Зеркала. Сон первый. Ко гробу господню. Глава 8

8. Le jour qui vient porte une vie autre *

Первые лучи солнца наступающего дня пробудили уже иного Арнульфа де Сен-Клера, чем он был до вчерашнего заката.
У Арнульфа сегодняшнего был свой собственный, пусть и совсем небольшой, отряд из трех латников, готовых броситься в огонь и воду по первому его приказу. Их преданность была абсолютной, она не была просто следствием того, что жизнь их принадлежала ему. В ночном приключении они увидели руку судьбы, которая спасла их от преступления, которое сделало бы их изгоями среди своих товарищей на чужой земле, и могло привести к позорной смерти, как и произошло с их заводилой. Теперь же у них, вчера еще простых латников, был свой благородный господин, который, возможно, даже будет платить им жалованье и давать долю боевой добычи. Это делало их положение более надежным и выгодным.
Еще одно изменение в Арнульфе произвела встреча с отцом спасенной им женщины.
Им оказался хозяин каравана, что стало полной неожиданностью для нашего героя. Это был плотного сложения армянин лет пятидесяти или около того, с широкой крепкой грудью и сильными, чуть кривоватыми от постоянного нахождения в седле ногами, нешироко, но основательно расставленными, когда он стоял. Сильные загорелые руки его были сложены на груди одна на другую не для защиты, но в спокойном ожидании и готовности действовать, если придется. Его чуть вытянутое, опаленное солнцем степей и горных перевалов лицо, изрезанное глубокими морщинами, внушало уважение. Глаза, точь-в-точь как у его дочери, но чуть более густого янтарного цвета, смотрели прямо и открыто, но при этом цепко и очень внимательно, ведь они принадлежали человеку, привыкшему к дальней дороге и постоянной опасности. В коротко остриженных грубых волосах, когда-то, очевидно, черных, как смоль, теперь заметна была стальная проседь, особенно на висках и в широких бровях.
На широких плечах его был надет плотный тёмный халат поверх льняной рубахи; на талии, как и у дочери, кожаный пояс с медными накладками, на нем слева – кожаные же ножны с простым тиснением, в которых покоился верный спутник армянина в этих местах – короткий обоюдоострый данак**, годный и в походе, и в последнем разговоре с тем, кто не понимает слов; на ногах - не новые, но добротные, прошедшие много дорог и привычные к стремени сапоги из хорошей кожи. Из дорогого — только перстень с гранатом на правой руке: знак того, что он может себе позволить торговать и по письменному договору, и по рукопожатию.
Вот такой человек встретил во дворе караван-сарая процессию, состоявшую из спасенной, Арнульфа и сопровождавших их на почтительном расстоянии трех латников.
Арнульф, а затем и его новые солдаты, остановились чуть поодаль, женщина же продолжила путь и, представ перед отцом, склонила голову и негромко проговорила ему что-то на армянском языке. После долгой паузы отец перевел взгляд с дочери на Арнульфа и сказал по-франкски:
«Я Оваким, сын Товмы. Спасибо, господин. Ты спас мою дочь. Я должен тебе. Чем отплатить?»
Арнульф с достоинством ответил:
«Я исполнил долг. Мне ничего не надо. Накорми моих людей, они голодны и устали»
Взгляд караванщика чуть потеплел.
«Ты – мой гость» - сказал он, сделав приглашающий жест рукой и развернулся в сторону еще дымившихся очагов. Дочь почтительно последовала за ним в паре шагов.
Арнульф и его маленький отряд присоединились к ним, следуя еще в нескольких шагах позади.

