сказки о небытнанге. сказка двадцать восьмая

Сказка двадцать восьмая

Как бы Светочке ни хотелось удержать лето хотя бы за краешек его зелёного сарафана, осень всё-таки наступила.

Правда, открыв окно первого сентября, Светочка особенной разницы не заметила. Солнце светило по-прежнему ярко, птицы щебетали так весело, будто никто не сообщил им о наступлении нового времени года, а трава на участке была всё такой же зелёной. Только кое-где среди листвы появились жёлтые и оранжевые пятнышки. Особенно старались клёны, которые, видимо, решили переодеться раньше остальных деревьев и теперь щеголяли разноцветными рукавами.

Розы и вовсе не собирались признавать наступление осени. Они цвели ещё пышнее, чем летом, распускали огромные душистые бутоны и, кажется, были совершенно уверены, что до зимы ещё ужасно далеко. Хризантемы, напротив, прекрасно знали, какое сейчас время года, и старались воспользоваться своим преимуществом. Они распушили разноцветные головы и так старательно красовались перед розами, что Светочка заподозрила между ними соревнование.

— Девочки, — сказала она, присев возле клумбы и смешно сморщив нос от щекотавшего его цветочного запаха, — вы все очень красивые. И совершенно незачем выяснять, кто красивее. У каждой из вас своя красота, и вообще, если вы будете ссориться, бабушка вас рассадит.

Розы благоухали, хризантемы покачивали головами, и Светочка решила, что они с ней согласились.

Она ещё немного полюбовалась цветами, потом посмотрела на дорожку, ведущую к соседнему участку, и вздохнула.

Кира не было.

Он уехал несколько дней назад, потому что первого сентября ему предстояло отправиться в первый класс. Теперь Светочка могла видеть его точно так же, как маму: на экране телефона. Правда, в отличие от мамы, Кирилл почти никогда не сидел перед камерой спокойно. Он то показывал ей что-нибудь, то куда-то убегал, то возвращался с совершенно новой историей, которую начинал рассказывать с середины, поскольку начало, по его мнению, было и так всем известно.

За последнюю неделю перед его отъездом они попытались сделать всё, что не успели за целое лето.

А не успели они, надо сказать, очень многое.

Прежде всего требовалось совершить экспедицию к Северному полюсу.

Эту экспедицию дети планировали так долго, что Светочка уже начала опасаться, не растает ли Северный полюс окончательно, пока они до него соберутся. Но однажды папа услышал, как путешественники обсуждают предстоящий поход, и неожиданно предложил свою помощь.

На следующее утро в дальнем углу участка появился Северный полюс.

Папа обозначил его старой табуреткой, к которой была прикреплена картонная табличка с надписью:

СЕРВЕРНЫЙ ПОЛЮС ЗДЕСЬ

— Папа, — сказала Светочка, внимательно прочитав объявление, — ты неправильно написал.

— Где? — удивился Павел, поправляя съехавшие на нос очки.

— Тут написано «серверный». А надо «северный».

Папа почесал затылок.

— Надо же. Видимо, профессиональная деформация.

— Какая ещё формация?

— Это когда человек слишком много думает о работе и начинает видеть её даже там, где её совершенно нет.

Светочка с уважением посмотрела на табличку.

— Значит, это компьютерный полюс?

— Получается, что так. Но климат там всё равно суровый.

И действительно, добраться до него оказалось чрезвычайно трудно.

Павел проложил маршрут таким образом, что путешественникам пришлось обойти сарай, проползти под низкими ветками яблони, перебраться через небольшой овраг, который до этого почему-то считался обычной канавой, и преодолеть целую полосу препятствий из досок, старых вёдер и садовых стульев.

Особенно опасным оказался проход между двумя кустами смородины. Там путешественников подстерегали комары, колючие ветки и таинственный хруст, который Кирилл сначала принял за приближение белого медведя.

Дети замерли.

— Слышала? — прошептал Кирилл.

— Слышала, — ответила Светочка и на всякий случай присела.

В кустах снова что-то хрустнуло, зашуршало, а потом оттуда с чрезвычайно деловым видом выкатилось старое пластмассовое ведро, которое папа предусмотрительно привязал к длинной верёвке.

— Это не медведь, — разочарованно сказала Светочка.

— Зато ловушка, — заметил Кирилл. — Хорошо, что мы не попались.

Они осторожно обошли ведро, хотя оно совершенно не собиралось никого ловить, и продолжили путь.

К Северному полюсу дети добрались измученные, исцарапанные, но совершенно счастливые.

Под табуреткой их ожидала заслуженная награда.

Для Кирилла там лежал красивый пенал с ручками, карандашами, ластиками и прочими необыкновенно важными принадлежностями первоклассника. Светочке достались новый альбом и большая коробка цветных карандашей.

— Вот это экспедиция! — восхитился Кирилл, рассматривая пенал. — Надо было раньше сюда отправиться.

— Ага, — согласилась Светочка. — Может, тут ещё что-нибудь есть?

Они заглянули под табуретку, обошли её со всех сторон и даже осторожно приподняли, но Северный полюс больше никаких сокровищ не выдавал.

Следующим пунктом их списка была энциклопедия небывалых животных, которых Кирилл за лето придумал такое множество, что сам уже начал путаться в их названиях.

Прежде всего требовалось придумать всем этим существам общее имя.

В обсуждении приняли участие обе семьи, Быстровы и Петровы. Предложений было столько, что бабушка Людмила Николаевна потребовала записывать их на бумаге, иначе голосование грозило затянуться до следующего лета.

В конце концов победило название «Пушироги».

Оно понравилось почти всем, поскольку удивительно точно отражало главные особенности придуманных Киром животных. Все они в той или иной степени были пушистыми и непременно имели рога. Правда, у одних рога были крошечными, у других огромными, у третьих ветвистыми, а у некоторых вообще росли в самых неожиданных местах. Но это никого не смущало.

— У каждого должно быть что-нибудь особенное, — рассудительно заметил Кирилл.

Дети принялись за работу. Они перерисовали всех пуширогов, каждому выделили отдельный лист и составили краткое описание. Там указывалось, где животное живёт, чем питается, какие имеет привычки и насколько опасно с ним знакомиться.

Последний пункт Светочка настояла добавить сама. Она считала, что читатель энциклопедии должен заранее знать, можно ли гладить незнакомого пуширога или лучше немедленно залезть на дерево.

Некоторые животные получились такими красивыми, что Светочке ужасно захотелось завести хотя бы одного. Но Кирилл объяснил, что это совершенно невозможно, поскольку пушироги существуют исключительно у него в голове, а там уже и без того довольно тесно.

Когда энциклопедия была закончена, Кирилл великодушно оставил её Светочке.

— Мне она не нужна, — объяснил он. — Я же всех сам придумал и поэтому помню.

— А вдруг забудешь?

— Тогда придумаю заново.

Светочка задумалась, почесала кончиком карандаша за ухом и посмотрела на друга с некоторым недоверием.

Такое отношение к собственным открытиям показалось ей несколько легкомысленным, но спорить она не стала. Альбом с пуширогами был ей очень дорог.

Оставалось построить гнездо птицы Рух.

На этот раз к строительству привлекли бабушку Людмилу Николаевну, которая неожиданно обнаружила такие выдающиеся способности к сооружению птичьих жилищ, что дети немедленно назначили её главным архитектором.

Бабушка подошла к делу основательно. Она внимательно осмотрела место будущего строительства, проверила прочность веток, принесла верёвки и объяснила, почему предыдущая постройка развалилась при первом же сильном ветре.

— Потому что ветер был ужасно невоспитанный, — предположила Светочка.

— Потому что вы не закрепили основание, — возразила бабушка, убирая со лба выбившуюся прядь волос.

— Ну, это тоже, — согласилась внучка.

Новое гнездо получилось огромным, крепким и очень красивым. В нём вполне могла бы поселиться птица Рух, если бы она вдруг решила прилететь на дачу. Правда, Светочка подозревала, что настоящая птица Рух значительно больше и, возможно, ей придётся немного поджать ноги.

Зато теперь гнездо не разваливалось даже от сильного ветра.

Дети несколько раз проверили это обстоятельство, раскачивая ветки и дуя на постройку со всех сторон. Бабушка попросила их прекратить испытания, пока они не разрушили собственными силами то, что не удалось разрушить природе.

И всё-таки Кирилл уехал.

Светочка проводила его до калитки, долго махала вслед машине, а потом вернулась на участок и обнаружила, что без Кира он стал каким-то удивительно большим.

Даже гнездо птицы Рух выглядело одиноким.

Впрочем, скучать ей никто не позволил.

Бабушка Людмила Николаевна решила, что раз уж лето закончилось, пора всерьёз заняться образованием внучки.

Каждый день Светочка читала, писала, считала, решала задачи и выполняла всевозможные упражнения. Бабушка, кажется, поставила перед собой цель поместить в её голову все знания, которые имелись не только в собственной бабушкиной голове, но и во всех книгах, находившихся в доме.

А книги эти появлялись с какой-то невероятной скоростью.

Светочка даже подозревала, что они размножаются по ночам, когда никто не видит.

Иногда ей казалось, что она превратилась в Страшилу Мудрого из сказки про Волшебную страну. Только вместо обыкновенных мозгов ей набили голову соломой, булавками, иголками, листьями, веточками, гвоздями и всякими другими полезными предметами.

Знаний становилось всё больше, а места в голове почему-то не прибавлялось.

Поэтому некоторые из них постоянно вываливались наружу.

Стоило Светочке хорошенько запомнить таблицу умножения, как из головы немедленно исчезало какое-нибудь правило правописания. Бабушка сердилась и старательно запихивала правило обратно, но тогда куда-то девалось название реки или совершенно необходимая дата.

Светочка очень переживала.

Она понимала, что бабушка сердится не на неё, а на непослушные знания, которые никак не желают сидеть по своим местам. И всё-таки чувствовала себя немного виноватой за то, что не может обеспечить в собственной голове надлежащий порядок.

К счастью, вскоре к обучению подключилась Наталья Игоревна.

С ней Светочка занималась по видеосвязи, но эти занятия совершенно не походили на уроки. Они всё время играли, угадывали звуки, придумывали слова, слушали друг друга и выполняли такие смешные задания, что девочка иногда забывала, зачем вообще включила компьютер.

Особенно ей нравилось, что Наталья Игоревна никогда не сердилась на потерянные знания.

Она просто предлагала ещё одну игру, и пропажа каким-то удивительным образом находилась сама собой.

А вот английский язык с Ларисой они учить так и не начали.

Мама сказала, что сейчас Светочке в первую очередь понадобится немецкий, поскольку именно на нём разговаривают в стране, куда они собираются переехать. Но и с немецким пока можно было немного подождать. У Светочки и без того было достаточно занятий.

Девочка огорчилась, что не увидит Ларису и её замечательные эмоциональные брови, которые умели разговаривать ничуть не хуже самой хозяйки.

Однако в глубине души она понимала, что ещё один учитель на одну маленькую Светочку был бы уже явным перебором.

Тем временем дедушка Пётр Тимофеевич постепенно поправлялся.

Папа несколько раз в неделю возил его в больницу, где врачи проводили какие-то обследования, давали лекарства и настойчиво советовали беречь себя.

Дедушка теперь почти не засыпал в самых неподходящих местах и перестал хвататься за стены и дверные косяки, когда ходил по дому.

Светочка была этому чрезвычайно рада.

Она даже передавала большой привет и огромное спасибо дедушкиному врачу всякий раз, когда слышала, что Пётр Тимофеевич разговаривает с ним по телефону.

Вообще, Светочке очень нравилась их дачная жизнь.

Здесь были бабушка и дедушка, папа, цветы, деревья, гнездо птицы Рух и целая энциклопедия пуширогов. По вечерам можно было сидеть на веранде, слушать, как шуршат листья, и наблюдать за звёздами.

И если бы ещё мама была рядом, Светочка, пожалуй, больше ничего не пожелала бы.

Разве что небольшое ведёрко мороженого.

Но это уже совсем другая история.

;

Однажды вечером Светочка проснулась от голосов.

Вернее, она ещё не успела как следует заснуть, хотя бабушка давно пожелала ей спокойной ночи, поправила одеяло и выключила свет.

За окном тихонько шелестели деревья, где-то в траве стрекотал одинокий сверчок, а из гостиной доносились голоса взрослых.

