякое показывает.
— И тогда... — князь замолчал. — И тогда вы скажете мне, что ему сделать? Как ему... пройти?
— Тогда, — сказала Яга, — ты ему скажешь. Отец сыну. А мы поможем, чем можем.
И ночь встала над холмом.
________________________________________
У РАЗЛОМА
Ночью на холме не было темно. Брешь горела. Она горела ровным молочным светом, и свет её лежал по чёрной земле, по мху, по обгоревшему дубу, — и в этом свете всё вокруг было прозрачно-серым, как бывает прозрачно-сер под луной, только лунного холода в нём не было: в нём было отсутствие холода, отсутствие тепла, отсутствие всего, и от этого отсутствия у стоявших у края стыли не тела, а что-то за телами.
Князь Ратибор стоял у камня с ночи. Дружину свою он отослал вниз, к реке, одним движением руки, — и дружина сошла с холма, двадцать серых всадников, и встала кольцом у подножия, и ждала, как ждёт спящий, которого никто не будит. Князь стоял один. Велемир стоял поодаль, у ступы, — так велела Яга, и Велемир, глядя на князя, вспоминал слова наставника: «Самое трудное в нашем ремесле, Велемир, — не резать, не жечь, не лить. Самое трудное — стоять рядом, когда человек умирает, и не мешать ему умирать самому. Кто мешает — тот и убивает».
Яга стояла у расщелины — по левую руку от князя, чуть сзади, и держала в руках свою печать, костяную, с вёртами, и вёрты тлели белым.
— Зови, — сказала она наконец. — Зови его, Ратибор. Только зови так, как зовут не к себе. Зови так, как зовут провожают.
И князь Ратибор наклонился над расщелиной.
— Мстислав, — сказал он.
Имя упало в расщелину, как падает камень в колодец, и они услышали — все трое — как оно падает, и как далеко внизу по нему идёт отклик: тонкий, детский, терпеливый отклик, отголосок, идущий снизу вверх, из глубины бездны, где ждал.
— Мстислав, — сказал князь снова, и голос его был ровный, и Велемир, слушая, понял, что этот человек три лета репетировал этот разговор в склепе, наедине с гробом, — понял и испугался этого понимания, и отогнал. — Мстислав. Сын. Слышишь меня?
Отклик из глубины был ближе. Столб над камнем дрогнул.
— Отец, — сказал снизу голос.
Голос был молодой. Обыкновенный. Усталый — так, как устают на долгой дороге, — и в нём не было ни злобы, ни тоски, ни мрака: в нём была радость, простая, детская радость слышания, и от этой радости Велемиру, стоявшему в стороне, пришло под сердце, и он подумал: «Господи, да он же ребёнок. Он же просто ребёнок, который рад, что отец его зовёт. Он не знает, что он мёртвый».
— Отец, — повторил голос снизу. — Ты здесь. Ты пришёл. Я же слышал... я же всё лето слышал, как ты меня зовёшь... Отец, я тут стою. Тут темно, и дорога одна, а я не иду. Я жду тебя. Я думал — ты за мной придёшь, и мы пойдём домой, на заставу, к дружине... Отец, а мама моя где? А маленькая моя сестрёнка, Гвидона, она где?.. Я не помню, как я сюда попал. Я помню заставу. Я помню, как я был на стене и... — голос запнулся, впервые, — и... отец, там было светло. А потом я здесь. Это же не застава. Отец, а почему я не помню дороги домой?
Князь Ратибор стоял над расщелиной, вцепившись в камень обеими руками, и плечи его ходили, и по лицу его, по цельному лицу, текло, — и Велемир, стоявший в десяти шагах, видел, что князь плачет, плачет беззвучно, как плачут старики, — и Яга стояла рядом, неподвижная, и вёрты её печати тлели ровно.
— Ответь ему, — сказала она князю тихо. — Ответь, Ратибор. Только... — она взяла его за плечо, впервые в жизни, и он не оттолкнул, — только правдой, парень. Правдой. Всё остальное он сделает сам.