Ниша для трапезы находилась у южной стены во дворе. Это было пространство, ограниченное с трех сторон стеной караван-сарая и невысокими каменными простенками, довольно просторное, способное вместить несколько человек. Пол был устлан плотными войлочными попонами, покрывавшими тростниковые циновки, лежащие на полу.
На попонах лежали походные подушки - темные чехлы из грубой материи, плотно набитые шерстью. Оваким как хозяин занял привычное место у стены, откуда мог обозревать всех гостей, и медленно сел на подушки, скрестив ноги. Его дочь отошла во двор.
Караванщик сделал широкий приглашающий жест, указывая Арнульфу место напротив себя, по другую сторону  низкого круглого стола. Арнульф остановился у входа в нишу, окинул взглядом циновки, очаг, кувшины. Потом, пройдя к указанному ему месту, сделал то, что делал каждую ночь в походе: снял шлем — просто, одной рукой, отстегнув ремешок — и поставил его на пол, рядом с собой, назальником***  к выходу. Шлем был тёплым внутри и пах железом и потом.
Потом рыцарь расстегнул мечевой пояс. Ножны с мечом легли на циновку, рукоятью к правой руке — привычно, как ложится рука на повод.
Кольчугу он не снял. Не потому, что не хотел — снимать обер****  без помощника дело долгое и хлопотное, а ночь не располагала к раздеванию. Гамбезон*****  под кольчугой промок от пота и привычно лежал на теле, железо сидело на плечах тяжело, как второй слой кожи. Франк опустился на сложенную попону — правое бедро на землю, левая нога подогнута. Удобнее, чем на камень, но ненамного.
Перчатки — простые кожаные, уже изрядно потертые, но продолжавшие верно защищать его руки от грубых поводьев и рукояти меча, все в дорожной пыли — он стянул, засунул за пояс гамбезона.
Латникам Оваким указал рукой место у выхода из ниши, за тем же столом, но чуть поодаль от их господина. Их одеяние было много проще и беднее, чем у их нового господина, да и у любого другого рыцаря. У двоих были обержоны - легкие короткие кольчуги до бедер, надетые на гамбезон, третий, самый молодой из них, еще не добывший себе обержон, был в одном лишь гамбезоне. Их одежда позволяла устроиться более удобно, и они, дождавшись, пока их рыцарь усядется, приставили свои щиты и копья к стене и сели на указанные им места.
Затем армянин сделал знак рукой, и у входа в нишу появился пожилой мужчина с морщинистым, почерневшим от времени и дорог лицом, в простом халате, опоясанный спереди широким платком наподобие передника, какие носят повара в шато. После нескольких слов хозяина, сказанных по-армянски, караванный повар, а этот был он, уважительно склонил голову в знак того, что он понимает, и удалился к дымившемуся очагу под каменный навес у стены. Ароматы чечевичной похлебки с бараниной, смешанные с запахом горящего кизяка, которые уже было начали выветриваться, вскоре снова усилились: повар добавил в медный котел на очаге воду, несколько пригоршней чечевицы и большой кусок вяленой баранины, подбросил в очаг кизяка, и ровный жар без искр, умело и быстро раздутый мехом, вскоре снова довел ароматную густую похлебку до кипения. Гости почувствовали усиливающийся аппетит.
Повар принес кувшин с водой и поставил его на столик перед хозяином. В другой руке он держал сложенное льняное полотенце.
Оваким взял кувшин и, по очереди поливая, омыл обе руки. Арнульф с интересом наблюдал, как это происходит: во всем, что делал хозяин, чувствовалась одновременно будничность и почти ритуальная важность, сосредоточение на простом, но очень важном деле.
Караванщик принял из рук повара полотенце и тщательно, досуха, вытер руки.
Дочь Овакима вымыла руки следом за отцом, так же тщательно и внимательно, но быстрее: ей надо было распоряжаться за столом.
Затем повар передал кувшин и полотенце гостям.
Когда-то, в родном шато, Арнульфу поливал воду на руки старый слуга. Но здесь слуг не было, и Арнульф давно уже привык к походному порядку жизни. А о его латниках и вообще речи не было: это были простые мужланы, не знакомые с галантными манерами. И поход уравнял их всех. Поэтому Арнульф, а следом за ним и солдаты, быстро и без особых церемоний вымыли руки и вытерли их поданным полотенцем.
Караванщик молча незаметно наблюдал за гостями – привычка всегда все подмечать, выработанная десятилетиями караванной кочевой жизни. Он отметил, что франки, как и он, омыли и вытерли руки: значит, они тоже берут хлеб не как сарацины – мокрыми руками – а по-христиански.
Все сотворили крестное знамение и молитву по своему обычаю. Оваким и его дочь – слева направо, франки – справа налево. Арнульф прочел свою молитву на латыни, Оваким и дочь его – по-гречески. Если бы кто-то наблюдал это со стороны, он очень удивился бы. Но все, кто находился здесь, в нише, были поглощены молитвой, поэтому не смотрели друг на друга. Единственное, о чем подумал Арнульф, взглянув на творившую крестное знамение руку сидевшей напротив женщины, было: «Как будто в зеркале…».
Наконец, дочь караванщика встала и вышла из ниши, затем вернулась в сопровождении повара. Они поставили на стол перед каждым, начиная с хозяина, миску с чечевичной похлебкой, от аромата которой у всех франков засосало под ложечкой, и общее большое блюдо с лепешками.
