День в истории. 5 февраля 1900 года
Вместо предисловия
Есть особый азарт в том, чтобы открыть старую газету, пролежавшую в архивной подшивке больше ста двадцати лет, и прочитать ее не как музейный экспонат под стеклом, а как утреннюю прессу за чашкой кофе.
В этом очерке мы заглянем в один-единственный номер главной официальной газеты Российской империи — «Правительственный Вестник» № 28 от 5 февраля (17 февраля по новому стилю) 1900 года. На первый взгляд перед нами самая обычная зимняя суббота на заре нового столетия: никаких революций или громких катастроф, просто один рабочий день огромной державы.
Но именно в таких «обычных» днях и скрывается живая ткань истории. На четырех газетных разворотах этого номера уместился целый мир: тридцатидвухградусный мороз на Неве и бал под живыми пальмами в Зимнем дворце, Высочайшая благодарность Александру Попову за первую беспроводную радиолинию над льдами Финского залива, биржевые страсти на Стрелке Васильевского острова, героический сорокаградусный переход казачьего подъесаула по льду Амура и тревожные телеграммы с фронтов англо-бурской войны. Приглашаю вас прожить этот день вместе с его современниками — строчка за строчкой.
________________________________________
Глава 1. Тридцать два с половиной мороза на Неве и пальмы в Зимнем дворце: как просыпалась и жила столица империи
Утро субботы, 5 февраля (по новому стилю — 17 февраля) 1900 года, выдалось в Санкт-Петербурге по-настоящему арктическим и хрустально-ясным. Если бы кто-нибудь из жителей столицы заглянул на последнюю страницу утреннего номера «Правительственного Вестника» за номером двадцать восемь, где печатался «Метеорологический бюллетень Николаевской главной физической обсерватории», он убедился бы в том, что его уши и щеки на Невском проспекте не обманывают: в семь часов утра термометр в С.-Петербурге показывал лютые минус тридцать два с половиной градуса по Цельсию (а минувшей ночью мороз и вовсе опускался до минус тридцати двух и семи десятых, вплотную приблизившись к историческому минимуму для этого дня, зафиксированному в 1782 году на отметке минус тридцать три и три!). Над Северной Пальмирой стоял мощный финляндский антициклон с безоблачным, звенящим от стужи небом, и даже в час дня солнце едва поднимало столбик ртути до минус двадцати трех градусов, хотя радиационный термометр на прямом зимнем солнце весело показывал плюс одиннадцать и две десятых градуса. И на этом же самом газетном листе перед читателем разворачивалась поразительная климатическая география бескрайней Российской империи, охватывавшей шестую часть суши: в то время как в Петербурге, Сердоболе, Пернове, Юрьеве, Великих Луках и замерзшем Николаевске-на-Амуре трещали тридцатиградусные морозы, а во Владивостоке и Сахалине держались суровые дальневосточные стужи, в одесском и севастопольском портах стояла мягкая весенняя оттепель (плюс три — плюс пять градусов), в Ялте было почти семь градусов тепла, в Ставрополе — пять с половиной, а в солнечной Керчи и вовсе плюс девять и три десятых градуса! В Москве тем временем было минус девятнадцать с небольшим после ночного снега, в Казани и Курске мела метель, а в Кишиневе и Киеве накануне прошел дождь. Впрочем, петербургские метеорологи уже сулили замерзшим горожанам скорое облегчение: на 5 февраля обсерватория предсказывала в столице ослабление мороза и увеличение облачности, тогда как сильные бури бушевали на Северном море, а в Берлине, по утренним телеграммам, свирепствовала такая снежная буря, что во многих местах прервалось сообщение.