— Мстислав, — сказал князь. Голос его был другой. Из него ушла хрипота командира, и в нём остался только отец — отец, у которого умерло всё, кроме отцовства, и отцовство было последним, живым, горячим. — Мстислав. Ты не на заставе. — Голос его сломался. Он начал снова. — Сын. Ты не на заставе. Ты... тебя нет. Ты, сын... ты умер. Два лета... два лета назад, на восточной заставе, тебя убили. Враги. Ты стоял на стене... и ты упал... — он замолчал, глотая, — и ты умер, Мстислав. Ты мой сын умер. И я тебя не отпустил. Я три лета тебя звал, потому что не мог... потому что... — он поднял лицо к свету из бреши, и свет лежал на нём, как лежит вода, — и в свете этом он был не князь: он был старик, у которого умер сын, и это было самое настоящее, самое простое, самое страшное, что бывает на земле. — Прости меня, — сказал князь Ратибор. — Прости, сын. Я не звал тебя на помощь. Я звал тебя на смерть свою. Прости. Иди по дороге, которая тебе светит. Иди, Мстислав. Иди. Я отпускаю тебя. Я... — он выпустил камень, обеими руками, и руки его опустились, — я отпускаю.
И в бреши стало тихо. Тихо было на целую минуту, на целую вечность, — и в этой тишине, в свете, стоявшем над камнем, что-то решалось: они не видели, они слышали, как далеко внизу, на дороге между двумя светами, молодой усталый голос впервые за два лета говорит не «жду», не «где», не «почему», — а другое. Он сказал:
— А, — сказал снизу голос. — А вот оно что... — и потом, тише, удивлённо, как удивляется ребёнок, увидевший, что мир больше, чем он думал: — А я, оказывается, умер давно... Я думал... я думал, я на заставе... — и потом, ещё тише, не князю, не Яге, не Велемиру, а тому, кто был рядом с ним на дороге, невидимому, недосягаемому: — А я ведь так и не сказал отцу, что я его... — и голос не договорил, потому что заплакал, плакал свободно, легко, по-молодому, и плач этот был не горем: он был облегчением, облегчением огромным, как бывает облегчение у больного, которому наконец поставили верный диагноз.
И тогда Яга опустила свою печать в расщелину. Велемир видел, как она это делает — медленно, торжественно, как опускают в землю семя, — и видел, как вёрты на печати разгораются, как свет из бреши встречает свет печати, и как печать, коснувшись края, идёт вниз, вглубь, в молочное, — и столб над камнем, столб, который стоял на весь свет и тянул на весь свет, начал тускнеть. Не гаснуть — тускнеть: как тускнеет заря, когда заря уходит в глубь ночи, чтобы вернуться утром другой.
— Рана, — сказала Яга сквозь зубы, — замыкается...
— Нет, — сказала Яга. — Рана не замыкается.
Она выпрямилась. Она вынула печать из расщелины — печать вышла легко, как выходит ключ, который не подошёл, — и Велемир увидел её лицо, и от её лица ему стало холоднее, чем от бреши.
— Не замыкается, — повторила она. — Печать есть. Слово есть. Отец отпустил. Душа плачет — и пошла. Всё есть, парень... кроме одного. — Она подняла на него глаза, и в глазах её была та самая усталость, вековая, съёмная, которую Велемир видел в первую ночь, — только теперь она была не усталость: она была прощание. — Бреши надо, чтоб кто-то из стороны живых вошёл в неё и с той стороны — запер. Изнутри, парень. Замок изнутри. И замок этот должен быть из живого. Я жива... — она усмехнулась краем рта, — я — полужива, полумертва, я — страж, я для этого дела подхожу лучше всех на свете. Я войду. Я положу себя в замок. Меня, парень, три века на это дело держали... — Она села на камень, по-стариковски, тяжело, и посмотрела на огонь, в ночь, на свои руки. — Я старая. Я устала. Тебе, лекарь, жить и лечить. Тебе жить. Я запру, и Межа встанет, и хворь отойдёт, и спящие проснутся, и всё будет, как было. А я... я наконец лягу. Я триста лет хочу лежать, парень. Триста лет. Не серчай на меня.
И Велемир — лекарь, беглец, грамотей, человек, у которого нитка стужи ползла по руке и которого тени провожали до частокола, — Велемир понял в одно мгновение всё, что было нужно понять, и сказал:
— Нет.
— Что?