Светочка сначала не обратила на них внимания.

Но потом услышала дедушку.

Он говорил сердито.

А дедушка Пётр Тимофеевич сердился настолько редко, что пропустить подобное событие было совершенно невозможно.

Девочка осторожно выбралась из постели, приоткрыла дверь и прислушалась.

— Нет, Женя, — говорил дед. — Я совершенно не согласен. Больше откладывать нельзя.

— Папа, — раздался мамин голос из телефона, — но мы ведь не можем просто взять и…

— Можете. И должны.

Светочка удивилась.

Мама была в телефоне, а значит, в гостиной собрались все четверо взрослых: папа, бабушка, дедушка и мама, хотя последняя присутствовала только голосом.

— Света растёт, — продолжал Пётр Тимофеевич. — Ей нужны оба родителя. Не по очереди, не на экране телефона, а рядом. И вам с Пашей необходимо наконец быть вместе. Вы семья, в конце концов!

— Мы и так семья, — возразила Женя. — И у нас ещё много лет впереди.

— Откуда ты знаешь, сколько у вас лет впереди?

После этих слов наступила тишина.

Светочка придвинулась к двери поближе.

— Папа, пожалуйста, не говори так, — тихо попросила мама.

— А как мне говорить, Женечка? Я старый человек и прекрасно понимаю, что жизнь не бесконечна. Но именно поэтому я не собираюсь позволять вам тратить её на ожидание.

— Дело не только в ожидании, — вмешался Павел. — Ты болеешь, пап. И Светка…

— А Светка должна быть с матерью и отцом, — решительно перебил дедушка. — Не надо делать из моей болезни причину, по которой вы откладываете собственную жизнь.

— Петя, — мягко сказала бабушка, — никто не собирается ничего откладывать навсегда.

— Люда, дорогая, я прекрасно понимаю, что вы все обо мне беспокоитесь. Но чем дольше они тянут, тем труднее будет уехать. Им предстоит привыкать к другой стране, искать работу, устраивать Свету в школу. Она даже языка не знает!

— Именно поэтому я и боюсь, — призналась Женя. — Ей будет трудно.

— Конечно, будет! — ответил дед. — А ты думаешь, в жизни бывает иначе? Но чем раньше она начнёт привыкать, тем легче ей будет. И потом, Женечка, девочка ужасно по тебе скучает. Ты ведь сама это знаешь.

Мама долго не отвечала.

Когда она наконец заговорила, голос её звучал совсем иначе.

— Знаю, папа. Я тоже очень по ней скучаю.

— Ну вот и прекрасно. Значит, пора заканчивать с этим безобразием.

— Пап, — осторожно произнёс Павел, — ты говоришь так, будто мы специально сидим здесь и ничего не делаем.

— Я знаю, сколько ты сделал, Паша. И прекрасно понимаю, как трудно было всё организовать. Но теперь большая часть дел закончена. Осталось собрать вещи и уехать.

— Не всё так просто.

— А никто и не обещал, что будет просто.

Бабушка тяжело вздохнула.

— Петя, ну что ты на них напустился? Они ведь и сами всё понимают.

— Вот пусть теперь не только понимают, но и делают.

Светочка услышала, как дедушка закашлялся, а бабушка немедленно предложила ему воды.

Некоторое время взрослые разговаривали тише.

Потом мама сказала:

— Хорошо. Давайте подумаем, как это устроить.

Папа что-то ответил, но Светочка уже не разобрала.

Она осторожно закрыла дверь и вернулась в кровать.

В голове у неё немедленно началось большое собрание всех знаний, которые бабушка так старательно туда запихивала.

К сожалению, ни одно из них не могло объяснить, что именно сейчас произошло.

Одно было совершенно ясно: взрослые собирались куда-то отправить Светочку.

Причём вместе с папой.

И, кажется, к маме.

Эта мысль была такой замечательной, что девочка даже улыбнулась.

Но потом вспомнила дедушку с бабушкой.

И улыбка исчезла.

;

На следующее утро папа уехал довольно рано.

Светочка дождалась, когда за ним закроется калитка, и отправилась на кухню.

Бабушка готовила завтрак.

Дедушка сидел за столом с чашкой компота и читал что-то в ноутбуке.

— Доброе утро, — сказала Светочка.

— Доброе, моя хорошая, — ответила бабушка. — Будешь кашу?

— Буду.

Девочка уселась напротив дедушки.

Некоторое время она наблюдала, как он печатает, потом осторожно спросила:

— Дедушка, а когда мы поедем к маме?

Пётр Тимофеевич поднял глаза.

Бабушка перестала помешивать кашу.

— А почему ты спрашиваешь? — поинтересовался дед.

— Потому что я хочу к маме.

— Это понятно.

— А ещё потому, что вы вчера об этом разговаривали.

Бабушка повернулась к внучке.

— Светочка, ты подслушивала?

— Нет, — честно ответила девочка. — Я просто услышала.

— Из своей комнаты?

— Ага.

— Через закрытую дверь?

— Она была немножко открыта.

Дедушка спрятал улыбку за чашкой.

— И много ты услышала?

— Достаточно, чтобы понять, что вы собираетесь отправить меня к маме. Но недостаточно, чтобы понять, когда.

— Ну что ж, — сказал Пётр Тимофеевич, — будем считать, что разведка прошла успешно.

Бабушка укоризненно посмотрела на мужа.

— Петя!

— А что? Девочка задаёт совершенно разумные вопросы.

Он закрыл ноутбук и повернулся к внучке.

— Светочка, папа с мамой сейчас решают, когда вам лучше ехать. Думаю, совсем скоро.

— А вы?

— А мы пока останемся здесь.

— Совсем?

— Пока, — поправил дедушка.

Светочка задумалась.

— А почему нельзя всем вместе?

Бабушка поставила перед ней тарелку каши.

— Потому что переезд в другую страну дело непростое, дорогая. Сначала папе с мамой нужно устроиться, найти жильё, работу, разобраться со всеми документами.

— А потом вы приедете?

— Потом будем думать, — ответила бабушка.

Этот ответ Светочке совершенно не понравился.

Взрослые очень любили говорить «будем думать» в тех случаях, когда сами ещё ничего не знали.

Она решила пока не спорить, но вопрос оставить открытым.

;

Через несколько дней папа позвал Светочку на веранду.

Он сидел за столом с ноутбуком, рядом лежали какие-то бумаги, а на экране были открыты страницы с билетами.

— Светка, — сказал он, — иди сюда. У меня для тебя новость.

Девочка немедленно забралась к нему на колени.

— Хорошая?

— По-моему, очень хорошая. Мы с тобой в конце сентября едем к маме.

Светочка посмотрела на него.

— Совсем?

— Совсем.

— Не на каникулы?

— Нет. Жить.

Она обхватила папу за шею.

— Правда?!

— Правда, Светка. Билеты я уже купил. Так что пора начинать собирать вещи.

Светочка крепко прижалась к нему.

Она так долго мечтала снова быть рядом с мамой, что теперь, когда мечта наконец начала превращаться в настоящее путешествие, даже не знала, радоваться ей или немножко испугаться.

— Пап, — спросила она, — а нельзя, чтобы дедушка с бабушкой поехали с нами?

Павел погладил дочь по волосам.

— Знаешь, Светка, я тоже очень этого хочу. И мы обязательно попробуем всё организовать. Но сначала нам самим нужно устроиться.

— А что мы будем устраивать?

— Нашу новую жизнь. Мне придётся искать работу, тебе подготовительную школу. Мама сейчас работает за нас обоих, и если мы просто приедем и усадимся ей на шею, то ей будет очень тяжело.

Светочка представила маму, на шее у которой сидят папа и она сама.

Картина получилась довольно смешная, особенно если учесть, что папа был значительно больше мамы.

— Мы её раздавим, — согласилась девочка.

— Совершенно верно. Поэтому сначала найдём себе место, а потом уже будем решать, как помочь дедушке с бабушкой переехать к нам.

Светочка помолчала.

— Пап, а если я не найду своё место?

Павел удивлённо посмотрел на неё.

— Почему ты его не найдёшь?

— Ну… вдруг там все места уже заняты?

Папа рассмеялся и поцеловал её в макушку.

— Думаю, для тебя обязательно найдётся. Такие умные и красивые девочки, которые легко знакомятся с людьми и умеют со всеми ладить, обычно находят своё место где угодно.

— Даже если не знают немецкого?

— Даже тогда. А немецкий ты выучишь.

Светочка задумалась.

Найти своё место в незнакомой стране казалось делом довольно сложным. Но если папа был уверен, что у неё получится, значит, возможно, всё не так страшно.

К тому же там была мама.

А рядом с мамой любое место сразу становилось гораздо лучше.

С этого дня Светочка занялась ревизией собственных вещей.

И довольно быстро выяснилось, что переселение одного человека в другую страну представляет собой гораздо более сложную задачу, чем переселение целого народа пуширогов.

Сначала Светочка решила взять с собой всё.

Она распахнула шкаф, выдвинула ящики комода, заглянула под кровать и извлекла оттуда такое количество вещей, что пол в комнате постепенно исчез из виду.

На кровати выросла гора одежды. Рядом расположились игрушки, книги, альбомы, карандаши, заколки, ленточки, коробочки, мешочки и совершенно неопределённые предметы, которые Светочка бережно хранила исключительно потому, что когда-то они ей зачем-то понадобились.

Бабушка заглянула в комнату, остановилась на пороге и медленно сняла очки.

— Светочка, что здесь произошло?

— Я собираюсь.

— Вижу. А куда делась твоя кровать?

— Под вещами.

— А пол?

— Тоже.

Людмила Николаевна некоторое время рассматривала последствия сборов, потом решительно закатала рукава.

— Значит, так. Сначала разделим всё на три части: что берём, что оставляем и что выбрасываем.

Светочка возмущённо подняла голову.

— Выбрасываем?!

— Разумеется. Не будешь же ты перевозить в Германию каждую бумажку!

— Это не бумажки, бабушка. Это важные документы.

Она протянула бабушке смятый листок, на котором красным карандашом было нарисовано нечто круглое, с глазами, хвостом и семью ногами.

— Это кто?

— Не помню, — призналась Светочка. — Но очень важный.

Бабушка положила документ в стопку сомнительных ценностей.

Следом обнаружились три одиноких носка, ни один из которых не имел подходящей пары, четыре сломанных карандаша, камень необыкновенной тяжести, две ракушки, засушенный лист, пустая коробочка из-под конфет и маленький кусочек верёвки.

— А это зачем? — спросила бабушка, подняв верёвку двумя пальцами.

— Это может пригодиться.

— Для чего?

— Пока не знаю. Но когда понадобится, будет очень обидно, если её не окажется.

Людмила Николаевна вздохнула и положила верёвку рядом с важным документом.

Особенно ожесточённая борьба развернулась вокруг гардероба.

Светочка обнаружила, что у неё имеется невероятное количество платьев, юбок, футболок, штанов, кофт, колготок и носков. Причём почти все эти вещи были совершенно необходимыми.

Красное платье требовалось для праздников.

Голубое для прогулок.

Жёлтое для хорошего настроения.

Розовое на тот случай, если настроение окажется недостаточно хорошим.

Зелёная юбка была нужна потому, что очень красиво кружилась, а полосатая футболка потому, что в ней Светочка однажды совершила замечательное открытие, хотя теперь уже не могла вспомнить какое.

Бабушка предложила примерить одежду, чтобы выяснить, что ещё подходит по размеру.

Это оказалось роковой ошибкой.

Светочка принялась переодеваться с такой скоростью, что вскоре сама перестала понимать, что на ней надето.

Она появилась перед бабушкой в красном платье поверх зелёных штанов, с одной полосатой гольфиной, другой розовой и с зимней шапкой на голове.

— Ну как?

Бабушка поправила очки.

— Впечатляет. А шапка зачем?

— Проверяю, подходит ли ко всему остальному.

— И как?

— Подходит, — уверенно ответила Светочка. — Только жарко.

Следующий наряд состоял из двух юбок, кофты, надетой задом наперёд, и огромного шарфа, который девочка обмотала вокруг шеи столько раз, что из него торчали только нос и два глаза.

— Светочка, ты куда собралась?

— В Германию.

— Через Северный полюс?

— Нет. Просто я решила надеть на себя побольше вещей, чтобы они не занимали место в чемодане.