Но столичная жизнь Санкт-Петербурга в первые дни февраля 1900 года ничуть не замерла от тридцатиградусной стужи — напротив, она била ключом, сочетая ослепительный императорский блеск с будничной деловитостью огромного административного и научного центра. Буквально накануне, вечером 3 февраля, когда за толстыми зеркальными стеклами Зимнего дворца трещал мороз, внутри парадных залов царило рукотворное тропическое лето: у Их Императорских Величеств состоялся третий большой дворцовый бал. Концертный зал Зимнего дворца был сплошь убран живыми тропическими растениями, а Николаевский зал и вовсе превратили в настоящую пальмовую рощу, под сенью которой накрыли столы для ужина. К четверти десятого вечера в зале собралось около тысячи избранных гостей — иностранный дипломатический корпус во главе с послами Турции, Германии, Великобритании, Франции, Италии, Австро-Венгрии, Испании и Северо-Американских Соединенных Штатов, придворные дамы в бриллиантах, генералитет, губернаторы и высшие сановники империи. Ровно в половине десятого из Малахитовой гостиной вышли Государь Император Николай II — в строгом мундире лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка — и Государыня Императрица Александра Феодоровна в ослепительном белом бальном платье, в диадеме и бриллиантовом ожерелье, в сопровождении Великих Князей и Великих Княгинь. Пока в Арабской комнате солидные сановники рассаживались за зелеными карточными столами, а в галерее и Ротонде текло рекой шампанское в открытых буфетах с фруктами и конфетами, в Концертном зале гремел придворный оркестр: танцы открылись вальсом, за которым последовали кадрили и мазурка, причем сама Императрица и Великие Князья с удовольствием кружились в танце. В половине первого ночи общество перешло ужинать под пальмы Николаевского зала, где стол Государыни Императрицы на тридцать два куверта возвышался напротив портрета Николая I, а во время ужина поочередно играли хоры музыки лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады, Гренадерского полка и Саперного батальона; Государь Император неторопливо обходил столы, беседуя с гостями, и лишь в исходе третьего часа ночи августейшая чета удалилась во внутренние покои.
А уже на следующий день, 4 февраля, столичная хроника «Правительственного Вестника» запечатлела совсем иную, тихую и покровительственную грань придворного быта: Государыня Императрица Александра Феодоровна отправилась с визитом в петербургскую школу Императорского женского Патриотического общества. Встреченная у входа надзирательницей Пыжевой, Императрица прошла по учебным классам, внимательно слушала ответы учениц на уроках, разглядывала тонкие работы в ремесленном и рукодельном классах, не поленилась осмотреть спальные дортуары, столовую и кухню и, прежде чем отбыть во дворец, милостиво повелела освободить всех воспитанниц на три дня от занятий — подарок, который в преддверии воскресенья привел школьниц в неописуемый восторг. Тем же самым чувством императорской заботы дышал и опубликованный на первой полосе Всемилостивейший рескрипт вдовствующей Императрицы Марии Феодоровны на имя вице-адмирала Николая Ивановича Казнакова: в связи с его назначением членом Адмиралтейств-Совета Императрица удовлетворяла его просьбу об увольнении от должности председателя комитета Кронштадтского сиротского дома, а его супруги — от звания попечительницы, тепло поблагодарив обоих за более чем шестилетнее неусыпное попечение о кронштадтских сиротах. И в ту же самую благотворительную ткань эпохи вплетался опубликованный в номере годовой отчет Попечительства Императорского Человеколюбивого общества о воспитании бедных детей: под покровительством Александры Феодоровны это общество призревало и обучало ремеслам семьсот двенадцать бедных детей, содержало приюты, воскресные школы, мастерскую дамских нарядов и профессиональную школу имени юной Великой Княжны Татианы Николаевны, распоряжаясь годовым бюджетом более чем в полмиллиона рублей.
Пока двор жил балами и попечительством, остальной Петербург 5 февраля 1900 года спешил по своим делам, отражавшим бурный интеллектуальный, деловой и общественный ритм столицы на рубеже веков. На последней полосе газеты теснились извещения, рисующие удивительно живой портрет субботнего дня петербургского образованного общества. В восемь часов вечера в зале Общества для распространения коммерческих знаний на Невском проспекте, в доме девяносто, молодой, блестящий приват-доцент Владимир Матвеевич Гессен — будущий знаменитый юрист, конституционалист и депутат Государственной думы — открывал курс публичных лекций по законоведению первой беседой о природе права, нормы, морали и естественного закона: русское купечество и молодые приказчики эпохи индустриального подъема жадно тянулись к юридическим знаниям! Тем временем в Императорском сельскохозяйственном музее с подъездом со стороны Фонтанки готовились к бесплатным публичным чтениям агронома В. А. Остафьева об улучшении лугов боронованием, удобрением и искусственном травосеянии, а в особняке графа Олсуфьева на набережной Фонтанки, в доме четырнадцать, заканчивались последние приготовления к намеченному на завтра, 6 февраля, торжественному открытию первой в России Женской гигиенической выставки под покровительством Принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской — ярчайшего события в истории отечественного здравоохранения и женского просвещения. Не отставала и научная жизнь: в Археологическом институте под председательством князя Павла Арсеньевича Путятина только что отгремело собрание, где краевед Н. Ф. Арепьев докладывал о раскопках древних курганов в Лужском уезде с приложением множества фотографических снимков, а сам князь Путятин демонстрировал слушателям пять подлинных, неизданных эскизов и акварелей великого Карла Брюллова — от церковного «Распятия» до итальянского «Вечера в окрестностях Рима» 1825 года и юношеского автопортрета художника. А вечером той же субботы, 5 февраля, когда лекции в коммерческом обществе подходили к концу, петербургская театральная публика устремлялась на площадь Искусств, в Михайловский театр, где в восемь часов вечера давали бенефис французского актера господина Купера: блистательная французская труппа играла новую трехактную парижскую комедию «Joli sport» («Прелестный спорт») и одноактную пьесу «L’Hercule Farn;se» («Геркулес Фарнезский»). Так в одном петербургском дне 5 февраля 1900 года органично сплетались тридцатиградусный мороз на замерзшей Неве, тропические пальмы Зимнего дворца, лекции о естественном праве на Невском, эскизы Брюллова и французский водевиль под огнями газовых и электрических люстр.