— Нет, — повторил он. И сердце его стучало ровно, лекарским, рабочим, холодным стуком, каким оно стучит у него над умирающим, когда надо решать, — и он сказал всё, что было у него, — он сказал то, что он умел: — Ты не можешь. Тебя нельзя. Ты же опора. Ты же Межа. Ты же сказала: опоры не гуляют, опоры не лежат. Если ты ляжешь — Межа обвиснет по всей земле, от моря до моря, и Навь польётся уже рекой, ты же сама говорила. Ты триста лет держишь — и сейчас бросишь?.. Нет, — сказал Велемир. — Я войду.
— Ты не войдёшь, — сказала Яга. — Тебя помнят. Тебя туда потащат. Ты ляжешь мхом на дне.
— Тебя тоже помнят, — сказал Велемир. — Тебя три века помнят, и ты триста лет не легла. — Он поднял левую руку, и в свете бреши рука была просто рука, живая, с жилками, с мозолями от ступы и толкучки. — Я лекарь, — сказал он. — Я ходил к спящим. Я к ним ходил, когда все от них отходили. Я знаю, что человек, который спит навьим сном, ещё живой, и я знаю, чем его будить: теплом. Словом. Терпением. Ты будешь держать нить — вот эту, уговора, между нами, — и я войду в брешь, и я дойду до того, кто там стоит на дороге, и я его доведу до поворота, где дороги расходятся, и я его доведу так, как доводят больного: теплом, словом и терпением. А ты запрёшь изнутри своей печатью — печатью стража, не печатью трупа. Ты запрёшь, паря, а не ляжешь. Ты запрёшь, и выйдешь, и пойдёшь к своей избе, и ляжешь — в свою баню, на свой полок, а не в замок. Слышишь меня, старая? Не ляжешь. Не твоя это работа. Моя.
Яга смотрела на него долго. За её спиной молочно горела брешь, и в свете её кость костяной ноги тлела ровно, как тлеет зола, и лицо её было старое, и усталое, и в ней боролось то, что боролось в ней всегда: долг и желание, обязанность и усталость, страж и женщина, которой три века не давали лежать.
— Ты умрёшь, — сказала она без всякой интонации.
— Если я не удержу нить.
— Удержишь, — сказал Велемир.
— Откуда ты знаешь?
— Ты мне руку держала, — сказал он. — Ты меня держала, как мать держит. Ты удержишь.
Яга засмеялась — коротко, сухо, по-стариковски, — и в смехе её, впервые за все дни, было что-то молодое. Она поднялась с камня, и кость её стукнула по чёрной земле — один раз, твёрдо, как стучит копыто, — и она сказала:
— Ну ты, грамотей, ну ты, парень... Ну ходи ж. Ходи, что ли, пока я не передумала. — Она отстегнула от пояса моток суровой нити — того самого, что взяла в дорогу, — и обмотала один конец нити вокруг его левого запястья, трижды, узлом, каким вяжут не узлы, а клятвы. — Нить держать я буду. Нить — это наш уговор, парень, он крепче железа. Ты пойдёшь, а я буду тебя держать, как держат на бечеве колодезный ковш. Пойдёшь вниз, дойдёшь до поворота, найдёшь мальца, доведёшь до поворота — и дерни нить. Я тяну — ты выходишь. Всё, парень. Всё. — Она помолчала, и потом добавила другим голосом, тихим, простым, человеческим, каким говорила с ним в первую ночь у очага: — Вези мне оттуда, лекарь, одно. Скажи ему там, наверху... внизу... скажи ему там, что дорога, которая светит, — она не страшная. Дорога, которая светит, парень, — она для всех одна, и идут по ней все, и все по ней доходят. Скажи ему. Мамки, няньки ему не сказали — а ты скажи. Ты ж лекарь. Вам, лекарям, всякое можно говорить, вы ж с людьми на «ты».
И Велемир вошёл в брешь.
________________________________________
НАВЬ
Он не падал — он уходил. Свет бреши принял его, как вода принимает ныряльщика: сначала плотно, потом вся, потом — глубоко, и мир вокруг стал меняться не внезапно, а постепенно, как меняется день, и Велемир, стоя по грудь в свете, чувствовал, как наверху, за спиной, за плечом, тянется нить — суровая, теплая, живая нить, — и как наверху, за плечом, стоит она, старая, костяная, три века не спящая, и держит, и держит, и держит.
А потом он открыл глаза — и был в Нави.