Бабушка расхохоталась.

— Боюсь, в таком виде тебя не пустят в самолёт.

— Почему?

— Потому что сначала придётся выяснить, где у тебя заканчивается шарф и начинается пассажир.

Потом Светочка решила провести показ мод.

Она устроила подиум из дорожки между кроватью и шкафом, назначила бабушку зрителем и принялась демонстрировать наряды, сопровождая каждый подробными объяснениями.

— Это платье для торжественного ужина. Это для прогулки по парку. Это для посещения музея. Это на случай, если меня пригласят на бал.

— А тебя собираются приглашать на бал?

— Пока нет. Но нельзя же приехать в чужую страну совершенно неподготовленной!

Людмила Николаевна вынуждена была признать, что в этом рассуждении имеется определённая логика.

К вечеру выяснилось, что в чемодан помещается примерно половина Светочкиного гардероба.

Девочка попробовала сесть на крышку, потом лечь на неё животом, потом попросила бабушку помочь, но чемодан упрямо отказывался закрываться.

— Он слишком маленький, — заключила Светочка.

— Нет, дорогая. Он совершенно нормальный.

— Тогда вещей слишком много?

— Вот это уже ближе к истине.

Светочка с сожалением посмотрела на разложенные по комнате наряды.

— А нельзя отправить их отдельно? Почтой? Или на корабле?

— Можно, конечно. Только не всё сразу и не без причины.

— А если я оставлю их здесь, они не обидятся?

Бабушка с трудом удержалась от улыбки.

— Думаю, они будут терпеливо ждать твоего возвращения.

Этот довод оказался решающим.

Светочка торжественно объявила, что часть гардероба остаётся на даче в качестве запасного обмундирования для будущих экспедиций.

А вот энциклопедию пуширогов она собиралась взять непременно.

Ведь Кирилл специально оставил её Светочке, чтобы та ничего не забыла.

Когда разбор вещей наконец закончился, бабушка устало опустилась на стул, сняла очки и принялась искать другие, которые, по её мнению, должны были лежать где-то рядом.

Светочка обнаружила их на подоконнике.

Потом нашлись ещё одни, в кармане бабушкиной кофты.

А третьи оказались у неё на голове.

— Бабушка, — сказала Светочка, рассматривая все три пары, — зачем тебе столько очков?

— Чтобы хорошо видеть, дорогая.

— А почему ты их всё время теряешь?

— Потому что они постоянно прячутся.

Светочка понимающе кивнула.

После истории с непослушными знаниями такое поведение очков её совершенно не удивляло.

По вечерам девочка созванивалась сначала с мамой, а потом с Кириллом.

Мама рассказывала о городе, в котором им предстояло жить. О его улицах, домах, парках, магазинах и о том, как там устроены школы.

Светочка задавала множество вопросов.

Есть ли там собаки?

Растут ли розы?

Можно ли кататься на велосипеде?

Есть ли море?

А если моря нет, то что же там вообще делают люди?

Мама смеялась, отвечала и обещала показать ей всё самое интересное.

Кирилл рассказывал о школе.

Он уже успел познакомиться с одноклассниками, узнать множество новых правил и выяснить, что учительница умеет замечать даже тех детей, которые совершенно уверены, что спрятались за спиной соседа.

Светочка внимательно слушала.

Первый класс представлялся ей теперь чем-то вроде большой научной экспедиции, в которой вместо палаток были парты, а вместо Северного полюса находилась учительница.

Иногда ей становилось грустно оттого, что Кирилл отправился в эту экспедицию без неё.

Но потом она вспоминала, что сама скоро отправится в другую страну, и утешалась мыслью, что её путешествие будет, пожалуй, даже более сложным.

;

Однажды вечером папа вернулся на дачу не на своей машине, а на такси.

Светочка увидела его из окна и немедленно бросилась навстречу.

Она уже разбежалась, собираясь, как обычно, запрыгнуть папе на руки, но вдруг резко затормозила прямо перед ним.

Левая рука Павла была в гипсе и висела на широкой белой повязке.

Светочка уставилась на неё.

— Папа! А что это?!

Павел криво улыбнулся.

— Пойдём в дом, Светка. Я лучше сразу всем расскажу, чтобы не повторять одно и то же несколько раз.

Девочка посмотрела на гипс, потом на папино лицо.

Он выглядел усталым, волосы у него растрепались, а улыбка получалась какая-то не совсем правильная.

— Тебе больно? — спросила она.

— Уже гораздо меньше. Пойдём, мой хороший.

В доме поднялся переполох.

Бабушка всплеснула руками, дедушка отложил ноутбук, а Светочка бегала вокруг Павла, стараясь рассмотреть гипс со всех сторон.

Оказалось, что папа попал в небольшую автомобильную аварию.

С машиной, по его словам, почти ничего страшного не произошло. Зато сам он очень сильно ударился о внутреннюю стенку автомобиля и сломал руку.

— Паша! — ахнула бабушка. — Господи, да как же так?!

— Мам, всё уже позади. Меня осмотрели, сделали снимки, наложили гипс. Ничего ужасного.

— Ничего ужасного?! — возмутилась Людмила Николаевна. — Ты сломал руку!

— Ну, руку, а не голову. Хотя головой я тоже, кажется, приложился.

— Павел! — воскликнули бабушка и Светочка одновременно.

— Шучу, шучу. С головой всё в порядке.

Пётр Тимофеевич внимательно посмотрел на сына.

— А как ты теперь собираешься ехать со Светкой?

Павел нахмурился.

— В каком смысле?

— В самом обыкновенном. У вас чемоданы, сумки, документы, аэропорт. И ребёнок, за которым нужен глаз да глаз. Как ты со всем этим справишься одной рукой?

Все замолчали.

Павел посмотрел на гипс.

Потом на Светочку.

Потом на мать.

— Ну… что-нибудь придумаем.

— Что именно? — спросила бабушка.

Павел не ответил.

— Придётся тебе, Мила, их проводить, — неожиданно сказал дедушка.

Людмила Николаевна повернулась к нему.

— Что?!

— Поедешь с ними. Поможешь добраться, устроиться, а потом вернёшься.

— Петя, ты с ума сошёл! Я тебя одного не оставлю!

— Почему это?

— Потому что ты болеешь!

— Люда, я в курсе.

— Тебе нужно ездить к врачу, принимать лекарства, соблюдать режим!

— И что из этого я не способен делать самостоятельно?

Бабушка посмотрела на него так, словно он только что предложил отправиться пешком на Луну.

— Петя, даже не начинай.

— Нет уж, дорогая, это ты не начинай. Я не беспомощный младенец, которого необходимо круглосуточно кормить с ложечки. Неделю без тебя я совершенно спокойно проживу.

— Ты не понимаешь…

— Прекрасно понимаю. Паша с одной рукой и Светка с чемоданами через аэропорт не справятся. А я здесь, в собственном доме, со всеми удобствами и телефоном, как-нибудь продержусь.

— А если тебе станет плохо?

— Позвоню врачу.

— А если…

— Люда, — перебил её Пётр Тимофеевич уже мягче, — я очень тебя люблю. Но если ты сейчас начнёшь перечислять все несчастья, которые могут со мной случиться за одну неделю, мы просидим здесь до утра.

Бабушка поджала губы.

Она явно собиралась возразить, но дедушка взял её за руку.

— Мила, им нужна твоя помощь. А мне нужно знать, что они добрались благополучно. Поезжай с ними, пожалуйста.

Людмила Николаевна долго смотрела на мужа.

Потом тяжело вздохнула.

— Ну хорошо. Но только на неделю.

— Договорились.

— И ты будешь каждый день мне звонить.

— Разумеется.

— И лекарства принимать вовремя.

— Обязательно.

— И никаких…

— Люда, — ласково сказал дедушка, — если ты сейчас продолжишь, я сам куплю тебе билет и отправлю в аэропорт заранее.

Павел рассмеялся.

Даже бабушка не удержалась от улыбки.

Вопрос был решён.

Папа позвонил маме, рассказал о происшествии и о новом плане путешествия. Потом устроился за ноутбуком и принялся оформлять документы и покупать бабушке билеты.

Светочка некоторое время наблюдала за ним.

Белый гипс выглядел очень серьёзно, и девочке ужасно хотелось чем-нибудь помочь.

Она принесла папе стакан воды, потом подушку под больную руку, потом ещё одну подушку, потому что первая показалась ей недостаточно мягкой.

После третьего предложения принести что-нибудь ещё Павел обнял её здоровой рукой.

— Светка, спасибо тебе, моя хорошая. Но если ты продолжишь обо мне так заботиться, я скоро совсем перестану помещаться на диване.

Девочка удовлетворённо кивнула.

Папа, кажется, действительно чувствовал себя неплохо.

;

Поздно вечером Светочка пришла к дедушке.

Он сидел в своей комнате за ноутбуком. На столе стояла чашка компота, рядом лежали очки и несколько исписанных листов бумаги.

За окном шумели деревья.

Светочка забралась к нему на диван, поджала ноги и некоторое время молча наблюдала, как дедушка печатает.

— Деда, — сказала она наконец, — а как же ты останешься совсем один?

Пётр Тимофеевич оторвался от экрана.

— Очень просто, Светочка. Буду спать, читать, писать, гулять, пить компот и ждать бабушку.

— А кушать?

— И кушать тоже. Я ведь умею готовить.

— А стирать?

— Думаю, за неделю не успею износить всю свою одежду.

Светочка не улыбнулась.

— А если тебе станет плохо?

Дедушка закрыл ноутбук.

— Тогда позвоню врачу. Но я надеюсь, что ничего подобного не случится. Всего неделя, моя хорошая, а потом бабушка вернётся, и нас снова будет двое.

— А как ты доедешь до больницы?

— Вызову такси. Или попрошу тётю Олю, маму Кира, чтобы она меня отвезла.

Светочка немного успокоилась.

— Да, попроси лучше тётю Олю. Она добрая и смелая. Если что, она тебя защитит.

Дедушка рассмеялся.

— Неужели я такой хилый, что меня непременно нужно защищать?

— Ты не хилый, — серьёзно возразила Светочка. — Просто очень хрупкий. Как стеклянная статуя.

Пётр Тимофеевич посмотрел на внучку.

— Да уж, — сказал он. — Не каменный, как Алекс.

Светочка улыбнулась, но почти сразу снова посерьёзнела.

Дедушка обнял её за плечи.

— Знаешь, Светка, мне иногда кажется, что мы все немного похожи на стеклянные статуэтки. Даже самые сильные и смелые. Нас довольно легко разбить, поэтому так важно, чтобы рядом были близкие люди.

— Чтобы не разбили?

— И это тоже. Но главное, чтобы было кому собрать нас по кусочкам, если уж такая неприятность случится. А иногда приходится собирать кого-нибудь другого. Тут уж как повезёт.

Светочка задумалась.

— А если кусочки потеряются?

— Будем искать, — ответил дедушка. — Главное, не выбрасывать остальные.

Он улыбнулся и погладил её по голове.

— И потом, когда рядом есть те, кто тебя любит, разбиваться уже не так страшно. Знаешь, что тебя обязательно постараются склеить.

— Ну вот, — тихо сказала Светочка. — А мы от тебя уезжаем.

Пётр Тимофеевич прижал её к себе.

— А вы и должны уехать, моя хорошая. Потому что сейчас нет ничего важнее, чем снова собрать вместе три ваши стеклянные фигурки: мамину, папину и твою. Чтобы вы опять стали одной общей композицией.

— А ты с бабушкой?

— А мы с бабушкой пока будем другой композицией. Очень красивой, между прочим. И довольно старинной.

Светочка хихикнула.

— А потом можно будет поставить обе композиции рядом?

— К этому мы и будем стремиться.

Она устроилась поудобнее, положив голову дедушке на плечо.

Некоторое время они сидели молча.

Потом Светочка вдруг вспомнила ещё об одном чрезвычайно важном обстоятельстве.

— Деда, а как же Небытнанге?

— А что с ним?

— Ну как я буду узнавать, что там происходит? Ведь ты же не сможешь каждый вечер рассказывать мне сказки.

Пётр Тимофеевич улыбнулся.

— Почему не смогу? Я буду писать тебе письма. И присылать новые сказки.

— Прямо из Небытнанге?

— Разумеется. Думаю, там найдётся немало интересных историй.

Светочка довольно вздохнула.

