Память

                Светлой памяти замечательного               
                Константина Ивановича Антоненко
                посвящается.
    

     Отдыхали мы как-то, во второй половине 70-х, в низовьях Дона дикарями. Вернее даже не в низовьях Дона, а по сути в начале Цимлянского водохранилища на берегу одной из проток Дона, недалеко от городка Калач-на-Дону. Ранняя осень, тепло, вода в реке приятно ласкающая, будто шёлковая. Изобилие всего: фруктов-овощей, рыбы, раков, даже браконьерской осетровой икры и то было много, покупали мы у браконьеров и осетрину. Солнце приятное, не жгучее, прохладные у воды ночи, здоровый сон, уже нет комаров, не злобствуют осенние слепни и оводы. Почти рай, хотя, как в раю, - мы не знаем, не были там. Две недели отпуска пролетели как один приятный день среди приятных людей. Четыре человека на двух машинах из Москвы в течение одного дня... и вот она водная донская благодать!
     Самый старший и уважаемый — наш командор и по совместительству повар, а вернее, командор по совместительству. Это Константин Иванович Антоненко - руководитель крупного всесоюзного управления по делам специальной геологии, такой геологии, о которой открыто говорить было нельзя. Такое было время - шла холодная война, а специальные геологи тогда активно работали на ядерных полигонах, космодромах и во многих других местах, где сооружался ядерный щит державы - СССР. Специалист высочайшего уровня, мудрый руководитель с непререкаемым авторитетом, внимательный душевный человек, интересный рассказчик, любитель рыбалки и отдыха на природе. В повседневной жизни он был, конечно, кабинетным работником, в основном, за исключением нечастых командировок—выездов на места работ в экспедиции, геологические партии и отряды. Выходные проводил на даче в Подмосковье, а отпуска, целиком или частично, на берегу реки, озера, водохранилища - любил посидеть с удочкой. Категорически не признавал сетей, бредней и прочих неправильных методов добычи рыбы. Участник Великой Отечественной войны и , может быть, поэтому тоже- большой жизнелюб, оптимист. Уже в мирное время он, военный геолог, был зачинателем многих дел, впервые сталкиваясь с дотоле неизвестными геологии проблемами. Умелый руководитель он, конечно, понимал, что именно « Кадры решают всё». Он находил, буквально пестовал специалистов, доводил их от студенческих лет до учёных с мировым именем. Всячески поощрял научное движение в геологии вообще и в подведомственном учреждении, в частности. И, конечно, как результат такой дальновидной политики он имел за своей спиной плеяду крепких руководителей и классных специалистов, готовых в любое время заменить и его самого, случись что, и его заместителей. Так потом и вышло, проблем с кадрами не было, надо было только правильно выбрать из равных самого достойного.
     Вторым (по возрасту) в нашей компании был давний друг командора Павел Михайлович, сотрудник органов при больших чинах. Свои трудовые отпуска он мог проводить в лучших санаториях СССР, и не только, но он предпочитал делать это вместе с геологами в палатках у воды: на Селигере, Дону, Волге и т.д. ПЭЭМ - так его мы величали промеж собой- заведовал у нас преферансным столом. Вечерами мы играли в преферанс на интерес (без интереса в него играть нет смысла). Он всегда был в выигрыше, но деньги эти - преферансные, мы тратили на покупку коньяка, ибо водку он не пил, а коньяком он и нас угощал. Никто не препятствовал нам обыграть его, но мы не могли, не умели. Всё было по-честному. О работе его говорить было не принято, но кое-что из своей зарубежной жизни он нам аккуратно рассказывал, знал много анекдотов, собеседником был интересным. Удивлялся нашему геологическому умению устроиться на голом месте, да ещё и с некоторым комфортом. Как- то на Дону нам не из чего было соорудить большой обеденный стол. Пришлось прямо в земле выкопать две параллельные траншеи глубиной сантиметров семьдесят. Целик между ними и сал нашим столом, садясь за который ноги мы опускали в траншеи, там всегда было прохладно и приятно от этого. Накрыв целик клеёнкой, мы получили большой удобный стол. Тут надо отметить, каждый раз красивую новую клеёнку командор покупал заранее, считая наши поездки на рыбалку праздником -ну а раз праздник, то и клеёнка должна быть новой и красивой, должна соответствовать. Сидели за столом мы на траве, а ПЭЭМу постелили кусок войлока - он боялся змей. Змей там мы не видели, а ужи были.