Навь была не такова, как её рисуют. Она не была темна — она была бессветна: не темно, а ровно, однородно светло-серо, как бывает под плотным облаком перед снегом, и в этом свете не было ни теней, ни предметов, ни верха, ни низа: была равнина. Равнина уходила во все стороны ровно, до края зрения, и была она покрыта тем самым мхом — могильным мхом, серым, мягким, и мох этот был не жуткий: он был усталый. Он был похож на ковёр, на котором сто лет спали, и от него шло не зло — от него шло покой, покой мёртвый, покой без выхода, и по равнине, редко, далеко друг от друга, стояли фигуры. Они стояли — не ходили: стояли, все лицом в одну сторону, в ту сторону, где на равнине, вдали, едва-едва, тонкой, светлой, как паутинка, висела другая светимость — далёкая, неописуемая, не солнце, не огонь: то, что светит на дороге, о которой Яга велела сказать.
— Дорога светит, — сказал Велемир вслух. Голос его в Нави звучал странно: не глох и не звучал — он падал, как падает камень в войлок. — Ну, слава те. Дорога светит. Мне б теперь его найти.
— Он здесь, — сказал голос рядом.
Велемир обернулся — резко, лекарски, — и рядом стоял мальчик. Он стоял в трёх шагах — светловолосый, лет двадцати, в кольчуге без шлема, в плаще с вышитым соколом, и лицо его было лицо молодого человека, у которого долго болели зубы и который наконец перестал болеть: спокойное, простое, чуть растерянное. Он не был тенью — он был человек, только свет его был свет изнутри, тихий, ровный, серо-белый, как свет бреши.
— Ты лекарь, — сказал княжич Мстислав. — Ты оттуда. От дяди Ждана? Он мой лечец был. Он меня лечил от золотухи, когда я был мал... — он посмотрел на свои руки, на свои ноги, как смотрят на чужие, — а я, оказывается, мёртвый. Мне только что сказали. Отец сказал. Он сказал, и я заплакал, а теперь не плачу. Странно. Лекарь, а вы правда оттуда? Правда от дяди Ждана?
— От него, — сказал Велемир. Он опустился на мох перед княжичем — по-лекарски, на корточки, чтобы быть ниже, чтобы лицо было в уровень, — и сердце его стучало ровно, рабочим стуком. — Ждан мой наставник. Он спит теперь. Спит навьим сном, у себя в городе, и мох на нём лежит, и я иду его будить. Меня зовут Велемир.
— Велемир, — повторил княжич. Он попробовал имя, как пробуют незнакомый плод. — Хороший голос у тебя. У лекарей хороший голос бывает, когда они не боятся. Ты меня не боишься?
— Нет, — сказал Велемир.
— Правильно, — сказал княжич Мстислав серьёзно. — Я никого не съел. Я тут просто стою. — Он посмотрел на равнину, на дальний свет. — Тут все стоят и смотрят туда. Я тоже смотрел. Мне сказали — дорога, которая светит, надо идти. А я не иду. Я ведь ждал, лекарь. Я два лета ждал отца. Он же приходил. Он же каждую ночь приходил, я слышал... Я думал, он за мной придёт. Как в сказках. А он пришёл — и отпустил. — Он поднял на Велемира глаза, и в глазах его было то, что бывает у выздоравливающих: тихое, чистое недоумение. — И мне теперь не больно, лекарь. Я два лета болел — только не знал, чем. А теперь не больно. А всё-таки не иду. Отчего я не иду, скажи мне? Ты ж лекарь, ты всё про людей знаешь.
— А ты иди да скажи, — сказал Велемир мягко. — Отчего не идёшь?
Княжич Мстислав помолчал. Потом сказал просто:
— Страшно.
И, помолчав ещё:
— Не страшно, что умру — я ж умер. Страшно, что забуду. Там, по дороге, всё забывается, я слышал... А я не хочу забывать отца. И заставу. И дружину. И как я мал был, и как меня мать... как меня maman... — он замолчал, — я не хочу всё это отпустить. Я всё это люблю, лекарь. Это ж всё моё было.
И Велемир — лекарь, ходивший к спящим, знавший, чем их будят, — сел на мох рядом с княжичем, по-простому, боком, как сажают рядом с постелью умирающего, и сказал ему то, что умел сказать.