— А ещё мы будем созваниваться?

— Конечно.

— Каждый день?

— Каждый-каждый, обещаю.

Глава двадцать восьмая, в которой дают клятву, теряют сон и возвращают память

Друзья молча шли по длинному коридору, ведущему из Неб в дом Гроглей.

Молчали все.

Даже Хок, который обычно не упускал ни единой возможности высказать своё мнение по любому поводу, перебрался с головы Олелы на её плечо и сидел там, нахохлившись, словно старый профессор, которому только что сообщили, что все учебники, написанные им за последние сто лет, содержат совершенно неправильные сведения.

Впрочем, примерно так оно и было.

Они только что узнали, что рассеянный старичок Кустурик, который забывал собственные слова, путал имена, терял вещи и постоянно оказывался не в том месте, куда собирался попасть, на самом деле был великим волшебником Клёном.

Тем самым Клёном, которого столько лет искали Шира и Лилулали.

И который, оказывается, всё это время находился совсем рядом, наблюдал за ними, помогал, устраивал встречи, открывал двери и незаметно направлял события туда, куда считал нужным.

Олела шла впереди, сердито сжимая кулаки.

Мэг смотрела себе под ноги.

А Паскаль то и дело оглядывался, словно ожидал увидеть за спиной знакомую согнутую фигурку Кустурика, который сейчас догонит их, рассеянно почешет затылок и объявит, что всё это было каким-нибудь ужасно неудачным розыгрышем.

Паскалю было особенно обидно. Он ведь любил старого учителя, восхищался им и с удовольствием слушал его невероятные истории. И теперь никак не мог понять, почему Кустурик, который так много знал о них обо всех, сам не захотел рассказать о себе правду.

Но никто их не догонял.

Они прошли через звёздную комнату, даже не остановившись полюбоваться её удивительным потолком, где мерцали тысячи крошечных светил. Обычно Паскаль мог провести здесь целую вечность, разглядывая созвездия, но сегодня ему было совершенно не до звёзд.

В гостиной дома Гроглей друзья осторожно спустились по книжной лестнице, которая при их уменьшенном росте казалась сооружением необыкновенной высоты.

Паскаль первым добрался до пола и вернул себе обычный размер. Затем помог тем, кому ещё требовалась его магия. Остальные справились самостоятельно.

Джессика, которая уже успела вернуться к своим домашним заботам, оглядела компанию и сразу поняла, что разговор у Ширы закончился совсем не так, как всем хотелось.

— Может быть, чаю? — предложила она. — Я как раз собиралась поставить чайник. У нас есть замечательные пирожные, которые Фило принёс сегодня утром. Правда, девочки уже обнаружили коробку, поэтому за количество оставшихся пирожных я поручиться не могу.

— Спасибо, Джессика, — ответила Олела. — Но нам, наверное, пора.

Она уже направилась к двери, когда вдруг остановилась.

— А можно Паскаль сегодня переночует у нас во дворце?

Паскаль немедленно поднял голову.

— Ура! — прошептал он.

И тут же испуганно оглянулся.

Если бы Элма и Эмла услышали его, они непременно потребовали бы объяснить, почему брат отправляется ночевать во дворец, а их оставляют дома. После чего, разумеется, потребовали бы взять их с собой.

А когда близняшки чего-нибудь требовали одновременно, противостоять им было чрезвычайно трудно.

Джессика улыбнулась.

— Конечно, можно. Только не рассказывай сёстрам, что отправляешься ночевать к Олеле. Они ужасно обидятся.

— Я буду молчать, как рыба! — заверил Паскаль.

— Ты уже пробовал, — заметил Фило. — У тебя получилось примерно на четыре минуты.

— На пять! — возразил Паскаль.

— Значит, сегодня постарайся побить собственный рекорд.

Джессика принесла сыну пижаму, чистые носки и зубную щётку, сложила всё в небольшую сумку и крепко обняла его.

— Спокойной ночи, мой хороший.

— Спокойной ночи, мама.

— Завтра увидимся во дворце, — сказал Фило, взъерошив сыну волосы.

Паскаль кивнул, попрощался с родителями и поспешил за девушками.

На улице уже стемнело.

Небытнанге готовился ко сну.

В окнах домов горели тёплые огоньки. Где-то закрывали ставни, где-то убирали с подоконников цветочные горшки, а из маленькой пекарни на углу доносился запах свежего хлеба, настолько соблазнительный, что Паскаль на мгновение остановился.

— Ты ведь только что ужинал, — заметила Мэг.

— Я ничего не сказал!

— Ты посмотрел на пекарню так, словно собирался на ней жениться.

— Неправда. Я просто подумал, что хлеб очень хорошо пахнет.

— Именно с таких мыслей всё и начинается, — серьёзно сказала Олела.

Они рассмеялись.

И пошли дальше.

Вскоре Паскаль вдруг остановился посреди улицы.

— А помните, как мы здесь шли с Петром Тимой?

Мэг посмотрела вокруг.

— Конечно, помню.

Это была одна из первых их прогулок по Небытнанге. Тогда Пётр Тимофеевич ещё только знакомился с городом, а над ними летала невидимая Тцхакель.

— И мы ведь даже не знали, что она летит рядом, — задумчиво сказала Мэг.

— А она всё видела, — добавила Олела.

Некоторое время они шли молча.

— Как же мне хочется снова увидеть её прекрасную мордочку, — вздохнула Мэг.

— А мне, — совершенно серьёзно сказал Паскаль, — ужасно хочется увидеть прекрасную мордочку Петра Тимы.

Олела остановилась.

Мэг посмотрела на мальчика.

— Прекрасную мордочку?

— Ну да.

— Петра Тимы?

— А что такого?

Мэг не выдержала и расхохоталась.

Олела тоже.

Паскаль несколько мгновений смотрел на них с недоумением, потом представил себе Петра Тимофеевича с его очками, бородой и прекрасной мордочкой и тоже принялся смеяться.

А Небытнанге, которому очень нравилось, когда его жители смеялись, решил немного проводить друзей.

Фонари вдоль улицы начали подмигивать им один за другим.

Лёгкий ветерок прошелестел по мостовой, подхватил несколько опавших листьев и закружил их вокруг ног Паскаля.

Октямбрь уже вступил в свои права, и ночи становились холодными. Но этот ветер был удивительно тёплым. Он пах сухими листьями, дымом из каминов и чем-то сладким, словно в одном из соседних домов только что достали из печи яблочный пирог.

Издалека доносилась тихая музыка.

Возможно, кто-то играл на скрипке.

А возможно, это сам город напевал своим детям колыбельную.

Когда друзья добрались до дворца, Мэг вдруг остановилась.

— А давайте ещё немного посидим в саду?

— Сейчас? — удивился Паскаль.

— Сейчас. Посмотрим на звёзды.

Олела подняла голову.

Небо было ясным, и над дворцовыми башнями мерцали сотни маленьких огоньков.

— Давайте, — согласилась она. — Только я сначала предупрежу Жанель, что мы вернулись.

Она скрылась за дверью.

А через несколько минут появилась снова.

В руках у неё была такая гора вещей, что из-за неё почти не было видно самой принцессы.

Сверху торчала подушка.

Сбоку свисало одеяло.

Под мышкой у Олелы находилась сумка с Паскалевой пижамой, а в руках она каким-то непостижимым образом удерживала ещё и поднос с тремя кружками.

— Олела! — воскликнула Мэг. — Ты что, решила переселиться в сад?

— Нет.

— Тогда зачем тебе столько всего?

Олела закатила глаза.

— Жанель!

Этого объяснения оказалось вполне достаточно.

Мэг забрала поднос, Паскаль подхватил подушки, и все трое отправились в сад.

Они устроились на небольшой поляне неподалёку от старого раскидистого дерева. Разложили подушки, завернулись в пледы и выпили горячий чай и какао, которые няня Жанель предусмотрительно снабдила крышками, чтобы напитки не остыли по дороге.

Потом легли рядом и стали смотреть на звёзды.

Небо было глубоким, тёмным и удивительно прозрачным.

Над дворцом медленно двигались созвездия, и казалось, будто весь огромный мир наконец успокоился и тоже решил немного полежать, разглядывая самого себя.

Олела протянула руку и взяла за ладонь Паскаля.

Другой рукой она нашла ладонь Мэг.

И долго лежала так, не произнося ни слова.

Она думала об отце.

О маме.

О Герте.

О Петре Тимофеевиче и Тцхакель.

О Шире, Лилулали и Клёне.

О том, сколько всего случилось за последнее время и как странно устроена жизнь, в которой люди могут любить друг друга и одновременно причинять друг другу столько боли.

Потом она вдруг почувствовала, что плачет.

Слёзы тихо скатывались по её щекам, превращались в маленькие прозрачные кристаллы и падали в траву.

Олела даже не могла понять, почему плачет.

От счастья?

От горя?

От усталости?

Наверное, от всего сразу.

Мэг чуть крепче сжала её руку.

Паскаль придвинулся поближе.

А Хок, который до сих пор сидел на ветке дерева и делал вид, будто совершенно не интересуется происходящим, вдруг слетел вниз и приземлился Паскалю прямо на живот.

Он расправил крылья, открыл клюв и приготовился произнести что-то чрезвычайно важное.

Но Мэг приложила палец к губам.

— Тс-с-с.

И произошло настоящее чудо.

Хок закрыл клюв.

Устроился поудобнее, спрятал голову под крыло и, кажется, даже задремал.

Некоторое время все молчали.

А потом Паскаль вдруг заплакал.

Он заплакал так неожиданно и так горько, что Хок, которого мальчик нечаянно столкнул с живота, возмущённо каркнул и отлетел в сторону.

Паскаль бросился к девушкам, обнял обеих и закричал:

— Обещайте мне! Обещайте, что мы никогда не станем такими тупыми и бессердечными, как эти великие волшебники! Которые с ростом своего величия теряют все человеческие чувства и думают, что они знают лучше всех на свете!

Олела приподнялась на локте.

Мэг осторожно обняла мальчика за плечи.

— Паскаль…

— Нет, вы обещайте! — перебил он. — Обещайте, что мы всегда будем говорить друг другу правду! Что все сложности будем решать разговорами, а не делать вид, будто ничего не случилось! Что никогда не оставим друг друга и все приключения, трудности и радости будем делить вместе!

Мэг просто кивнула.

Она смотрела на Паскаля так серьёзно и нежно, что ему даже стало немного неловко за собственные слёзы.

Но вытирать их он не стал.

А Олела протянула руку ладонью вверх.

— Клянусь, — сказала она.

Паскаль немедленно положил свою маленькую ладошку поверх её руки.

Следом свою ладонь положила Мэг.

И тут Хок, который до сих пор возмущённо отряхивал перья после неожиданного падения с Паскалевого живота, вдруг подлетел к друзьям и торжественно приземлился прямо на их сложенные руки.

— Клянусь! — одновременно произнесли Паскаль и Мэг.

— Клянусь! — каркнул Хок.

И в ту же секунду Небытнанге грохнул таким громом, что друзья от неожиданности подпрыгнули.

Город тоже принимал их клятву.

А спустя мгновение с неба хлынул дождь.

Да какой!

Холодный, густой, совершенно октямбрьский ливень обрушился на сад с такой силой, словно кто-то наверху опрокинул огромное ведро, потом ещё одно, а потом решил, что двух вёдер совершенно недостаточно для такого замечательного случая.

— А-а-а! — завопила Олела.

— Бежим! — закричала Мэг.

— Моя пижама! — воскликнул Паскаль.

И все бросились к дворцу.

Они бежали по мокрой траве, обгоняли друг друга, поскальзывались, визжали и хохотали так громко, что, наверное, разбудили половину обитателей королевского сада.

Пледы и подушки остались лежать под дождём, кружки тоже, но никому и в голову не пришло возвращаться за ними.

Паскаль, который очень старался обогнать Олелу, вдруг не удержался на ногах и со всего размаху растянулся на мокрой траве.

Его светлые брюки немедленно приобрели великолепный зелёный оттенок.

Причём не целиком, а преимущественно с одной стороны, отчего Паскаль стал похож на кого-то, кто решил нарядиться в травяной костюм, но передумал на середине переодевания.

Мэг согнулась пополам от смеха.

Олела попыталась помочь мальчику подняться, но сама едва не упала рядом.

А Хок хохотал громче всех.

