Без ума. 7. Пир во время чумы

Пришел Коломийцев с коньяком и красной икрой.

-Открывай, - сказал он Бурлакову так, как будто ему неймется, и он не может ждать, открыть сию минуту, секунду, что удовлетворить его необъяснимое желание, такое, что  будто ему может не достаться, чтоб успеть или чтоб быть первым, чем сильно удивил всех, Бреуса так точно. - Хочу попробовать.

Бурлаков, стоя, стал открывать бутылку. Он высокий, выглядит подтянутым, хотя перед этим и жаловался на живот, на нем голубой тонкий свитер на четверть молнии с отложенным воротником и синие джинсы, у него седая челка над голым невысоким лбом, такие же седые брови, серые глаза в глубоких глазницах, широкие крылья короткого носа, который был бы прямым, если б он не был заокруглен на конце, тонкие губы, когда он улыбается, то его улыбка была прорезью (узкой щелью, такой узкой, что не видно зубов) во рту, тяжелый квадратный подбородок, который не уродовал лица, выгодно для него сочетаясь со всем остальным, уже перечисленным. Он, можно сказать, был интересным мужчиной.

-Что за коньяк? - спросил Бреус.

-Французский.

-Сколько лет выдержки?

-Вэ эс,  - Бурлаков посмотрел на Коломийцева. Тот молчал. – Больше семи лет.
 
-Давайте за встречу, и чтоб все закончилось, - предложил выпить Коломийцев, когда коньяк уже был разлит по стаканам.

-Пахнет хорошо, - вдыхая в себя легкий цветочный запах из стакана, заметил Бреус.

-Я на прошлой неделе был у знакомых на Борщаговке, то там тоже рестораны забиты: все пьют, веселятся, - начал Широченко.

-Пир во время чумы, - вставил кто-то.

-Пир во время чумы, - повторил он. - В тысяча девятьсот семнадцатом  году тоже февраль, тоже война, вот-вот революция, одна, за ней другая, гражданская война и сплошное пьянство в ресторанах. Сплошное!

-В Петербурге, - подсказал Бреус.

-В Петербурге. Черт, да везде…

-Сегодня слышал, беженка оттуда, с Донбасса отравила солдата. Ее здесь приняли, а она… Пускай бы ехали в Россию, - и дальше, продолжая стоять на своем, Коломийцев говорил, что, дескать, неблагодарные, их приняли, а они… Он был большим патриотом: ненавидел СССР и любил новую Украину (но ее все любят).

-Куда? Там фронт. Через фронт на ту сторону никого не пускают. Наоборот.., - в пику Коломийцеву сказал Бурлаков.

-Или наводят беспилотники. Третье кладбище разбомбили, -  сказала Бабичева.

-Но это давно.  Летом? Там в радиусе триста метров все горело, и гранитные плиты летали, как в этом фильме. Но не только кладбище, а и дома. Я был в одной компании, где и Тюлин был.

-Хирург? Отец или сын?

-Сын. В двухэтажке, второй, кажется, от лесхоза, где у него квартира, снесло крышу.

-У отца дом в Дахновке.

-Не только кладбища. Все разобьют. И людей…

-Освобождают место для израильтян (для евреев), - как бы про себя произнес Мовчан, который во время застолья пребывал в некой задумчивости: не пил и мало ел.

Бреус стал намазывать икру на хлеб.

-Павлик, мне тоже, - попросил его Коломийцев.

«Ух, ты! Раскомандовался, - подумал тот. – Если б кто-то другой, не школьный товарищ, то не намазал».

-Я служил в Забайкалье. И там покупал килограммовую банку лососевой икры. Такая жестяная банка.  Она стоила тогда шестьдесят рублей, - улучив момент, прихвастнул Коломийцев.

-Все равно дорого, - прикинув, какая была у него зарплата, и что он мог купить на нее, сказал Бреус.

-Но у меня тогда была зарплата триста пятьдесят рублей, - сказал он и рассмеялся. Видно было, что он доволен собой: тем, который был тогда, и
который есть теперь.


Рецензии