— Я тебе, Мстислав, скажу про моё ремесло, — сказал он. — Я три лета хожу к спящим. Я знаю про память то, что лекарь знает. Слушай меня. Всё, что человек прожил, — оно не в голове. Голова — это кадка, в кадке вода стоит, и из кадки вода выливается. А всё, что человек прожил, — оно в том, что человек стал. Понимаешь? Ты стал тем, кем ты стал, — потому что у тебя был отец, который тебя любил, и застава, которую ты держал, и дружина, с которой ты ел, и мать, которая... которая была. Это всё не в твоей памяти, Мстислав. Это в тебе самом. Это ты. И когда ты пойдёшь по дороге, и когда всё забудется — ты всё равно будешь человек, который это всё имел. Как тесто, в которое замесили мёд, не помнит мёда — а мёд в нём, и всякий, кто его откушает, мёд учуяет. Так и ты. Тебя забудет твоя память — а тебя не забудет твой отец, и застава твоя тебя не забудет, и враги твои, с которыми ты стоял на стене, — они тебя не забудут, и землю, которую ты защищал, она тебя не забудет. Дорога, Мстислав, забирает голову. Дорога не забирает человека. Она не может — человек больше головы.
Княжич Мстислав слушал. Он слушал так, как слушают больные, которым говорят правду в первый раз, — широко открытыми глазами, с ловлей каждого слова, — и по его лицу шло то, что шло: он понимал. Он был не глупый — он был уставший и растерянный, и теперь на его лице, на молодом, светлом лице, рассветало.
— А отец, — сказал он тихо. — Он же будет плакать. Он же один теперь. Он же... он же меня любил больше всего на свете, я знал. Я всегда знал. Он на меня сердиться будет ещё, что я... что я не уберёгся... — он замолчал и потом сказал совсем тихо, детски, доверчиво, как говорят в темноте, когда ложатся: — Лекарь, а ты ему скажешь? Ты же к нему выйдешь. Ты же от меня выйдешь... Скажи ему, что я его простил. Я его простил ещё там, наверху, когда он сказал — иди. Я его простил сразу. Скажи ему, что я его люблю. Он не знает, что я его люблю. Мужики ж не говорят... Скажи ему, лекарь. Скажи ему два раза.
— Скажу, — сказал Велемир. — И два скажу.
— И ещё, — княжич Мстислав помолчал. Он смотрел на дальний свет — на тонкую, светлую, как паутинка, висящую на краю равнины светимость, — и в глазах его было то, что бывает у человека, который решил. — И ещё скажи сестрёнке моей, Гвидоне. Она мала. Скажи ей... скажи ей, что брат её помнит, как она вишню таскала у него со стола. Мёд скажи — что помню, как он в тесте. А соловей... соловей в саду у нас был, он пел у моих окошек, скажи ей — что помню. И потом я всё забуду, лекарь, а она будет знать, что я помнил. Пусть она не боится. Пусть она не боится темноты. Я в темноте стоял два лета — а в темноте, лекарь, не страшно, когда помнишь, что тебя любят. Это я теперь знаю. Я это тут узнал.
— Я всё скажу, — сказал Велемир. И добавил, потому что был лекарь и потому что это было нужно: — А теперь встань, Мстислав. Ножки свои простудишь на мхе. Встань и пойди. Пойди к свету. Не к отцу — к свету. Пойди — и по дороге ты всё сделаешь, что надо сделать. Все делают. Все доходят.
Княжич Мстислав поднялся — легко, по-молодому, как встают люди, у которых прошла болезнь, — и он постоял, повёл плечами, разминаясь, как разминается дружинник перед строем, и потом посмотрел на Велемира, и улыбнулся — просто, светло, по-молодому, — и улыбка его была самая живая вещь во всей Нави.
— Дядька Велемир, — сказал он. — А ты пойдёшь от нас не последним. Ты ж тоже, выходит, ходишь по дороге. Просто пока живой. — Он сделал два шага к свету, обернулся, простодушно: — А рука у тебя. Она ж болела. Она теперь не болит?
— Не болит, — сказал Велемир.
— Вот и хорошо, — сказал княжич Мстислав. — Славно. Так я пойду, что ли.