Он летел над друзьями, то взмывая вверх, то снижаясь почти до самой травы, и издавал такие оглушительные, совершенно неприличные для благородного ворона звуки, что Паскаль, уже поднявшийся на ноги, снова чуть не свалился.

— Хок! — кричала Олела. — Перестань!

Но Хок и не думал переставать.

И чем громче он хохотал, тем сильнее смеялись остальные.

К тому времени, когда друзья добрались до дворца, они промокли до последней ниточки.

Они влетели в прихожую, оставляя за собой мокрые следы, и тут же, совершенно обессилев от смеха, повалились прямо на холодный мраморный пол.

Олела лежала на спине и пыталась отдышаться.

Мэг закрывала лицо руками, но это совершенно не помогало.

Паскаль, зелёный с одного бока и мокрый со всех остальных, хохотал так, что у него уже болел живот.

А Хок скакал вокруг них, размахивая крыльями и издавая звуки, которые скорее подошли бы старому, совершенно расстроенному музыкальному инструменту, чем живой птице.

И хохотали бы они ещё очень долго, дружок, если бы в прихожей не появилась няня Жанель.

Она остановилась на пороге и некоторое время молча разглядывала эту живописную компанию.

Потом произнесла голосом, от которого даже самые непослушные дети немедленно становились шёлковыми:

— А ну-ка цыц!

И всё стихло.

Олела мгновенно села.

Мэг убрала руки от лица.

Паскаль выпрямился так поспешно, словно его дёрнули за невидимую верёвочку.

Только Хок ничего не заметил.

Он стоял спиной к няне и продолжал исполнять какой-то совершенно невероятный танец. То подпрыгивал на одной лапе, то выбрасывал вверх правое крыло, то описывал левым такую широкую дугу, что едва не задел стоявшую неподалёку вазу.

При этом он продолжал хохотать.

Жанель медленно повернула к нему голову.

— Это весьма похвально, мой дорогой господин Хокстер, что вы наконец решили заняться балетом, — произнесла она ледяным тоном.

Хок замер.

Так и остался стоять на одной лапе, с другим крылом, устремлённым куда-то к потолку, и с совершенно ошеломлённым выражением на вороньей физиономии.

— Однако, — продолжала няня, — время уже довольно позднее.

Она оглядела мокрых детей, зелёные брюки Паскаля, лужицы на мраморном полу и ворона, всё ещё изображавшего какую-то особенно сложную балетную фигуру.

— Поэтому БУДЬТЕ ЛЮБЕЗНЫ! Сейчас же все отправляйтесь умываться и спать!

И представляешь, дружок, все немедленно разошлись.

Даже Хок.

Хотя ещё несколько мгновений он передвигался по прихожей каким-то странным боковым шагом, потому что, кажется, не сразу вспомнил, как нужно ходить, когда больше не танцуешь балет.

А далеко от Небытнанге, посреди огромного моря, продолжалось совсем другое приключение.

Они плыли и плыли.

И плыли, и плыли.

И снова плыли и плыли.

Казалось, этому плаванию никогда не будет конца.

Каждое утро Пётр Тимофеевич просыпался в прекрасном расположении духа. Он весело напевал какую-нибудь незамысловатую мелодию, чистил зубы, умывался и, разжившись по дороге чашечкой крепкого кофе, выходил на палубу.

— Вот это жизнь! — неизменно восклицал он, подставляя лицо свежему морскому ветру.

Перед ним простиралось изумрудное море.

Оно было таким огромным, таким безбрежным и таким совершенно бесконечным, что даже у Петра Тимофеевича, человека с богатым воображением, не хватало фантазии представить себе, где же оно всё-таки заканчивается.

Он с удовольствием пил кофе, любовался водой и думал, что путешествовать на корабле чрезвычайно приятно.

Особенно если никуда не торопиться.

Правда, ближе к обеду это прекрасное настроение начинало понемногу портиться.

Сначала Пётр Тимофеевич испытывал лёгкое беспокойство.

Потом беспокойство превращалось в тревогу.

А тревога постепенно становилась такой настойчивой, что Петру уже совершенно не хотелось любоваться морем. Ему хотелось знать, куда они плывут, зачем плывут и, главное, когда наконец куда-нибудь приплывут.

Он отправлялся разыскивать короля Эмиля или Герту и задавал им один и тот же вопрос:

— Скажите, пожалуйста, а когда наша экспедиция уже причалит хоть к какому-нибудь берегу?

Эмиль обычно задумывался, поглаживал бороду и начинал рассуждать о широте моря, удалённости ближайших земель, особенностях морских течений и непредсказуемости ветров.

Герта подходила к вопросу более обстоятельно. Она рассказывала о навигации, возможных отклонениях от курса, неизвестных островах, неожиданностях морских путешествий и множестве других чрезвычайно важных вещей.

И всё это было так многословно и, признаться, довольно скучно, что Пётр Тимофеевич неизменно засыпал, так и не дослушав объяснения до конца.

Конечно, с его стороны это было чрезвычайно невежливо.

Но, с другой стороны, никто на него не обижался.

Ни король, ни Герта не выказывали ни малейшего неудовольствия, когда собеседник начинал тихонько посапывать посреди их рассуждений.

Поэтому Пётр Тимофеевич продолжал совершенно беззастенчиво засыпать под успокаивающий голос Герты или мелодичный баритон Эмиля.

Проснувшись, он снова чувствовал себя вполне сносно.

До вечера.

Потому что ближе к вечеру в его голове появлялось раздражение.

Не обыкновенное раздражение, какое испытывает любой человек, когда, например, обнаруживает, что кто-то выпил последний глоток кофе из его чашки.

Нет.

Это было совершенно особенное раздражение.

Оно словно жило где-то внутри его головы и издавало низкий, настойчивый звук:

Р-р-р-р-р-р…

Пётр Тимофеевич пытался не обращать на него внимания.

Но звук становился всё громче.

Р-р-р-р-р-р-р-р!

Он гремел в голове, перекатывался от одного уха к другому, заполнял собой все мысли и не оставлял ни малейшей возможности спокойно о чём-нибудь подумать.

К ночи Пётр Тимофеевич обычно так уставал от этого рычания, что отправлялся спать.

А утром снова просыпался счастливым, бодрым и совершенно довольным жизнью.

И всё начиналось сначала.

Дни шли один за другим.

Пётр Тимофеевич поначалу пытался их считать, но однажды забыл, какой именно день был последним из тех, что ему удалось сосчитать.

Он долго размышлял, был ли это семнадцатый, двадцать третий или, возможно, сорок первый день, но так и не сумел вспомнить.

Тогда он решил, что считать дни совершенно необязательно.

В конце концов, если уж они плывут, то рано или поздно обязательно куда-нибудь приплывут.

И продолжал плыть.

И плыть.

И плыть.

Но однажды вечером произошло нечто необычное.

Пётр Тимофеевич стоял у кормы и снова чувствовал, как внутри головы начинает ворочаться знакомое раздражение.

Р-р-р-р-р…

Он уже собирался привычно махнуть рукой и отправиться спать, но вдруг задумался.

А почему, собственно, он каждый вечер так раздражается?

Ведь утром всё бывает прекрасно.

Море замечательное, погода чудесная, кофе крепкий, король приветливый, Герта рассудительная.

Откуда же тогда берётся это ужасное рычание?

Пётр Тимофеевич нахмурился.

Закрыл глаза.

И впервые за всё время решил внимательно прислушаться к собственным ощущениям.

Р-р-р-р-р-р…

В этом звуке было что-то знакомое.

Что-то очень важное.

Он почти ухватил ускользающую мысль, уже почувствовал, как она приближается, как вот-вот станет понятной…

И тут над его головой что-то просвистело.

БАЦ!

Пётр Тимофеевич получил довольно чувствительный пинок и со всего размаху шлёпнулся на палубу.

— Ай! — возмутился он.

Над ним пролетела Тцхакель.

— Послушай, дорогая моя! — сказал Пётр Тимофеевич, поднимаясь и отряхивая брюки. — Не могла бы ты быть немного осторожнее во время своих полётов? Здесь, между прочим, люди ходят!

Драконица развернулась.

Пётр Тимофеевич успел только удивлённо поднять брови.

БАЦ!

На этот раз Тцхакель пнула его прямо в грудь.

Не особенно больно, но вполне достаточно, чтобы Пётр Тимофеевич снова повалился на спину.

Он полежал немного, глядя в небо.

Подумал.

И решил, что сегодня маленькая драконица ведёт себя совершенно отвратительно.

Возможно, у неё плохое настроение.

Возможно, она чем-нибудь недовольна.

А возможно, просто решила поразвлечься за его счёт.

Правда, когда Тцхакель в очередной раз подлетела к нему, Пётр Тимофеевич вдруг заметил, что глаза у неё совсем не весёлые.

Напротив.

Она смотрела на него так отчаянно, словно случилось что-то ужасное и он был единственным человеком на свете, который мог ей помочь.

Пётр Тимофеевич даже протянул к ней руку.

— Что такое, маленькая?

Но в ту же секунду перед глазами снова раскинулось прекрасное изумрудное море, тревожная мысль куда-то исчезла, а на её месте осталось только раздражение.

Как бы то ни было, Пётр Тимофеевич не собирался терпеть подобного обращения.

— Ну и пожалуйста! — сердито сказал он, поднимаясь. — Раз ты сегодня такая несносная, я отправляюсь спать. И завтра утром даже разговаривать с тобой не стану!

Он решительно повернулся и сделал два шага.

Но не тут-то было!

Тцхакель налетела на него сзади, подхватила когтистыми лапами и приподняла над палубой.

— Эй! — успел воскликнуть Пётр Тимофеевич.

И тут драконица принялась его трясти.

Да так, словно он был не почтенным человеком, дедушкой и волшебником, а самой обыкновенной грушей, которую необходимо как следует встряхнуть, чтобы с неё посыпались спелые плоды.

— Т-т-тц-ц-цха-а-ак-к-кель! — затрясся Пётр Тимофеевич.

Палуба, море, мачты и небо прыгали у него перед глазами.

— Н-н-ну к-к-ка! П-п-прек-к-кра-а-ат-т-ти!

Тцхакель, кажется, поняла.

Трясти перестала.

Пётр Тимофеевич с облегчением перевёл дух.

— Ну вот, — начал он. — Давно бы…

Но договорить не успел.

Потому что драконица вдруг подняла его ещё выше.

А потом разжала лапы.

— А-А-А-А-А!

Пётр Тимофеевич полетел прямо в море.

Пока он летел, перед его глазами успела промелькнуть вся жизнь.

Детство.

Мама.

Школа.

Людмила.

Паша.

Светочка.

И ещё что-то.

Что-то чрезвычайно важное, что он почти успел вспомнить, но не успел разобрать.

Потому что тёмная вода уже распахнула ему свои объятия.

А потом сомкнулась над головой.

— Бульк! — сказал совершенно ошарашенный Пётр Тимофеевич.

Он даже не успел толком испугаться.

В следующую секунду чьи-то острые когти ухватили его за шиворот.

— Р-Р-Р-РА-А-А! — прорычала над ним разъярённая Тцхакель.

Она вытащила Петра Тимофеевича из воды, подняла высоко над морем и совершенно бесцеремонно швырнула обратно на палубу.

Пётр Тимофеевич приземлился с громким шлепком.

Некоторое время он сидел, широко раскрыв глаза.

С его волос, носа, ушей и одежды ручьями стекала вода.

Потом он вскочил на ноги.

Вытянул вперёд ладонь и закричал:

— Тцхакель! Безешкины шапочки! Сто ежей тебе в компот! Что это ты творишь?!

Но эта совершенно бессовестная девчонка вместо того, чтобы успокоиться, устыдиться и немедленно принести извинения, подошла к нему вплотную.

Наклонила огромную горячую морду.

Сунула её прямо в лицо Петру Тимофеевичу.

И заорала:

— РХГРЫРГХ!!!

Пётр Тимофеевич отшатнулся.

— Да что же ты…

— А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

Крик был такой силы, что у Петра Тимофеевича заложило уши.

Ему показалось, будто внутри головы одновременно зазвенели все колокола Небытнанге, загремели все кастрюли мамушки Берты и взорвалось несколько праздничных фейерверков.

Он схватился за виски.

Сейчас лопнет голова!

И голова действительно лопнула.

Конечно, не по-настоящему.