Оваким молча показал рукой на стол, что франки поняли как приглашение к трапезе. Затем он первым взял лаваш и обмакнул его в похлебку. Все последовали его примеру.
Дочь караванщика успевала и за столом, и подносить еду гостям. Арнульф ел и с удовольствием наблюдал, как грациозны и естественны ее движения…
«Удивительно, какая она… настоящая. Не то, что дамы при дворе» - думал он, с удовольствием поглощая простую вкусную еду. И поймал себя на мысли, что она, эта юная женщина, видимо, живущая в пути, помощница своего отца в его непростом торговом деле – как эта еда: простая, надежная, понятная. И наверняка, преданная, не как ветреные придворные красавицы, любящие тебя, только пока ты можешь дарить им дорогие подарки…
И тут же поймал на себе внимательный, все подмечающий взгляд караванщика. Боясь невольно оскорбить хозяина, Арнульф на всякий случай опустил глаза и углубился в трапезу.
Когда похлебка в мисках и мацун в кувшинах закончились, повар по знаку хозяина собрал оставшиеся лепешки в полотно, завернул их и передал рыжему латнику.
«Отпусти своих людей. Есть разговор» - негромко сказал Оваким Арнульфу на своем плохом франкском.
Когда они остались одни в нише, Оваким, сидя все в той же позе, заговорил с рыцарем в той спокойной манере, которая, как уже понял Арнульф, была ему присуща. Караванщик знал, что его франкский, скорей всего, запутает рыцаря и сильно затруднит разговор, поэтому он подозвал дочь и сделал ей знак переводить. И заговорил по-армянски.
- Господин, я должен тебе за дочь, и этот долг не искупить скромным угощением. Анаит – свет солнца в моей жизни и моя правая рука в делах. Что я могу сделать для тебя? – здесь дочь караванщика на мгновение смутилась и опустила глаза, но сразу же подняла их вновь и ожидающе посмотрела на франка, вернувшись к обязанностям толмача.
Арнульф, услышав эти слова, задумался. Что он мог ответить отцу спасенной женщины? Какую цену своего поступка назвать? Ведь он был рыцарем…
Оваким, видя затруднение франка, решил помочь ему.
- Зачем ты в чужой земле? Что ты ищешь здесь? Почему обнажил меч? Куда идешь? Что ведет тебя туда?
Ну, что ж, подумал Арнульф, надо сказать ему, раз он спросил. Таить тут нечего, любой из крестоносцев мог бы сказать о себе то же самое. Да и кто знает, вдруг этот армянин может быть полезен в его, Арнульфа, судьбе?
- Я здесь, чтобы начать новую жизнь. Я младший из трех братьев, и потому не наследую своему отцу. Значит, я должен сам завоевать свое состояние. Потому я и здесь, в походе. В Антиохии или еще где в Святой земле, я смогу, быть может, построить свой шато, основать свой род и прославить род отца моего. Это – все.
- А как же Гроб Господень? – тщательно подбирая слова чужого ей языка, переводила Анаит речь отца своего, как-то по-новому взглянувшего на чужака. - Как же святыни, попранные иноверцами?
- Одно другому не помеха. – спокойно отвечал Арнульф. – Добыча и слава сами собой, вера – сама по себе. Если я спасу Гроб Господень и Святую землю от сарацин, при этом разбогатев честно – значит, на то воля Господня.
После того, как Анаит перевела на армянский слова франка, Оваким едва заметно улыбнулся и кивнул. Видно было, что он остался доволен словами рыцаря.
Да, караванщик остался доволен. Тем, что встретил в трудном и опасном пути честного иноземца, который вел себя не как завоеватель в землях врага, а проявил уважение к нему, армянскому купцу, и которому он теперь мог доверять. Тем, что судьба послала ему того, с кем, возможно, его торговые дела пойдут в гору. По крайней мере, путешествие в Антиохию теперь будет много безопаснее, чем могло бы быть.
Кроме того, рыцарь честно признал, что ему нужны деньги, и не просто деньги – ему нужно состояние, которое он готов основать сам. А это, по разумению караванщика, знающего толк в деньгах и в людях, поважнее, чем пустые разговоры о подвигах во славу Господа: хотя он сам и верил в Бога Единого, однако знал наверняка, что честные деньги – более веская причина для преданности.
Подумав с минуту, он уже точно знал, что предложит рыцарю.
- Дорога ныне бывает опасна, а люди на ней – еще опасней. Приглядывай за моей Анаит и за моим караваном в пути, и не пожалеешь. Проведешь нас до Антиохии, и будешь щедро вознагражден. И твои люди тоже. Я умею быть благодарным. А пока мы идем – мой хлеб, сыр и похлебка к твоим услугам.
Теперь задумался Арнульф. Анаит все больше была ему по душе, и перспектива быть рядом с ней с прямого позволения и даже по просьбе ее отца его очень радовала. Простая и вкусная еда тоже пришлась ему по сердцу, а его латникам – и подавно. А то, что караван двигался в Антиохию, как и отряд Арнульфа, делало совместный путь не просто возможным, а буквально предначертанным самой судьбой. Кто смог и захотел бы отказаться от такого предложения?
- Да будет. – просто сказал Арнульф, и армянин понял франка без всякого перевода. Они ударили по рукам.
Когда Арнульф покидал караван-сарай, он поймал на себе мимолетный взгляд Анаит. Она быстро отвела глаза, но он успел прочитать в них то, что заставило его сердце биться быстрее.
Наступал новый день, полный надежд.

* «Грядущий день несёт иную жизнь» (старо-франц., нормандск.)
** Армянский традиционный нож
*** Защита носа на коническом шлеме рыцаря
**** Защитная кольчуга франкского рыцаря
***** Толстая стеганая подкольчужная рубаха


Рецензии