И пошёл. Он пошёл — не быстро и не медленно, как идут люди, у которых впереди много и позади много, — и по мере того как он шёл, свет его, тихий, серо-белый, делался всё ярче, всё ровнее, и Велемир смотрел ему вслед, и у него, у лекаря, беглеца, грамотея, у человека с узлом на запястье, текли по лицу слёзы, и он их не утирал, потому что в Нави никто не смотрел, а если и смотрели, то все они, стоящие на равнине, были ему братья.
А брешь, наверху, на холме, гасла. Велемир почувствовал это раньше, чем увидел: под ногами мох задвигался, задышал, и равнина, ровная, безветренная, впервые с начала времён пошевелилась — не ветром, не звуком, а так, как шевелится вода под льдом, когда лёд трогают снизу, — и фигуры, стоящие по равнине лицом к дальнему свету, одна за другой, беззлобно, по-домашнему, стали оседать, опадать, сворачиваться, как сворачиваются для отдыха, — не гасли, не исчезали: ложились. Они ложились на мох, и мох их принимал, как принимают усталых, и Велемир, стоя в темнеющем свете, понял: брешь закрывается. Подпитка ушла. Душа, которая ждала, ушла, и рана без души не держится, и всё, что навьим сном спало вокруг раны, — всё отпускает, всё укладывают, всё уходит на отдых.
— Пора, — сказал он вслух, неизвестно кому, и дёрнул нить.
Нить дёрнулась в ответ — сразу, сильно, надёжно, как дёргают на бечеве колодезный ковш, — и Велемира потянуло вверх, сквозь гаснущий свет, сквозь мох, сквозь равнину, и он выходил из бреши, как выходят из глубокого сна, — тяжело, с трудом, с головокружением, — и последним, что он видел в Нави, был дальний свет, тонкий, светлый, как паутинка, и на краю света фигурка — маленькая уже, дальняя, светлая, — которая шагнула в свет, и свет её принял, и всё.
Он упал на чёрную землю холма, на холодные камни, и над ним было небо, ночное, обычное, со звёздами, настоящими, — и лицо, старое, сероглазое, суровое, у которого в углах рта стояло то, чего он никогда не видел, — слёзы.
— Живой, — сказала Яга. — Живой, грамотей... Живой, говорю!
Она держала его обеими руками — костяной и живой — и держала крепко, и её руки дрожали, и Велемир, лежа на земле, рассмеялся, потому что был живой, и небо было звёздное, и воздух пах травами, живыми, земными, полынью.
— Печать, — выговорил он. — Печать... закладывай. Пока... не заперлось...
— Уложилась, — сказала Яга. — Успел, парень. Она ушла... душа твоя, мальчик твой... ушла, по свету пошла, и всё, что на бреши лежало, — отпустило. — Она подняла печать, и вёрты её горели теперь ровно, глубоко, по-домашнему, и свет из бреши у ног их тускнел, уходил, как уходит вода в песок. — Теперь замок. Теперь последний...
Она опустила печать в брешь — в щель, которая больше не была щелью в бездну, а была щелью в темноту, и печать легла в темноту, как ложится пробка, и Яга заговорила — тихо, ровно, по-рабочему, без фанфар, — и вёрты её печати разгорелись в глубине, и щель сомкнулась, и камень, старый, огромный, расколотый, сошёлся своими половинами с тихим, длинным, каменным вздохом, как вздыхает дом, который поправили, — и столба не стало. Ничего не стало. Ни света, ни стужи, ни гула. Была ночь, были звёзды, был холм, и на холме стояли обгорелый дуб и целый камень, и на камне лежали руки князя Ратибора, который стоял на коленях и плакал — плакал по-настоящему, горько, свободно, как плачут на похоронах, тем плачем, которым человек кончает умирать и начинает жить, — и Велемир, посмотрев на него, вспомнил наказ и пошёл к нему, и сел рядом, по-лекарски, на корточки, и сказал ему два раза то, что велено было сказать.
И князь Ратибор слушал, и плечи его дрожали, и потом он наклонился к камню, к целому камню, и положил на него лоб, и сказал: «Спи, сынок», — и это были последние слова, которые он в эту ночь произнёс вслух, потому что дальше он плакал, и плакал долго, и под утро он уснул — не навьим сном: человечьим, крепким, настоящим, у себя в шатре, с мечом в ногах, как спят работающие, — и мох на холме, серый, стелившийся, толстый, осел, съёжился, обсыпался с травы, с камней, с обгорелого дуба, и под ним открылась земля — чёрная, обычная, живая, пахнущая прелью и будущей пашней.