Но что-то внутри неё вдруг треснуло, разлетелось на тысячу осколков и исчезло.

Словно невидимая скорлупа, в которой всё это время были заперты его воспоминания, наконец раскололась.

И Пётр Тимофеевич всё вспомнил.

Он вспомнил, зачем они отправились в плавание.

Вспомнил Море Забвения.

Вспомнил пять кораблей.

Вспомнил людей, которых нужно было спасти.

И ветер.

Он резко обернулся.

На палубе стояли неподвижные люди.

Совершенно неподвижные.

Король Эмиль.

Герта.

Матросы.

Никто не разговаривал, не двигался и даже не пытался повернуть голову.

Пётр Тимофеевич посмотрел за борт.

Рядом плыли ещё четыре корабля.

На их палубах стояли такие же неподвижные люди.

А неподалёку двигались три левиакорса.

И все они, корабли, люди и огромные морские существа, продолжали неуклонно плыть вперёд.

Потому что впереди, не останавливаясь ни на единую секунду, их тащил за собой юго-восточный ветер.

Пётр Тимофеевич медленно повернулся к Тцхакель.

Драконица сидела на палубе, опустив голову, и смотрела на него с таким несчастным видом, что вся его обида, возмущение и желание прочитать этой бессовестной девчонке хорошую воспитательную лекцию немедленно исчезли.

— Тцхакель… — тихо позвал он.

Малышка подняла на него глаза.

И Пётр Тимофеевич вдруг понял, как же ей было страшно.

Он бросился к драконице, обхватил руками её горячую чешуйчатую шею и крепко прижался щекой к морде.

— Девочка моя, — прошептал он. — Маленькая моя…

Тцхакель жалобно пискнула, ткнулась носом ему в плечо и принялась торопливо рассказывать.

И рассказала она ему, дружок, совершенно ужасную историю.

Оказывается, всё это время малышка не спала.

Совсем.

Она пыталась дозваться до Петра Тимофеевича, летала вокруг него, кричала, толкала, тянула за одежду, но он её не слышал.

Вернее, слышал, наверное, только не понимал.

Он мог посмотреть прямо на неё и улыбнуться, но уже через мгновение снова поворачивался к морю и продолжал стоять, уставившись вдаль с какой-то совершенно дурацкой, счастливой улыбкой.

И малышка боролась с морем одна.

Она рассказала, как перепробовала всё, что только могла придумать, как боялась, что её Петя навсегда останется таким чужим и непонимающим, и как наконец догадалась, что сильный испуг, возможно, поможет ему очнуться.

И вот теперь он снова был с ней.

Настоящий.

Живой.

Её Петя.

Тцхакель хотела рассказать ему ещё что-то, очень важное, и даже подняла лапку, чтобы получше объяснить, но вдруг её глаза начали закрываться.

Она встряхнула головой.

Попыталась открыть их пошире.

Потом ещё раз встряхнула головой, однако веки сделались такими тяжёлыми, что никакие усилия уже не помогали.

Малышка покачнулась.

И шлёпнулась на бок.

Пётр Тимофеевич испуганно вскрикнул, но уже в следующую секунду услышал тоненький, совершенно безмятежный свист.

Драконица спала.

Спала так крепко, что даже не заметила, как Пётр Тимофеевич осторожно устроил её поудобнее.

Он долго гладил маленькую чешуйчатую голову.

— Спасибо тебе, девочка моя, — сказал он совершенно искренне. — Огромное тебе спасибо.

Тцхакель что-то просвистела во сне и чуть пошевелила кончиком хвоста.

Пётр Тимофеевич ещё немного посидел рядом с ней.

А потом задумался.

Дело было в том, что ему самому теперь очень хотелось спать.

Но спать было нельзя.

Совершенно нельзя.

Море Забвения уже однажды поймало его в свою ловушку, и у Петра Тимофеевича не было ни малейших оснований полагать, что оно не попытается проделать это снова.

А Тцхакель теперь спала.

И будить её он не собирался ни за что на свете.

Значит, оставалось только одно.

Не спать.

Пётр Тимофеевич решительно поднялся, подошёл к грот-мачте и принялся карабкаться наверх.

Он забрался довольно высоко, крепко обхватил одной рукой канат и закричал:

— Ветер! Эй, ветер! Ты меня слышишь?

Где-то впереди послышался весёлый свист.

— Слышу-у-у!

— А остановиться можешь?

— Не-е-ет!

— Почему?!

— Потому что тащу-у-у!

И действительно, юго-восточный ветер продолжал упорно тащить за собой корабли и левиакорсов, ни на секунду не ослабляя усилий.

— Послушай! — закричал Пётр Тимофеевич. — А ты хоть что-нибудь видишь впереди? Землю? Остров? Берег? Хоть что-нибудь?!

— Не ви-и-ижу!

Пётр Тимофеевич огорчённо вздохнул.

— Но зато-о-о! — вдруг засвистел ветер.

— Что зато?!

— Вода измени-и-илась!

— Как изменилась?!

— С утра полосы появля-а-аются! То тут, то та-а-ам! Разноцветные-е-е!

Пётр Тимофеевич замер.

— Полосы?

— Полосы-ы-ы!

— Разноцветные?!

— Разноцветные-е-е!

— Так это же Полосатое море! — завопил Пётр Тимофеевич. — Мы приближаемся к Полосатому морю!

От радости он принялся танцевать прямо на грот-мачте.

Танец этот назывался джигой-дрыгой и состоял преимущественно из совершенно беспорядочного размахивания руками, ногами и всем остальным, чем только можно размахивать, стоя на узкой деревянной перекладине высоко над морем.

Разумеется, ничего хорошего из этого не получилось.

Пётр Тимофеевич поскользнулся.

Одна нога соскользнула с перекладины, другая последовала за ней, и он едва не отправился в море во второй раз за один вечер.

— А-А-А! — закричал он, судорожно вцепившись в канат.

Ветер испуганно свистнул.

Но Пётр Тимофеевич уже висел, обхватив верёвку руками и ногами, и совершенно не собирался её отпускать.

Некоторое время он так и провисел.

Потом осторожно, очень осторожно спустился на палубу.

Ноги у него дрожали.

— Нет, — сказал он самому себе. — Танцы на мачтах совершенно не подходят для людей моего возраста.

Он посмотрел на спящую Тцхакель.

Потом на неподвижных людей.

Потом на море.

И решил, что настало время кофе.

Очень крепкого кофе.

И очень большого количества кофе.

Он отправился на камбуз, нашёл кофейник, разыскал кофе и приготовил себе такой крепкий напиток, что от одного его запаха, наверное, мог бы проснуться даже человек, проспавший сто лет.

Пётр Тимофеевич выпил чашку.

Потом вторую.

Потом третью.

Потом решил, что считать чашки совершенно необязательно.

И пил до тех пор, пока ему не стало казаться, что внутри у него вместо желудка находится небольшой кофейник, который тихонько булькает при каждом движении.

Наконец наступило утро.

Над морем взошло серое солнце.

Тцхакель не просыпалась.

Она лежала на палубе, свернувшись клубочком, и тоненько посвистывала во сне.

Пётр Тимофеевич посмотрел на неё и забеспокоился.

Ведь если малышка пролежит под солнцем слишком долго, то может обгореть!

Он разыскал большой кусок парусины и осторожно накрыл им драконицу.

Потом отошёл на несколько шагов, полюбовался своей работой и остался вполне доволен.

Но тут ему на глаза попались король Эмиль, королева Марила и Герта.

Они по-прежнему стояли на палубе.

Неподвижные.

Под серым солнцем.

— Батюшки! — воскликнул Пётр Тимофеевич. — Да они же тоже обгорят!

Он нашёл ещё один кусок парусины, несколько верёвок и соорудил над троицей довольно приличный тент.

Теперь король, королева и Герта стояли в тени.

— Ну вот, — удовлетворённо сказал Пётр Тимофеевич. — Совсем другое дело.

И тут он заметил остальных людей.

Матросы застыли кто где.

Один стоял возле борта, другой держался за канат, третий замер посреди палубы, а четвёртый находился в таком неудобном месте, что никакой тент над ним было не натянуть.

Пётр Тимофеевич почесал затылок.

Потом посмотрел на лестницу, ведущую в трюм.

И принял решение.

Он принялся перетаскивать матросов вниз.

Работа эта оказалась чрезвычайно тяжёлой.

Люди, даже совершенно неподвижные, весят довольно много. Особенно если не помогают себя переносить.

Пётр Тимофеевич обхватывал очередного матроса, кое-как приподнимал, тащил к лестнице, осторожно спускал вниз и укладывал на койку в матросском помещении.

Потом возвращался за следующим.

И за следующим.

И ещё за одним.

Он старался никого не ударить головой о дверной косяк, не уронить на лестнице и не оставить лежать в каком-нибудь совершенно неподобающем положении.

К тому времени, когда последний матрос оказался на своей койке, Пётр Тимофеевич вспотел так, словно только что собственноручно перетащил через море все пять кораблей.

Он сел прямо на ступеньку.

Вытер лоб.

Посидел.

Потом с трудом поднялся и отправился на камбуз.

Там он снова заправился кофе и пожевал несколько жёстких кусочков солёного мяса.

Мясо было таким твёрдым, что Пётр Тимофеевич некоторое время всерьёз опасался за сохранность своих зубов.

Но всё-таки справился.

И вернулся на палубу.

Там по-прежнему стояли король, королева и Герта.

Пётр Тимофеевич оглядел их.

— Нет, — сказал он. — Так дело не пойдёт.

В самом деле, сколько же можно стоять?

Третий год уже пошёл с тех пор, как экспедиция покинула Небытнанге!

Королевской чете давно пора было отдохнуть.

Он осторожно подхватил Марилу и понёс её в королевскую каюту.

Королева оказалась довольно лёгкой, и Пётр Тимофеевич справился без особенных затруднений.

Он уложил её на кровать, поправил подушку и заботливо прикрыл покрывалом.

Затем вернулся за Эмилем.

Вот тут-то и начались настоящие трудности.

Король был мужчиной довольно внушительным.

И если королевская власть, как известно, налагает на человека тяжёлое бремя ответственности, то король Эмиль, по мнению Петра Тимофеевича, и сам весил ничуть не меньше этого бремени.

Он тащил его по коридору, пыхтел, останавливался, переводил дыхание и снова тащил.

Наконец Эмиль оказался рядом с супругой.

Пётр Тимофеевич уложил его на кровать, выпрямился и почувствовал, что у него больше нет ни одной работающей мышцы.

Ни одной.

Даже самой маленькой.

Но на палубе оставалась Герта.

Он поднялся наверх.

Подошёл к ней.

И остановился.

Потом согнулся, упёрся руками в колени, а лбом в бедро Герты и принялся переводить дыхание.

Так он простоял часов сто.

А может быть, и больше.

Во всяком случае, ему самому показалось, что за это время можно было бы построить небольшой дом, посадить сад и дождаться первого урожая яблок.

Наконец Пётр Тимофеевич обнаружил в себе второе дыхание.

Он выпрямился.

Посмотрел на Герту.

— Ну что, госпожа капитан, — сказал он. — Теперь ваша очередь.

Он осторожно подхватил её на руки.

И удивился.

Герта оказалась легче пуха.

Пётр Тимофеевич даже покачал головой.

Кто бы мог подумать, что эта строгая, величественная женщина, способная одним взглядом заставить замолчать целую команду матросов, весит так мало!

Он отнёс её в каюту, бережно уложил на кровать, снял башмаки и прикрыл пледом.

Потом постоял рядом.

Больше он ничего не мог для неё сделать.

Пётр Тимофеевич вернулся на палубу, кое-как добрался до фальшборта и сел, прислонившись к нему спиной.

Сил не осталось совершенно.

Он закрыл глаза.

Всего на секундочку.

И вдруг дёрнулся.

Открыл глаза.

Посмотрел вокруг.

И с ужасом понял, что всё-таки заснул.

Пусть всего на минуту.

Но заснул!

— Нет-нет-нет! — закричал он, вскакивая на ноги. — Этого ещё не хватало!

Он принялся ходить взад-вперёд по палубе.

Нужно было срочно придумать, как не заснуть.

Кофе он уже выпил столько, что ещё немного, и сам начал бы пахнуть кофейными зёрнами.

Физическая работа тоже не помогала.

Оставалось петь.

Пётр Тимофеевич задумался.

И запел.