Глава 2. Между высочайшим указом и искрой радиотелеграфа: как управлялась, строилась и вооружалась Российская империя
Если первая полоса и официальный отдел «Правительственного Вестника» от 5 февраля 1900 года — это своего рода кардиограмма самодержавной государственной машины, то при внимательном чтении в ее ровном, мерном стуке слышится удивительное сочетание неторопливого бюрократического уклада и смелых технологических прорывов нового века. В самом начале XX столетия огромная Российская империя управлялась из петербургских министерских кабинетов посредством именных высочайших указов, мнений Государственного Совета, положений Комитета Министров и приказов по военному и морскому ведомствам, и каждый такой документ в утреннем номере газеты от 5 февраля открывал перед современниками очередную страницу повседневной жизни державы — от далеких степей Тургайской области до обледенелых скал Финского залива.
Главная историческая жемчужина этого номера скромно таилась в столбце Высочайших наград и благодарностей — среди привычных упоминаний о перемещениях губернаторов, назначении испанского вице-консула в Керчи Якова Белусича и присвоении Принцу Александру Петровичу Ольденбургскому звания почетного гражданина С.-Петербурга за его неутомимую заботу о народной нравственности и начальных училищах. В нескольких скупых, чеканных строчках казенного шрифта газета сообщала о событии, которому суждено было войти в мировую историю науки и техники: Государь Император, во внимание к особо полезным трудам штатного преподавателя Морского инженерного училища Императора Николая I, надворного советника Александра Степановича Попова по применению изобретенного им «телеграфа без проводов» и по устройству сообщения между островом Гогланд и городом Котка, объявил изобретателю Высочайшую благодарность, а его верным соратникам — капитану 2-го ранга Залевскому, старшему офицеру броненосца «Победа» лейтенанту Реммерту и лаборанту минного офицерского класса Петру Николаевичу Рыбкину — изъявил Монаршее благоволение. В тот самый морозный февраль 1900 года, когда читатели «Правительственного Вестника» пробегали глазами эти строки за утренним чаем, в заснеженном Финском заливе прямо в эти дни кипела беспрецедентная в мировой практике спасательная операция: ледокол «Ермак» и русские моряки снимали с камней у острова Гогланд севший на мель новейший броненосец береговой обороны «Генерал-Адмирал Апраксин», а первая в мире практическая линия беспроводного телеграфа Попова и Рыбкина на протяжении сорока с лишним верст сквозь пургу и торосы бесперебойно передавала с Гогланда в Котку депеши о ходе работ и даже спасла унесенных на оторвавшейся льдине финских рыбаков. Так на одной газетной странице живая история радиотехники навсегда переплелась с императорским рескриптом, а скромный надворный советник Попов получил официальное признание державы именно за практическое торжество своего изобретения на службе русского флота.