     Однажды командор в резиновый сапог ПЭЭМа засунул ужа и заткнул его там носком. Теплота, влага и запах резины и носка довели ужа до помрачения и когда ПЭЭМ взял носок из сапога, то уж стрелой вылетел оттуда, приведя хозяина сапога в состояние ступора. Пришлось давать ПЭЭМу валерьян ки, а командору, понявшему, что шутка оказалась жестокой, доказывать пострадавшему, что уж сам мог в сапог проникнуть, т.к. там « тепло и сыро», как у М. Горького в песне про буревестника. ПЭЭМ и меня пытал: может ли быть такое, чтобы уж сам залез в сапог. Ну я, защищая командора, сказал, что у нас в инструкции по безопасности строго указано как надо проверять обувь чтобы оттуда вытряхнуть фалангу, скорпиона или каракурта какого-нибудь и как надо сушить обувь. Поверил, всё-таки, ПЭЭМ, что во всём виноват животный мир.
     Командор и третий член нашей рыбацкой ватаги -Графский Б.В. сильно храпели, а тончайшая нервная система ПЭЭМа не выносила этого, он не высыпался и страдал. Поставили ему отдельную палатку в сторонке, но он не захотел там ночевать и всё удивлялся, что мы, трое геологов были и днём, и ночью в одних плавках, спали на траве, не боялись рептилий. ПЭЭМ же всегда был в обуви и панаме, спал он в плотных суконных носках. Некомфортно ему было, но на следующий год он прежде других был озабочен: куда поедем и непременно вместе.
     Графский был на ту пору главным геологом нашего управления, до того
руководил экспедицией в Ср. Азии, работал какое-то время в Африке, потом стал кандидатом наук, а у нас он был начпродом т.е. отвечал за обеспечение харчами и их сохранность. Особых хлопот это ему не доставляло, ели тушенку, если скучали по борщу, который наш повар готовил отменно. А чаше ели уху, рыбу в разных видах. Рыбы ловили много. Баловали себя варёными раками, их там было тьма. Ловил их только я, без боязни и умело. Бывало налавливал по ведру. Варёные с укропом, травой - это был, конечно, деликатес. Ведро раков вчетвером съедали с удовольствием, а однажды съели два ведра, но это уже был перебор! Ночью, как выразился командор, у него начались «рези в животе» и он поспешил в отхожее место ( оно было у нас оборудована по всем правилам устройства полевого лагеря и даже с хлоркой), но не добежал. Случился конфуз, всё произошло на дорожке, а утром ПЭЭМ чинно в суконных носках, с песней «Нас утро встречает прохладой» направился в туалет и вляпался—ну. а как тут сказать по- другому? Поднялся шум. ПЭЭМ на командора: дескать почему не убрал, почему не предупредил, а тот рано проснулся (от резей, видать, не спалось) и тихо, чтоб никого не будить, ушёл рыбачить, забыв о случившимся ночью. И надо же, пострадал именно ПЭЭМ. Рафинированному Павлу Михайловичу, без пяти минут генералу невидимого фронта посоветовали прямо в носках зайти на песчаную отмель, походить там в тёплой воде и носки сами по себе отмоются. Он так и сделал, но носки, всё- таки, выбросил, у него были запасные. Дело принимало неприятный оборот. Я, как самый молодой, отвечал за санитарное состояние лагеря лопатой всё почистил, засыпал белым речным песком, стало ещё лучше, чем было. Всё показал ПЭЭМу, но тот не унимался. Командор, на то он и командор, вынужден был сказать ПЭЭМу, что его тут не привязали и что у нас две машины, а до аэропорта 1,5 часа езды. Подействовало. Командор извинился. Как теперь говорят: инцидент был исчерпан! Остаток времени на Дону прошёл в мире и согласии, но раков так много я уже не ловил и «рези» больше не повторялись.