Сначала он вспомнил колыбельные.

Те самые, которые когда-то пела ему мама, Аграфена Ниловна, которую Светочка называла Графиней Милой.

Он помнил их с самого раннего детства, хотя с тех пор прошло столько лет, что многие другие воспоминания давно стёрлись и перепутались.

Потом эти же колыбельные он пел маленькому Паше.

А много лет спустя Светочке.

И теперь, посреди огромного моря, Пётр Тимофеевич вдруг обнаружил, что помнит каждую мелодию, каждую интонацию маминого голоса.

Он пел тихо, шагая вдоль борта.

Но довольно скоро понял, что колыбельные, конечно, очень хорошие песни, только для человека, который изо всех сил старается не заснуть, подходят совершенно отвратительно.

Тогда он принялся вспоминать школьные песни.

Про пионеров.

Про дружбу.

Про крылатые качели.

Он шагал по палубе, размахивал руками, иногда забывал слова, придумывал вместо них собственные и снова начинал сначала.

А потом вспомнил песню про солнечный круг.

И сразу повеселел.

Песня была бодрая, громкая и совершенно не располагала ко сну.

Пётр Тимофеевич расправил плечи, зашагал быстрее и запел во весь голос.

Особенно старательно он выводил припев, в котором желали, чтобы всегда были солнце, небо, мама и сам маленький певец.

Он повторил его один раз.

Потом второй.

Потом третий.

И вдруг услышал, что кто-то ему подпевает.

Вернее, подсвистывает.

Это был юго-восточный ветер.

Он продолжал тащить корабли и левиакорсов, но песня ему так понравилась, что он принялся насвистывать мелодию вместе с Петром Тимофеевичем.

Причём свистел он очень чисто и довольно громко.

— Молодец! — обрадовался Пётр Тимофеевич. — Давай ещё раз!

И они начали сначала.

Пётр Тимофеевич пел.

Ветер свистел.

Потом они поменялись: ветер выводил мелодию, а Пётр Тимофеевич пытался ему подражать.

Получалось не особенно похоже, зато очень весело.

Когда все известные слова закончились, они принялись сочинять новые.

Пётр Тимофеевич придумал куплет про пять кораблей, которые никак не могут добраться до дома.

Ветер ответил куплетом про юго-восточные ветры, которым приходится тащить слишком много тяжёлых вещей.

— У меня от этих кораблей скоро все направления отвалятся! — пожаловался он.

— Как это направления отвалятся? — удивился Пётр Тимофеевич. — Направления не могут отваливаться. Они же географические!

— А географические, по-твоему, не устаю-у-ут?!

— Ну, извини, пожалуйста. Я не знал, что у географии бывают такие неприятности.

Ветер обиженно засвистел, но ненадолго.

Пётр Тимофеевич сочинил ещё один куплет, про крепкий кофе и ужасно неудобные матросские койки.

Ветер ответил песней про Полосатое море и разноцветную воду.

И так они пели и свистели, придумывали новые слова, путали мелодии, смеялись и снова начинали сначала.

Пётр Тимофеевич уже совершенно забыл, что хотел спать.

Он маршировал по палубе, размахивал руками и с таким воодушевлением выводил очередной припев, что даже не сразу заметил, как ветер вдруг перестал свистеть.

А потом раздалось:

БОМ-М-М-М!

Первый корабль со всего размаху упёрся носом в совершенно прозрачную стену.

Натянутые канаты загудели, паруса затрепетали, а следовавшие за ним корабли начали сбиваться с прежнего курса.

БОМ-М-М!

Второй корабль слегка стукнулся бортом о первый.

БОМ-М-М!

Третий задел второй, четвёртый едва не налетел на третий, а пятый, не желая отставать от остальных, тоже присоединился к этому совершенно неуместному морскому толкотнению.

К счастью, канаты удерживали корабли вместе, а ветер, почувствовав сопротивление, перестал тянуть их с прежней силой.

И все они наконец остановились.

Пётр Тимофеевич едва удержался на ногах.

— Безешкины шапочки! — воскликнул он, хватаясь за ближайший канат. — Что же это такое?!

Он посмотрел вперёд.

Перед кораблями по-прежнему простиралось море. Ни скалы, ни берега, ни даже самой маленькой преграды видно не было.

И тем не менее корабли стояли.

Впереди что-то сердито свистело, пыхтело и натужно скрипело канатами.

Это юго-восточный ветер никак не мог понять, почему его груз вдруг перестал двигаться.

А от грохота столкнувшихся кораблей наконец проснулась Тцхакель.

Она вскочила сразу на все четыре лапы, встряхнула головой, сбросила с себя парусину и принялась возбуждённо подпрыгивать на палубе.

— Рррх! Рррх! РРРХ!

— Что? — спросил Пётр Тимофеевич. — Ты знаешь, что случилось?

Тцхакель знала.

Ещё как знала!

Они добрались!

Они наконец добрались до той самой стены, за которой их ждали свобода, Полосатое море, Небытнанге и друзья!

Малышка подпрыгнула ещё несколько раз, нетерпеливо замахала крыльями, потом резко мотнула головой, показывая Петру Тимофеевичу, чтобы он немедленно забирался к ней на спину.

— Сейчас, сейчас! — засуетился тот. — Только не торопись, пожалуйста!

Он кое-как взобрался на драконицу, устроился между шипами и покрепче ухватился за один из них.

Но не успел даже как следует усесться, как Тцхакель взмахнула крыльями.

И взлетела.

— Э-э-эй! — закричал Пётр Тимофеевич.

Драконица уже неслась вперёд.

Прямо к невидимой стене.

— ТЦХАКЕЛЬ! СТОЙ!!!

Малышка так резко затормозила в воздухе, что Пётр Тимофеевич едва не перелетел через её голову.

— Ты что, хочешь нас обоих в лепёшку превратить?! — возмутился он, судорожно обнимая шип. — Там же стена!

Тцхакель нетерпеливо фыркнула.

Разумеется, она знала, что там стена.

Именно поэтому туда и летела.

Она зависла в воздухе, немного пошевелила крыльями, чтобы удержаться на месте, а потом изогнула шею и подтянула к себе хвост.

— Только осторожно, — попросил Пётр Тимофеевич. — Очень тебя прошу.

Но Тцхакель уже приступила к делу.

Она вытянула хвост, осторожно коснулась его кончиком невидимой преграды и принялась резать.

Точно так же, как делала это раньше.

Только на этот раз малышка совершенно не стеснялась.

Она резала вверх.

Потом вниз.

Потом влево.

Потом вправо.

Потом снова вверх, гораздо выше, потому что вспомнила о корабельных мачтах.

И ещё немного в сторону, потому что пять кораблей всё-таки значительно шире одного.

Кончик её хвоста двигался по невидимой поверхности, оставляя за собой тонкие, едва заметные линии. Они пересекались, расходились, соединялись, и постепенно перед Петром Тимофеевичем начал проступать огромный разрез.

Тцхакель работала так усердно, что даже высунула от старания кончик языка.

— Вот так, девочка моя! — подбадривал её Пётр Тимофеевич. — Ещё немного! И вот здесь! Нет, чуть повыше! Молодец!

Наконец драконица отстранилась и с удовлетворением оглядела свою работу.

В невидимой стене образовался огромный проход.

Такой широкий и высокий, что через него могли свободно пройти все пять кораблей вместе с мачтами, парусами и левиакорсами.

И тут юго-восточный ветер понял, что произошло.

— Ура-а-а-а! — засвистел он.

И, не теряя ни единой секунды, снова натянул канаты.

Они загудели от напряжения.

Паруса затрепетали.

Первый корабль медленно двинулся вперёд.

За ним второй.

Потом третий, четвёртый и пятый.

А следом потянулись три огромных левиакорса.

Юго-восточный ветер, которому уже порядком надоело тащить весь этот тяжёлый груз через бесконечное море, теперь работал с таким воодушевлением, словно у него внезапно выросли ещё две пары невидимых рук.

И вся экспедиция, корабль за кораблём, наконец начала покидать слишком гостеприимное Море Забвения.

А в Небытнанге тем временем шёл совет.

В большом кабинете короля Эмиля собрались старейшины города, несколько представителей администрации ДВИЖа и Мэг, которая сидела немного в стороне, возле высокого окна.

Олела занимала место отца за огромным письменным столом из тёмного дерева и нервно постукивала ручкой по его блестящей лаковой поверхности.

Стол был так велик, что принцесса, несмотря на свой довольно высокий рост, казалась за ним совсем маленькой.

Впрочем, никому из присутствующих не пришло бы в голову сказать ей об этом.

Перед Олелой лежали старинные книги, документы, письма, несколько портретов и даже живые фотографии Жюстин Грогль, её мужа Генри Си и маленькой Герты.

На одной из фотографий Жюстин смеялась, придерживая рукой широкополую шляпу, которую настойчиво пытался унести ветер. Генри обнимал её за плечи, а маленькая Герта, стоявшая между родителями, с чрезвычайно серьёзным видом пыталась поймать подол маминого платья.

На другой вся семья сидела в саду. Герта что-то увлечённо рассказывала, размахивая руками, Жюстин улыбалась, а Генри смотрел на обеих с такой нежностью, что Олеле становилось не по себе.

Она уже несколько раз пересматривала эти фотографии.

И каждый раз думала о том, что у этих троих когда-то была совершенно обыкновенная счастливая жизнь.

А потом появился Анри.

Старейшины расположились за длинным столом напротив принцессы.

Первым среди них сидел господин Бонифаций Кругель, бывший управляющий городскими хлебными складами, а ныне председатель комиссии по торговле и снабжению.

Господин Кругель был человеком чрезвычайно полным, с круглым румяным лицом, маленькими беспокойными глазками и такими короткими пальцами, что, когда он складывал руки на животе, казалось, будто две небольшие булочки решили отдохнуть на большой.

Он очень любил порядок.

Особенно такой порядок, при котором ничего не менялось.

Рядом с ним сидел господин Теодор Длинн, бывший учитель истории, высокий, худой старик с пышной белой бородой, которая доходила почти до середины его жилета.

Господин Длинн знал наизусть имена всех королей Небытнанге, даты их рождения, свадьбы, смерти и даже приблизительное количество государственных обедов, устроенных каждым из них.

Поэтому происходящее беспокоило его особенно сильно.

Ведь теперь выходило, что целые главы истории, которую он столько лет преподавал детям, были написаны совершенно неправильно.

Дальше сидели госпожа Августа Шпиль, руководившая городской библиотекой, господин Фердинанд Плюм, некогда главный архитектор города, и самый пожилой из старейшин, господин Эразм Тихон, бывший городской судья.

Все они были людьми почтенными, образованными и чрезвычайно уважаемыми.

И все, за исключением госпожи Шпиль, которая пока предпочитала молчать, выглядели так, словно их только что пригласили присутствовать при разрушении собственного дома.

— Ваше высочество, — осторожно заговорил господин Кругель, поправляя воротничок, который заметно теснил его толстую шею. — Я, разумеется, понимаю, что справедливость должна торжествовать и всё такое прочее, но позвольте спросить: разве недостаточно того, что вы уже вернули людям память о Жюстин Грогль? Теперь все помнят, какой выдающейся женщиной она была, сколько сделала для нашего города и как много мы ей обязаны. Неужели этого мало?

Олела медленно подняла голову.

Посмотрела на старейшину.

И сузила глаза.

Господина Кругеля немедленно припечатало к спинке кресла.

Он попытался пошевелиться.

Не получилось.

Попробовал поднять руку.

Рука не поднималась.

Тогда он открыл рот, собираясь выразить своё возмущение, но обнаружил, что даже нижняя челюсть отказывается ему повиноваться.

Остальные старейшины переглянулись.

Господин Теодор Длинн, который за сорок лет преподавания истории привык не бояться ни школьных шалостей, ни внезапных проверок, решительно поднялся со своего места.

— Ваше высочество! — начал он. — Мы все прекрасно понимаем ваше стремление восстановить историческую справедливость, но ведь вы уже сделали чрезвычайно много! Память о Жюстин возвращена, её заслуги признаны, и совершенно необязательно теперь предавать огласке все обстоятельства этого прискорбного, давно минувшего дела…

Он вдруг замолчал.

Потому что его собственный голос неожиданно сделался тоненьким и писклявым.

А стол перед ним начал стремительно расти.