Сам же российский флот, несмотря на сковавшие северные и балтийские воды тяжелые зимние льды, в феврале 1900 года продолжал нести круглосуточную вахту во всех океанах земного шара. Если в «Извещениях мореплавателям» Главного Гидрографического Управления одна за другой шли сухие сводки о том, как зима гасит маяки империи — в Финском и Ботническом заливах сняты с постов плавучие маяки Некмангрундский и Ревельштейнский, во льдах Ладожского озера погасли огни Коневца и Сердоболя, в Керченском проливе из-за сплошного льда перестал светить Керченский маяк, на входе в замерзший Рижский залив маяк Люзерорт сменил белый огонь на красный, а на далеком Тихом океане, во Владивостоке, ввиду зимнего времени погасли Ларионовский маяк и створные огни Адмиральской пристани, — то в разделе «Разных известий» боевые корабли Андреевского флага бороздили теплые моря. Второй день февраля застал крейсер второго ранга «Джигит» в Порто-Прая на Островах Зеленого Мыса в Атлантике; 3 февраля мореходная канонерская лодка «Бобр» вошла в корейский порт Фузань, канонерская лодка «Кореец» (та самая, которой через четыре года предстоит бессмертный бой при Чемульпо!) отдала якорь в Порт-Артуре, а крейсер первого ранга «Память Азова» прибыл на остров Перим в Красном море на пути с Дальнего Востока. Российская империя все увереннее развертывала свое военно-морское присутствие на тихоокеанских рубежах, одновременно укрепляя и западные сухопутные границы: именным указом Военному Министру от 8 января, опубликованным в том же номере, для возведения воинских казарм близ важнейшей западной крепости Брест-Литовска в Гродненской губернии отчуждался участок земли в десять десятин с немедленным занятием после описи и вознаграждением владельцев по закону.
Не менее тщательно военное руководство заботилось и о подготовке будущего офицерского корпуса. Большой приказ Военного Министра Куропаткина от 18 января 1900 года подробно расписывал рождение нового учебного заведения — Сумского кадетского корпуса в городе Сумах Харьковской губернии, рассчитанного на пятьсот интернов (четыреста двадцать пять казеннокоштных и семьдесят пять своекоштных). Вместо того чтобы переполнять старые кадетские корпуса в Москве и Полтаве, военное ведомство решило планомерно, в течение семи лет начиная с осени 1900 года, развернуть новый корпус на Слобожанщине, причем из семидесяти пяти платных вакансий пятьдесят предоставлялись детям купцов и почетных граждан и двадцать пять — детям потомственных дворян Харьковской губернии: растущая русская буржуазия все активнее вливалась в военную и государственную элиту империи. А параллельно с этим в Петербурге 2 февраля с теплой, почти семейной торжественностью отпраздновал свой храмовый и корпусный праздник и тридцатипятилетие полковой церкви легендарный Фельдъегерский корпус — элитная курьерская служба империи, чьи офицеры мчались на перекладных и в экспрессах со срочными пакетами от Зимнего дворца до самых отдаленных окраин. После литургии, которую совершил сам протопресвитер военного и морского духовенства Желобовский, в офицерском собрании корпуса в присутствии Военного Министра и начальника Главного Штаба чествовали диакона Чужбовского, прослужившего в корпусной церкви все тридцать пять лет со дня ее основания: ему преподнесли серебряный жбан и сорок две серебряные чарки с выгравированными на каждой фамилиями всех офицеров корпуса, причем Военный Министр пожелал, чтобы среди них непременно появилась чарка и с его собственной фамилией!
И рядом с военными приказами на тех же официальных полосах разворачивалась будничная, кропотливая работа гражданского управления и правосудия огромной державы. В стремительно богатеющем и многолюдном Кубанском крае, где старый окружной суд перестал справляться с потоком земельных, торговых и уголовных тяжб, Высочайшим повелением с 1 января 1900 года усиливался Екатеринодарский окружной суд: вводились новые должности товарища председателя, четырех членов суда, секретаря и двух его помощников, а ежегодный расход в двадцать тысяч семьсот рублей делился по-братски между Государственным Казначейством и войсковыми суммами Кубанского казачьего войска. Тем временем в далекой степной Тургайской области новым военным губернатором и командующим войсками назначался прежний томский губернатор генерал-майор Ломачевский, а по ведомству Министерства Земледелия и Государственных Имуществ исправлялась давняя несправедливость в уставе сберегательно-вспомогательной кассы корпуса лесничих: отныне пособия на воспитание детей служащих лесного ведомства полагались не только дочерям, как было прежде, но и сыновьям — воспитанникам обоих полов. Так в едином потоке государственных бумаг 5 февраля 1900 года оживала повседневная механика Российской империи — державы, которая одновременно чествовала изобретателя радио, расширяла суды на Кубани, открывала кадетские корпуса на Слободской Украине, вела крейсера в Красном море и скрупулезно считала каждую тысячу рублей в казенных и войсковых сметах.