________________________________________
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Хворь отступала, как отступает половодье: не сразу, а по-всякому, — сначала ушли тени, потом отпустили спящие. Первым проснулся в Белояре мальчик-водоносец, три лета пролежавший со мхом на груди, — он проснулся голодным, и это Велемир, стоявший у его постели, счёл лучшим признаком на свете: навьим сном спят без голода, а живым — с голодом. За мальчиком проснулась мать его, за матерью — улица Гончарная, за улицей — кузнечный ряд, и к полудню третьего дня город гудел, как гудит разбуженный улей, и пахло хлебом, потому что пекари, проснувшись, прежде всего испекли хлеба, и весь город, от заставы до реки, ел горячий хлеб, и плакал, и смеялся, и не верил, — а на лавках, где лежали спящие, лежал теперь только мох: осыпавшийся, серый, мёртвый, как осыпается снег в оттепель, и его выносили на двор и сжигали, и дым от него был простой, соломенный.
Старый лечец Ждан, наставник, проснулся пятый — он проснулся, как проснутся старики, недовольно, требовательно, спросил пить, потом спросил, кто в его лаборатории шарит по банкам, узнал Велемира, посмотрел на него поверх очков и сказал: «А, беглец. Ну беги сюда, беглец, у меня отлежалась рука, у меня отлежалась половина ремесла, я тебе всё перескажу», — и Велемир сел подле него и не вставал до вечера, и было ему за эти часы столько счастья, сколько не было за три года бегства.
Князь Ратибор вернулся в город другим. Он не стал делать больших дел — большие дела он делал раньше, а теперь он делал малые: он запретил под страхом ссылки будить обычаи прощания, велел вернуть на погосты старые обряды, поставил у восточной заставы часовню памяти — нет, не часовню: он поставил столб, деревянный, резной, и велел резать на нём имена всех, кто пал на заставе, и его сына — первым, сверху, — и перед столбом велел ставить свечи, и свечи ставились, и огонь перед столбом горел ровно, по-домашнему.
А Велемира он позвал к себе, и говорил с ним долго, наедине, — и что они говорили, никто не знает, — но после того разговора боярин-наместник, приказывавший закапывать спящих, уехал из города с грамотой в дальние земли, а Велемир получил от князя две вещи: полный простолюдинский прощёный лист — на все вины, объявленные и необъявленные, — и охранную грамоту на имя «лекарь Велемир, ходящий по всей земле княжества, где будет надобен», с печатью — с соколом, бьющим когтями вниз, и князь, вручая её, сказал тихо: «Печать пусть ходит. Она за мной достаточно походила».
А Яга улетала на рассвете. Ступа стояла у северных ворот, на выгоне, серая от инея, и Велемир стоял подле, и было раннее, голубое, морозное утро, и над городом стоял хлебный дым, и Яга, уложив в ступу свой узел, свой ковш, свою метлу, последней достала из-за пазухи два мешочка, полотняных, маленьких, и один подала Велемиру.
— Полынь, — сказала она. — С моего склона, с моей стороны. Ты её не брось и не продай, парень. Она тебе не от хвори теперь — она тебе на память и на случай. Когда сильно надо — разжуй и слова скажи, и я услышу, что бы ни было между нами. Слово такое: «страж-полынь». Услышу.
— А второй?
— А второй, — сказала Яга, и уголок рта у неё дрогнул, — второй тебе на свадьбу, грамотей. Ромашка. Полевая. Ты ж в Яви жить будешь, а в Яви, парень, без ромашки на свадьбе никак: она там к головам невест идёт. Клади.
— Я не собираюсь... — начал Велемир.
— Все собираются, — сказала Яга. — Потом не собираются, а потом — собираются. Клади, говорю.
— Я не знаю, как тебя звать, — сказал вдруг Велемир, потому что это было главное, и он это знал давно. — Три века назад имя своё ты отдала — а я же... я же должен тебя звать. Чем тебя звать, если я приду? Как тебе поклониться, если я приду?
Яга посмотрела на него долго. Утро вставало над городом, и свет её был обычный, человеческий, ранний, и на её лице, на суровом, на вековом, было выражение человека, которому впервые за триста лет говорят: я приду.