     О себе тут писать неловко, я отвечал за транспорт -у нас и лодка была— и финансы. А ещё я солил и вялил рыбу—чехонь, судак, жерех. Щук мы жарили, варили уху. Из браконьерской осетрины тоже варили уху, ну а чёрной икрой закусывали коньяк, которым нас баловал ПЭЭМ. (Видно его профессия была такая ловкая и умная, что он нас всегда обыгрывал).
     Основными поставщиками рыбы к столу и про запас были все, кроме ПЭЭМа. Он не рыбачил, не хотел и всё время читал. Мы не возражали и даже напротив нас это устраивало, т.к. в лагере всегда кто-то должен быть на всякий случай. Графский и я ловили спиннингами. Улов щук, жерехов, суда ка и чехони был хорошим постоянно. Всё спиннинговое снаряжение было родное советское, довольно шумное, при забросе катушки издавали фыркающий звук, слышный у воды далеко. А неподалеку от нас была колхозная бахча, сторожил которую наш давний знакомый дед Афоня. К нам он заходил на большой самодельной килевой лодке из железа. Ходил на вёслах или с  шестом. Недалеко от нас он и сети свои ставил, ловил крупных сазанов и сомов. Заходя к нам, привозил много арбузов, дынь и помидоров, ну а мы его угощали стопкой-другой водочки, ставили закуску. Он же к нам направлял браконьеров с осетриной и чёрной икрой. Осётр через Волго-Донской канал постепенно проник в Дон, прижился. Предлагал нам Афоня и рыбы, но нам и своей хватало.
     Как-то после угощения Афоня шёл к лодке мимо меня, а я рыбачил. Спиннинг издавал характерные звуки.
     — Ну и что ты тут поймаешь своим фыргалом?- спросил абориген Афоня. Был он каким-то корявым, с загорелым до черноты лицом с носом, который прежде всего бросался в глаза, т.к. был большим мясистым и красным с чёрными пятнами. Таких, из-под топора, деревенских мужиков В.И. Даль называл сиволапыми.
     — А вот подожди, постой и посмотри, что я поймаю.
Из четырёх забросов два были с уловом - две щуки граммов по 800 прямо с крючка-тройника нырнули в рассол. Афоня что-то пробубнил и собрался уходить.
     - Афоня, ну что ты затих? Ещё хочешь увидеть? Пожалуйста. Ещё два- три заброса и ещё одна щука нырнула в рассол.
     — А у Вас на это фыргало, как ты сказал, не ловят?
     — Нет, у нас всё больше сетки, бредни, верши. Ну, а ты мастер. Ну и что так всегда?
     — Нет, не всегда. Днём плохо берёт, только жереха и выхватишь, когда он играет. Ближе к ночи судака зацепишь, чехонь в жару берёт, игривая рыба. Рыбы тут у Вас тьма, вот и ловится хорошо. А бывает рука правая уже не гнётся, а поймаешь о дну-две.
     — Да, интересная фыргала—подвёл итог Афоня- ну что Вам, господа- москвичи, завтра привезти арбузов больше или дынь? —Мы скоро домой поедем, ты нам хороших дынь приготовь и арбузов подходящих, мы тебе заплатим.
     — Ну что ты говоришь, какая плата, я даром привезу. Вон их горы наготовили, а транспорта нет, лежат - горят на солнце. Просил, чтоб соломы привезли - бурты накрыть и соломы нету. Помидоры свиньям скармливаем. Ты приди посмотри: тьма всего, изобилия мильён. Пропадёт много, вчера правление разрешило колхозникам арбузов-дынь отпускать по заявке. Так за день пришли трое, набрали по мешку и ушли. На горбу много не унесёшь. Да и что с ними потом делать?!
     Однажды Афоня причалил к нам уже в некотором подпитии, попросил налить. Налили, Он разговорился и стал рассказывать, как в войну он в составе какой-то армии брал Сызрань. Говорил он плохо. Может потому, что врал в подпитии - в Сызрани в войну никаких немцев не было. Мы потом иногда для смеха вспоминали этот непутёвый рассказ Афони.