Глава 3. Деловой пульс империи: золотой рубль на Стрелке, нефтяная лихорадка и казенный торг до копейки
Если перелистнуть парадные приказы и придворную хронику «Правительственного Вестника» от 5 февраля 1900 года, мы попадаем в самое сердце деловой России рубежа веков — туда, где звонкое золото Сергея Витте встречалось с реальными деньгами купцов, заводчиков, банкиров и подрядчиков. Центральное место здесь занимал официальный «Биржевой указатель» Санкт-Петербургской биржи за предыдущий торговый день, 4 февраля, служивший главным финансовым барометром для всех тридцати одной официальной биржи огромной страны. И первое, что бросалось в глаза искушенному читателю в верхней шапке бюллетеня, — это суровая денежная теснота начала 1900 года: при безупречно твердом золотом рубле (векселя на Лондон шли по девяносто четыре рубля за десять фунтов, на Париж — по тридцать семь тридцать два с половиной за сто франков, а «таможенные купоны» для уплаты золотых пошлин держались строго на уровне ста сорока девяти с половиной — ста пятидесяти рублей) Государственный банк удерживал высокую учетную ставку в пять с половиной процентов по коротким векселям и шесть-семь процентов по ссудам под ценные бумаги. Дорогие деньги заметно охладили спекулятивный жар предыдущих лет, но тем выразительнее на биржевой доске столицы проступил контраст между истинными титанами индустрии и жертвами кредитного перегрева. На вершине финансового Олимпа непоколебимо стояли давние, амортизированные «денежные машины» империи: Московский купеческий банк оценивался в четыреста пятьдесят процентов от номинала, Волжско-Камский банк — почти в пять номиналов, страховая компания «Надежда» — в пять с половиной номиналов, Брянский рельсопрокатный завод — в четыреста шестьдесят семь процентов, пивоваренная «Бавария» — в четыреста сорок, а бакинские нефтяные гиганты и вовсе творили чудеса — Бакинское нефтяное общество торговалось более чем в восемь раз дороже номинала, Каспийское товарищество — свыше семи раз, а паи и акции «Товарищества братьев Нобель» с аптекарской точностью арбитража шли почти втрое выше нарицательной цены. Но стоило опустить глаза в самый подвал котировального листа, как открывалась суровая правда начавшегося промышленного спада: в списке предприятий, находящихся в ликвидации или под судебной администрацией, лежали обломки недавних биржевых сенсаций — рижский вагоностроительный завод «Феникс», ревельский «Двигатель», Амурское пароходство и Глебовские металлургические заводы, чьи некогда золотые акции предлагались по цене двух обедов в трактире, за шесть рублей, и даже за эту мелочь не находили охотников.
И удивительным образом ту же самую картину экономического расслоения дорисовывали частные и казенные объявления в конце того же самого газетного номера от 5 февраля, приоткрывая дверь в огромное внебиржевое море Российской империи. Пока столичные банкиры скупали паи «Нобеля» и «Манташева», правление молодого Нефтепромышленного и торгового общества «Петроль» с Невского проспекта в чрезвычайном порядке созывало акционеров на 5 марта, откровенно прося утвердить запоздалую смету и разрешить директорам занимать деньги не только в банках, но и у частных лиц и тратить сверх сметы — красноречивое свидетельство того, как тяжело приходилось новичкам нефтяной гонки в условиях дорогих кредитов. Рядом с бурной столичной нефтянкой на той же полосе мирно соседствовал невозмутимый провинциальный капитал: Сельскохозяйственный и промышленный банк в Ростове-на-Дону приглашал своих донских акционеров к шести часам вечера 9 марта — после закрытия портовых складов и хлебной биржи — с единственным лаконичным вопросом об утверждении отчета за 1899 год. Не менее колоритно выглядела в этом номере и государственная машина закупок: Строительное отделение С.-Петербургского губернского правления объявляло устный торг на 10 февраля (с обязательной через три дня переторжкой 14 февраля!) на ремонт здания Стрельнинской почтовой станции на парадной Петергофской дороге по смете, выверенной казенным инженером до последней копейки — ровно три тысячи восемьсот шестьдесят восемь рублей девяносто четыре копейки. А между деловыми извещениями и биржевыми сводками разворачивалась живая реклама столичного быта, отмеченная обязательным цензурным индексом «м.» (знаком одобрения Медицинского департамента): парижский аптекарь Гримо предлагал утомленным маклерам и чиновникам бразильскую «Гуарану» от мигрени и расстройства желудка, а лионско-парижская фирма Риклеса, кичась шестьюдесятью международными наградами и семнадцатью золотыми медалями, расхваливала свой крепкий «Настоящий мятный алкоголь» как изысканный и вполне благопристойный «гигиенический напиток», несколько капель которого в стакане сахарной воды одновременно утоляли жажду, освежали рот и успокаивали желудок после плотного обеда. Так на страницах одного номера газеты биржевые миллионы, провинциальные купеческие паи, казенные подряды до копейки и парижские аптекарские флаконы сливались в единый, живой деловой портрет России 1900 года.