— Меня, парень, — сказала она, — звать можно по-всякому. Яга — тоже можно. Яга — это ведь не имя, это должность. Яга — это «та, что у Межи». Так звали всех, кто на Меже стояла до меня, и всех, кто после меня встанет. А коль хочешь по имени, не по должности... — она помолчала, и ветер, ранний, лёгкий, шевельнул её косу, седую на виске, — коль хочешь по имени, зови меня, как звали в последний раз, когда я была девкой с именем. Зови меня... — она наклонилась и сказала ему это имя — простое, обыкновенное, тёплое, как имя любой из женщин, что стояли по деревням у колодцев, — и Велемир повторил его один раз, тихо, и она кивнула, и сказала: — Вот. Теперь ты знаешь то, чего не знают звёзды. Не растрати.
— Приду на святки, — сказал Велемир. — Привезу соли. И новостей.
— Приходи не звать, — сказала Яга. Она села в ступу, вцепилась в вёрты, и вёрты загорелись под её пальцами ровным белым светом. — Приходи проведать. Есть большая разница, парень, между тем, кто приходит звать, и тем, кто приходит проведать. Первых я выпроваживаю, а вторых... — ступа под ней отпустила землю, мягко, нехотя, как отпускает лёд причал, — вторых чаем пою. С сухими яблочками. И кота тебе Баюн погладить дам. Он, парень, я тебе скажу... он нежный. Просто он три века ждал, чтобы это кто-то сказал первым, а сам он не скажет, он гордый.
Ступа пошла вверх — и Велемир стоял на выгоне, глядя ей вслед, глядя, как она, маленькая уже, серая, уходит в голубое утро, и как след её, единственный след, метлою заметается, — и ступа скрылась в низких облаках над лесом, и всё.
Он прожил потом долгую жизнь, лекарь Велемир, — долгую по тем временам, что в те лета было нечасто, — и жизнь эта была не великая, а большая: он ходил по деревням, где был надобен, лечил, учил, принимал роды, провожал, и сумка его всегда пахла полынью, зверобоем, ромашкой и подорожником, и мох на людей больше не ложился, потому что люди, наученные горем, стали звать Межу в каждом деле: порогом, околицей, сговором, прощанием — и Межа держалась.
На святки он приходил в Мёртвый лес. Искали его тени — и отставали, потому что тени видели на его запястье узел, узел того самого уговора, и чуяли на нём силу, которой не тронь. Изба встречала его поворотом, баня — паром, кот — недовольным и в то же время смирным взглядом, а хозяйка — чаем с сухими яблочками, и они сидели у очага, старая страж Межи и старый лекарь, и говорили обо всём на свете — о травах, о границах, о людях, о сыновьях, о том, что всех рождает и всех провожает, — и каждый раз, уходя, он оставлял на столе пучок свежей ромашки, и она оставляла ему полынный мешочек, и оба притворялись, что не заметили, и оба замечали.
А когда он умирал — он умирал, как умирают работающие: вовремя, в покое, при памяти, — над ним стоял умирающий свет, тонкий, светлый, как паутинка, и на краю света стояла фигурка — светловолосая, молодая, в кольчуге без шлема, — и ждала его, и сказала: «Дядька Велемир. А я, оказывается, ждал». И они пошли вместе — не быстро и не медленно, как идут люди, у которых впереди много и позади много, — и свет их принял, и всё.
А изба на курьих ногах стоит по сию пору — говорят, в самом глухом месте самого глухого леса, за частоколом с черепами, и труба её дымила ровно, и дым поднимается столбом. И говорят: кто зайдёт туда со страхом — того выпровожу, а кто зайдёт туда с правдой — того чаем напою. И по сию пору ходит по земле, у самой черты, старая женщина с костяной ногой, и стережёт Межу, и латаёт, и провожает, и усталость её не дневная, не недельная, а съёмная, многовековая, — и по сию пору есть на свете люди, которые приходят к ней не звать, а проведать, — и для них-то, ради них-то, она и стоит на посту, до темноты, до отписки, до последнего. Ибо Межа, братцы, держится не костями — она держится теми, кто её чтит. И пока хоть один на земле приходит проведать — она стоит.
Конец
Свидетельство о публикации №226112201029