     Пойманную рыбу, живую бросали мы в крепкий рассол в бочку из нержавейки. Плотность рассола должна быть такой, чтобы в нём плавала сырая картошка. Тогда рыба изнутри просаливалась быстро и надёжно. Через два дня мы вывешивали её на ветерок, сушили- вялили и складывали в холщовые сумки, хранили в яме-холодильнике. где рыба не портилась и мы привозили домой и товарищам хороших вяленых чехоней и жерехов. Было чем похвалиться, но главное - это неповторимый активный отдых, купание в любое время суток. здоровая пища, преферанс, умеренная выпивка, доброжелательный настрой.
     Помню последнюю нашу поездку на Дон. Болел командор тогда, что-то было не так с лёгкими. Плохо перенёс дорогу из Москвы до Калача, тряско ему было в легковой машине, а лететь самолётом он не хотел. Ехали с ним вдвоём и на обратный путь он заказал иной маршрут, через станицу Клетская- это его малая родина. Так потом и сделали - он прощался с родиной.
     Приехав, устроившись, стали рыбачить. Через неделю командора было не узнать: на глазах он окреп, посвежел. ПЭЭМ в тот раз привёз ему из Франции японский спиннинг. Супер! С безынерционной катушкой, тихий, без фыргала, красивый и Константин Иванович сказал мне: «Вот научишь меня кидать с него и я тебе его подарю». Мне мой спиннинг, с фыргалом, нравился и мне не надо было иного да и неудобно было тут же, в присутствии ПЭЭМа, передаривать заграничный подарок.
     — Да я Вас и так научу!
     - Нет, так, даром, не надо!
Ладно. То ли учитель из меня плохой, то ли ученик был уже в возрасте, но никак не мог он наловчиться правильно делать хлёсткие броски. Это когда почти незаметно, коротким резким толчком ты как бы от руки, т.е. просто рукой посылаешь по траектории груз и блесну, которые не прямо, а по орбите, как артиллерийский снаряд, летят сначала вверх и, потом, уже невольно - вдаль, а шелковистая леска показывает эту траекторию. Красиво и бросок на 40-50 метров тоже красиво! Мне бы увеличить груз, а тройник с блесны снять и было бы всё хорошо. У командора не получалось, он серчал и велел мне уйти, т.к. он всё понял и нужна была только тренировка. И вдруг—крик! Это при очередном броске он тройником схватил себя за трусы и не только за них. Нежелательный цепкий укол пришёлся в мягкое место. Пострадавшего уложили на живот, с трудом и болью извлекли тройник из тела рыбака. Обработали рану йодом, водкой, налепили пластырь. Всё обошлось, но учёба на этом закончилась. Несмотря на происшествие японский спиннинг командор мне всё-таки подарил, а принять подарок я не мог, хотя бы потому, что задачу свою я не выполнил. Надо было как-то разрешить возникшую коллизию.
     — Паша, ну ты же сам видишь, не получается у меня. А этот бальтазар одной левой с ним управляется. Ну ему и подарок твой в руки.
     — Костя, когда я тебе искал подарок, то даже обрадовался, как увидел этот спиннинг, а бальтазару привезу в следующий раз.
Бальтазаром, не знаю за что, они называли меня в шутку. На этом остановились.
     Отпуск этот прошёл, как всегда, благоприятно. Командору было легко стоять, оперевшись на что - либо руками, согнутыми в локтях, видно легче так дышалось. На нашей площадке, на берегу росли два дерева, я к ним горизонтально на уровне его груди привязал лесину. Он часами стоял, как натуральный командор на посту, провожал нас на рыбалку, ждал, встречал, радовался улову, а мы с удовольствием ему докладывали об удачной ловле. Сам он на надувной лодке в этот раз на воду не выходил, рыбачил тут же, с берега. В этот раз он и не плавал, купался у берега. В его добрых весёлых глазах поселилась грусть. Возвратились домой, он продолжал работать, но болезнь не покидала его. Это была осень 1978 года, а в январе 1979 наш командор, большой, значительный человек, умер.
     Прошло с той поры 32 года, а недавно его последователи и ветераны * хорошо отметили 100-летие со дня его рождения, открыли мемориальную доску из бронзы, лучшие специалисты были награждены медалями имени К.И. Антоненко. Говорили много тёплых слов.
     Память об этом удивительном человеке жива в сердцах всех, кто его знал.
И слава Богу, что так!


         


Рецензии