Глава 4. От Варшавы до ледяного Амура: как жила, трудилась и спорила провинциальная Россия
Если петербургская часть «Правительственного Вестника» от 5 февраля 1900 года дышала холодной парадностью дворцовых залов, министерских циркуляров и биржевых конторок, то раздел «По губерниям» и сообщения провинциальных изданий раскрывали перед читателем совсем иную Россию — огромную, пеструю, работящую, живущую своими радостями, бедами, ярмарками и немыслимыми сибирскими расстояниями. Стоило окинуть взглядом эту газетную географию одного дня, как становилось ясно: империя на рубеже XX века была не застывшим монументом, а живым, пульсирующим организмом, в каждом углу которого кипела своя неповторимая работа. На крайнем западе страны, в Варшаве, блестящее светское увлечение скачками неожиданно обернулось серьезной государственной пользой: вице-председатель Варшавского скакового общества граф А. М. Потоцкий удостоился теплого благодарственного письма от Главноуправляющего Государственным Коннозаводством Великого Князя Дмитрия Константиновича за благородное постановление общества отчислять десять процентов с чистого дохода от скакового тотализатора на развитие отечественного коннозаводства. Чуть южнее, на Волыни, тихое подвижничество местных любителей природы и помещиков приносило свои плоды: основанный чуть более года назад крошечным кружком из восемнадцати человек Волынский отдел Общества садоводства вырос до двухсот девяноста членов и с триумфом провел первую выставку волынского садоводства. А в древнем Киеве в те же самые январско-февральские дни решалась куда более суровая и жизненно важная для большого города задача: здесь только что завершился губернский съезд тридцати четырех ветеринарных врачей, и за четыре дня напряженной работы ветеринары осмотрели в городе абсолютно всех извозчичьих и промышленных лошадей — ни много ни мало семь тысяч пятьсот сорок четыре головы, — чтобы вовремя выявить и изолировать животных, заболевших страшным сапом, и защитить главный гужевой транспорт южной столицы.
Не менее живыми красками рисовалась в номере от 5 февраля повседневная общественная самодеятельность и просвещение в других губерниях России. В Харькове местное мещанское общество с гордостью подводило итоги шестнадцатого года работы своей мещанской богадельни, где на скромные общественные средства — около восьми тысяч рублей в год — находили кров, стол, больничный уход и начальное школьное обучение около двухсот неимущих стариков, инвалидов и сирот. В древней Вязьме Смоленской губернии Министерство Народного Просвещения утверждало положение о трех «безымянных» стипендиях при гимназии Императора Александра III: скромный капитал в тысячу двести сорок рублей, пожертвованный еще в 1881 году покойным тайным советником С. С. Ивановым, за девятнадцать лет бережного хранения вырос более чем вдвое — до двух тысяч восьмисот тринадцати рублей, и теперь проценты с него позволяли бесплатно учить трех бедных, но способных гимназистов, а остаток продолжал копиться на четвертую стипендию. В Москве, в стенах земледельческой школы, собиралось годичное собрание Общества взаимного вспоможения бывших воспитанников средних сельскохозяйственных училищ, насчитывавшего уже двести шестьдесят четыре агронома и управляющих имениями: товарищи помогали друг другу находить работу (за год поступило семьдесят четыре прошения о местах и шестьдесят четыре предложения от землевладельцев) и открывали подписку на капитал имени своего покойного секретаря А. П. Адриановского для помощи нетрудоспособным коллегам. А по всей стране — от Таврической губернии и Черниговщины до Самары, Тифлиса, Курляндии и пристанционного поселка Казатин — губернские власти в одном только этом номере газеты утверждали открытие сразу одиннадцати новых обществ потребителей: русская кооперация уверенно пускала корни в деревнях, уездных городах и железнодорожных поселках! И даже за тюремными стенами в далекой Астрахани пробивался луч просвещения: особая комиссия местного тюремного комитета поставила на постоянную основу вечерние чтения для арестантов, заметив любопытную психологическую деталь — мужчины с замиранием сердца слушали исторические рассказы о Владимире Мономахе, Ермаке Тимофеевиче и Смутном времени, тогда как женщины больше всего тянулись к художественной словесности и стихам Пушкина, и теперь энтузиасты просили у комитета сто рублей на собственную тюремную библиотеку.