Вернее, стол оставался совершенно прежним.

Это сам старейшина уменьшался.

Через несколько секунд на полу стоял крошечный старичок с пышной белой бородой, которая теперь казалась ему самому ужасно длинной.

— Это возмутительно! — пропищал он, пытаясь взобраться обратно на стул. — Совершенно недопустимо! Я требую…

Но стул был слишком высоким.

Старичок ухватился за ножку, попробовал подтянуться, соскользнул и сердито затопал крошечными ногами.

Мэг, до сих пор молча наблюдавшая за происходящим, тяжело вздохнула.

— Олела!

— Что? — невинно спросила принцесса.

— Ты прекрасно знаешь что.

Мэг махнула рукой.

Господин Кругель немедленно освободился от невидимых пут, а господин Длинн снова сделался высоким и обнаружил себя стоящим посреди комнаты с совершенно растрёпанной бородой.

Оба поспешили занять свои места.

Олела сердито посмотрела на подругу.

Мэг ответила ей таким выразительным взглядом, что принцесса нехотя отложила ручку и сложила руки на столе.

Она вдруг почувствовала себя немного неловко.

В самом деле, если она собиралась требовать справедливости от других, то, наверное, не следовало начинать с превращения собственных советников в предметы необыкновенно малого размера.

Но признаться в этом вслух Олела пока не была готова.

— А в следующий раз она вас в лягушек превратит, — предупредила Мэг старейшин.

Те испуганно посмотрели на неё.

Мэг совершенно спокойно улыбнулась.

— Продолжаем совет, — объявила Олела.

Некоторое время никто не решался заговорить.

Наконец поднялся господин Плюм.

Он был невысоким, аккуратным старичком с тщательно расчёсанными седыми волосами и неизменной золотой цепочкой от часов, которую носил поверх жилета.

За долгие годы работы архитектором он привык к тому, что любое изменение необходимо сначала нарисовать на бумаге, затем обсудить, затем согласовать, затем ещё раз обсудить и только после этого, возможно, приступить к строительству.

Поэтому Олелина поспешность казалась ему совершенно непостижимой.

— Простите, ваше высочество, — произнёс он, осторожно поглядывая на руки принцессы, — но что же это за совет, если вы не позволяете нам высказать своё мнение? Ваш батюшка никогда не допускал подобного обращения со своими советниками!

— Говорите, — разрешила Олела.

Господин Плюм откашлялся.

— Ваше высочество, вы ведь понимаете, что после обнародования всех материалов этого старого, очень старого, я бы даже сказал, стариииинного дела неизбежно возникнет вопрос о престолонаследии?

Олела кивнула.

— Разумеется.

Господин Плюм моргнул.

Он явно рассчитывал на несколько иной ответ.

— И вы… — Он сделал паузу. — Вы действительно готовы поставить под сомнение права собственной династии на престол?

— Совершенно верно! — ответила Олела и лучезарно улыбнулась.

В комнате сделалось так тихо, что было слышно, как за окном кто-то из садовников подстригает кусты.

— Но… — Господин Плюм растерянно оглянулся на коллег. — Но ведь это совершенно невозможно! Это же… это…

— Да-да? — поторопила его Олела.

— Это…

— Ну же!

— Это СКАНДАЛ!

— Совершенно верно, — согласилась принцесса. — Огромный и очень громкий скандал.

Она принялась перекладывать лежавшие перед ней бумаги, разыскивая какой-то документ.

— Мы не можем этого допустить! — заговорили старейшины разом.

— Подумайте о последствиях!

— О королевской династии!

— О спокойствии граждан!

— А что сказал бы ваш отец?!

Олела перестала перебирать бумаги.

— Я не знаю дословно, что сказал бы мой отец, — ответила она. — Но, зная его порядочность и честность, могу предположить, что примерно то же самое, что и я.

— Олела, дорогая, — заговорил господин Эразм Тихон, решивший, очевидно, что ласковое обращение поможет делу лучше, чем возмущённые крики. — Давайте не будем спешить. Вы ещё очень молоды, а подобные решения требуют огромной ответственности. Давайте дождёмся возвращения короля Эмиля и тогда всё обсудим.

Господин Тихон был самым старым членом совета. Его длинные седые волосы были собраны на затылке чёрной лентой, а на носу сидели крошечные круглые очки, через которые он смотрел на окружающих с привычной судейской строгостью.

Когда-то он умел одним движением брови заставить замолчать даже самых шумных спорщиков.

Но сегодня брови его совершенно не слушались.

Они то поднимались к самому лбу, то сходились на переносице, словно тоже никак не могли решить, что же делать с упрямой принцессой.

— Мы не знаем, когда вернётся мой отец, — ответила Олела. — Поэтому решать будем сейчас. И я уже решила.

Она наконец нашла нужный лист, положила его поверх остальных бумаг и выпрямилась.

— На будущей неделе мы соберём весь город и объявим правду.

Старейшины замерли.

— Мы расскажем, что Анри Первый обманом завладел городом и объявил себя королём. Что он лишил Жюстин Грогль её магии, изгнал её вместе с мужем Генри Си в неизвестный мир и заставил жителей забыть о ней. Мы обнародуем документы, расскажем обо всём, что нам удалось выяснить, и вернём Жюстин её доброе имя.

Она на мгновение остановилась.

Посмотрела на живую фотографию, где маленькая Герта держалась за руки родителей.

А потом продолжила:

— И мы, его потомки, в лице…

Олела запнулась.

Ей вдруг стало трудно произнести следующие слова.

Она ведь говорила не о каком-то далёком, совершенно постороннем злодее.

Она говорила о собственном предке.

О человеке, с которого началась история её семьи на королевском престоле.

Но потом она подняла голову.

— В лице меня, как представительницы королевской семьи, объявим, что наша династия не имеет права скрывать обстоятельства, при которых получила власть. Мы должны выяснить, кому и на каком основании она должна принадлежать. И если окажется, что законными наследниками являются потомки Жюстин Грогль, мы обязаны восстановить их права.

Господин Тихон медленно снял очки.

— Ваше высочество, — произнёс он, — но ведь Жюстин Грогль никогда не была королевой. И вы не можете единолично изменить порядок престолонаследия, пока ваш отец остаётся королём.

— Я и не собираюсь завтра снимать с него корону, — ответила Олела. — И прекрасно понимаю, что нам предстоит разобраться во всей истории основания города. Мы установим законный порядок и, разумеется, будем обсуждать его с моим отцом, когда он вернётся. Но скрывать правду до его возвращения я не стану. И делать вид, будто ничего не произошло, тоже.

— Позвольте, ваше высочество, — вмешалась госпожа Шпиль, впервые вступившая в разговор. — Если мы собираемся выяснить правду, необходимо открыть все архивы. Не только королевские, но и городские. Возможно, там сохранились документы, которым прежде никто не придавал значения.

Олела немедленно повернулась к ней.

— Именно! Вот этим и займёмся.

Госпожа Шпиль удовлетворённо кивнула.

— Тогда я готова немедленно приступить к работе.

— А мне, — печально произнёс господин Длинн, поглаживая свою многострадальную бороду, — придётся переписать половину учебников истории. А может быть, и все.

— Придётся, — согласилась Олела.

— И исправить даты.

— Исправим.

— И родословные.

— И родословные.

— И, вероятно, даже список государственных праздников!

Олела вздохнула.

— Господин Длинн, если потребуется, мы исправим и список государственных праздников.

Господин Кругель, до сих пор молча слушавший разговор, наконец не выдержал.

— Но ваше высочество! — воскликнул он. — Вы представляете, что начнётся в городе? Люди станут спорить, торговцы перестанут торговать, покупатели перестанут покупать, все будут обсуждать только Анри и Жюстин! А кто, позвольте спросить, будет заниматься хлебом?!

— Господин Кругель, — ответила Олела, — уверяю вас, люди не перестанут есть только потому, что узнают правду.

— Вы не знаете наших покупателей, ваше высочество, — мрачно возразил старейшина.

Господин Плюм задумчиво погладил золотую цепочку часов.

— Но ведь можно было бы начать с чего-нибудь менее… разрушительного. Например, с памятника!

— Да! — обрадовался Кругель. — Поставим Жюстин памятник! Красивый, большой! Можно даже живой!

— У нас как раз появился новый скульптор из другого мира, — оживился господин Длинн. — Чрезвычайно перспективный молодой человек! Как же его зовут?

— Мика Джело, — подсказала госпожа Шпиль.

— Вот именно! Мика Джело! Совершенно прекрасный юноша! Необыкновенный талант!

— Я вас с ним обязательно познакомлю, ваше высочество! — заверил господин Плюм. — У него совершенно необыкновенное чувство пропорций!

— А потом можно будет учредить ежегодный праздник в честь Жюстин!

— Или назвать её именем площадь!

— Или улицу!

— Или сразу несколько улиц!

— А может быть, построить фонтан? — предложил господин Кругель. — С живыми рыбками!

— Почему с рыбками? — удивился господин Длинн.

— Ну… — Кругель задумался. — Фонтаны ведь должны быть с рыбками.

— Господа… — начала Олела.

Но старейшины уже увлечённо обсуждали, где лучше установить памятник, какой высоты он должен быть и следует ли изображать Жюстин с книгой, волшебной палочкой или маленькой Гертой на руках.

Господин Плюм даже достал из кармана карандаш и принялся набрасывать на обороте какого-то документа предполагаемый вид памятника.

— ГОСПОДА! — повторила Олела.

На столе задрожали чернильницы.

В вазе затрепетали цветы.

А ножки кресел принялись едва заметно подпрыгивать.

Мэг осторожно придвинулась поближе к подруге.

И именно в эту минуту двери распахнулись.

В комнату стремительно влетел дворецкий Уво.

Следом за ним, тяжело дыша, появился капрал Додо.

— Ваше высочество! — воскликнул Уво.

— Корабли! — выпалил капрал.

Олела замерла.

— Что?

— Корабли! — повторил Додо. — Только что сообщили с южного причала! На горизонте появились корабли!

Олела медленно поднялась.

Её лицо вдруг сделалось совершенно белым.

Она смотрела на капрала, словно не понимала ни одного произнесённого им слова.

— Сколько? — спросила она наконец.

— Пять, ваше высочество. Пять больших кораблей. И с ними левиакорсы.

Олела схватилась за край стола.

Пять.

Именно пять кораблей отправились когда-то в экспедицию.

Пять кораблей, которые город ждал уже третий год.

Она открыла рот, но не смогла произнести ни слова.

Потом губы её дрогнули.

— Папа?.. — едва слышно прошептала она.

Мэг уже была рядом.

Она обняла подругу так крепко, что Олела на мгновение спрятала лицо у неё на плече.

А потом Мэг отстранилась, взяла её за плечи и хорошенько встряхнула.

— Не время реветь! Полетели!

И девушки бросились к окну.

Старейшины, Уво и капрал Додо только успели отскочить в стороны.

Олела первой вскочила на широкий подоконник, распахнула высокие створки и шагнула навстречу свежему ветру.

Мэг прыгнула следом.

И они полетели.

Две девушки, две подруги, почти сёстры.

У одной за спиной развевалась длинная медовая коса, у другой каштановая.

Их юбки трепетали на ветру, волосы разлетались, а сами они неслись над городом, словно две удивительно красивые бабочки, которым вдруг сообщили, что где-то впереди распустился самый прекрасный цветок на свете.

А Небытнанге уже знал.

Новость летела по улицам быстрее ветра.

Она врывалась в открытые окна, перебегала с одного балкона на другой, заставляла звонить колокольчики над дверями лавок и распахивать ставни домов.

— Корабли!

— Наши корабли!

— Экспедиция возвращается!

Люди выбегали из домов.

Пекари оставляли недопечённые булки.

Портные бросали иголки.

Продавцы забывали закрывать лавки.

Кто-то бежал в домашних туфлях, кто-то на ходу натягивал пальто, а кто-то так торопился, что даже не заметил, как выбежал на улицу с полотенцем на голове.

И всё больше, всё быстрее разрасталась эта радостная, шумная, совершенно неуправляемая толпа.

Она текла по улицам ручейками, собиралась на перекрёстках в полноводные реки и устремлялась в одну сторону.

К южному причалу.

А над крышами Небытнанге, опережая всех, летели Олела и Мэг.

Навстречу кораблям.

Навстречу тем, кого город ждал уже третий год.


Рецензии