Но подлинной жемчужиной провинциальной хроники от 5 февраля 1900 года стали два сибирско-дальневосточных сюжета, в которых суровая природа и предприимчивый русский характер сплелись в настоящий приключенческий роман. В далеком селе Каратузском Минусинского округа Енисейской губернии таежные золотопромышленники готовились к своему съезду, назначенному на 26 февраля, и повестка этого собрания читалась как готовый сценарий сибирского вестерна: хозяева приисков собирались вместе решать, как вскладчину содержать в глухой тайге почту, церкви, больницы, школы и мирового судью, как организовать разумные развлечения для артельных рабочих в свободное от промывки золота время, как страховать увечных и престарелых старателей и — главное — как бороться с вечными бичами сибирской тайги: тайным «спиртоношеством», воровским хищничеством золота и его незаконной скупкой перекупщиками. И рядом с этой таежной хроникой «Приамурские Ведомости» рассказывали потрясающую историю, достойную отдельной книги: о том, как подъесаул Амурского казачьего полка Плешков, первый на Амуре владелец чистокровных английских лошадей, совершил немыслимый по тем временам зимний переход из Читы в Благовещенск. Купив в Чите на распродаже конного завода двух чистокровных английских кобыл — шестнадцатилетнюю «Веду», три года простоявшую почти без движения из-за старой скаковой травмы ноги, и «Серберину», причем обе матки были жеребыми от английского жеребца «Гранда», — казачий офицер 23 ноября вышел в путь, ведя нежных английских скакунов за обычной семейной кошевой. За тридцать пять суток (из которых тридцать один день был ходовым, по пятьдесят пять верст в день!) караван прошел тысячу шестьсот шестьдесят верст через Сретенск и ледяные торосы замерзшего Амура при лютом сорокаградусном морозе! Подъесаул выработал железный таежный режим: трогались в два часа ночи, когда мороз начинал крепчать, с десяти до двенадцати дня отдыхали и кормились на зимнем солнце, на ночлег становились засветло, забрасывали лошадей соломой и поили только водой комнатной температуры, не укутывая их ни во что, кроме обычных суконных попон. Вопреки всем мрачным пророчествам знатоков, уверявших, что даже местная неприхотливая монгольская лошадь не выдержит такого пути в жеребом состоянии, 27 декабря обе чистокровные англичанки прибыли в Благовещенск бодрыми, здоровыми и благополучно вступили в шестой месяц жеребости — живой символ того, на какие чудеса выносливости и смекалки были способны люди Российской империи в самом начале двадцатого века.
Глава 5. Порох Южной Африки, германские дредноуты и парижская выставка: как выглядел большой мир 5 февраля 1900 года
Когда читатель «Правительственного Вестника» от 5 февраля 1900 года переходил к отделам «Телеграмм Российского Телеграфного Агентства» и «Иностранных известий», перед ним распахивалась тревожная, наэлектризованная панорама всего земного шара на пороге нового столетия. Главной мировой драмой тех февральских дней, приковавшей внимание всей Европы и России, была кровопролитная англо-бурская война в Южной Африке, где горстка фермеров-буров из двух маленьких республик — Трансвааля и Оранжевого Свободного государства — уже пятый месяц наносила чувствительные удары могущественной Британской империи. Утренние депеши агентств Рейтера из Претории, Арунделя и Лондона дышали настоящим порохом. На одном полюсе сводок гремела долгожданная для Лондона победа: фельдмаршал лорд Робертс телеграфировал из захваченного бурского продовольственного пункта Якобсдаль о том, что кавалерийская дивизия генерала Джона Френча стремительным маршем прорвалась к алмазной столице Кимберли и сняла четырехмесячную осаду! Но стоило прочитать соседние строки, как британский триумф тускнел перед тревожными вестями с других участков фронта: под Ледисмитом генерал Луис Бота с горсткой бойцов перешел реку Тугелу и в дерзкой стычке разгромил отставший эскадрон английских улан, а у Ренсбурга британские войска генерала Клементса ночью поспешно отступили в Арундель, уступив бурам господствующие высоты Таай-Бош.
В самом Лондоне в те дни царила глухая раздраженность, которую не скрывали даже самые солидные английские газеты, подробно цитируемые петербургским официозом. Престарелая королева Виктория, уже собиравшаяся уехать отдыхать на континент, отложила объявление дня своего отъезда, решив остаться в Англии в ожидании лучших вестей с фронта. В Палате общин кипели бурные прения: первый лорд казначейства Артур Бальфур и министр колоний Джозеф Чемберлен под градом вопросов депутатов вынуждены были оправдываться за прорывы буров в землю Зулу и осторожно намекать, что если буры нарушают негласное правило вести войну только силами белых рас, то Англия может пересмотреть запрет на привлечение туземных и индийских войск, после чего палата двумястами тридцатью девятью голосами против тридцати четырех утвердила новые военные кредиты. Но куда глубже военных кредитов британское общество тревожил кризис самой военной системы империи: проект военного министра лорда Лэнсдауна по созданию полумиллионной армии обороны столкнулся с «традиционным отвращением британской нации к рекрутскому набору», а добровольческий порыв стремительно угасал — дошло до того, что в графстве Сомерсетском из трех тысяч шестисот записавшихся волонтеров на реальный призыв явились лишь девяносто человек! Газета «Таймс» открыто возмущалась недельной цензурной тишиной властей и поспешным отступлением генерала Буллера, предостерегая, что Ледисмит фактически брошен на произвол судьбы, «Морнинг Пост» подсчитывала, что для его деблокады потребуется стотысячная армия и тысячи жизней, а парижские газеты сообщали, что Лондон вынужден спешно перебрасывать в Египет подкрепления с Мальты и из Бомбея после неповиновения суданского батальона в Омдурмане — имперская машина Британии скрипела под тяжестью южноафриканской войны.
Тем временем на европейском континенте и за океаном великие державы жили своими, не менее острыми заботами, в которых уже угадывались контуры будущего двадцатого века. В Берлине, где в тот день свирепствовала такая снежная буря, что прервалось железнодорожное сообщение, в комиссии рейхстага кипели ожесточенные споры вокруг правительственной программы резкого увеличения германского военного флота: кайзер Вильгельм II строил океанский флот, бросавший вызов владычице морей Великобритании, однако ни одна партия в рейхстаге не решалась взять на себя ответственность за введение новых налогов на избирателей, и в кулуарах уже поговаривали о скором роспуске парламента ради получения патриотического большинства. Впрочем, в дипломатии великие державы еще умели договариваться за зеленым столом: в том же Берлине 4 (16) февраля Германия, Великобритания и Северо-Американские Соединенные Штаты торжественно обменялись ратификационными грамотами по соглашению о разделе сфер влияния на далеких тихоокеанских островах Самоа, а в Вашингтоне сенат США утверждал поправку к закону о золотой валюте, окончательно закреплявшую золотой стандарт в Новом Свете. В Париже же, где в церкви святой Магдалины и на кладбище Пер-Лашез президент Эмиль Лубе и дипломаты отмечали годовщину смерти президента Феликса Фора (и среди траурных венков на почетном месте лежал серебряный венок от русской печати — живой знак русско-французского союза), внутренние политические бури вокруг националистов Деруледа и Габера и преследования конгрегации ассумпционистов на время замирали перед грандиозным общенациональным делом: Франция готовилась открыть весной 1900 года Всемирную выставку в Париже, призванную подвести итог девятнадцатому веку и продемонстрировать миру триумф прогресса, электричества и мира.
И в этом заключалась главная, щемящая магия газетного номера «Правительственного Вестника» от 5 февраля 1900 года, если смотреть на него сегодня из нашего двадцать первого века. Людям, державшим этот свежий лист в руках в морозном Петербурге, солнечной Керчи или заснеженном Благовещенске, казалось, что мир прочно стоит на золотом стандарте, электрическом телеграфе, пароходах и вековом порядке империй — что впереди их ждут лишь новые научные открытия, всемирные выставки, рост фабрик и неторопливое течение жизни. Они еще не знали, что и бессмертный подвиг канонерской лодки «Кореец», только что отдавшей якорь в Порт-Артуре, и англо-бурские окопы, ставшие прологом позиционных войн нового столетия, и германские морские программы в рейхстаге уже несут в себе грозовые раскаты двадцатого века. Но тем дороже для нас этот живой, нетронутый снимок одного обычного субботнего дня — 5 февраля 1900 года, — в котором на шестнадцати газетных столбцах навеки застыли тридцатидвухградусный петербургский мороз, тропические пальмы Зимнего дворца, первая радиограмма Попова над льдами Финского залива, сорокаградусный сибирский переход казачьего подъесаула, биржевой звон золотых империалов и дыхание огромной, живой, неповторимой эпохи на самом пороге нового времени.
Свидетельство о публикации №226112201379