По другую сторону двери

(из цикла «Миссии Сентрал-офиса»)

Глава 1
Хайвей тянулся с утра, и к полудню Даниель перестал считать мили. Дорога лежала ровная и пустая: жёлтая разделительная полоса делила на два ровных серых полотна асфальта с выцветшей разметкой, по сторонам убранные поля цвета соломы, редкие столбы с провисшими проводами. Небо стояло низкое, как мокрый картон. Лишь на западе, у самой кромки земли, темнели зубцы гор, и сколько бы они ни ехали, горы не становились ближе.
В машине пахло кофе из термоса и тёплым пластиком приборной панели. Печка сушила воздух, в горле першило. Даниель вёл не спеша, на ста десяти, держа обе руки на руле, как человек, которого когда-то приучили не прятать руки.
Софи сидела справа, поджав ногу, с тонкой папкой на колене. Она читала её в третий раз и всё равно возвращалась к первой странице.
— Лайла Хейден, двадцать пять, — произнесла она. — Стажёр архивной службы, третий этаж, закрытое хранилище. Пять недель назад взяла отпуск за свой счёт. Девять дней назад перестала отвечать на письма. А вчера хозяйка пансиона в Рэдклиффе позвонила по номеру, который Лайла оставила ей на случай, если не вернётся к десятому числу. Номер ведёт на дежурного. Дежурный передал Грейвсу. Грейвс передал нам.
— Быстро для стажёра в отпуске, — сказал Даниель.
— Ты тоже заметил.
— Я заметил, что ты читаешь папку в третий раз и ничего нового не нашла.
Софи закрыла папку и положила на неё ладонь, словно придерживала крышку.
— Скажи мне одну вещь, — начала она, глядя в боковое стекло. — Ты замечал когда-нибудь, что утром твои вещи лежат иначе, чем вечером?
— Я замечаю, когда они лежат так же.
— Это не ответ.
— Это и есть ответ. Если всё лежит так, как я оставил, ко мне либо никто не заходил, либо заходил кто-то очень аккуратный. Аккуратные хуже.
Софи усмехнулась уголком рта.
— Сколько раз ты входил в чужой дом без стука?
— А ты?
— Я первая спросила.
— Достаточно, чтобы не любить, когда входят в мой, — сказал Даниель.
Слева потянулась длинная дамба, под ней стояла чёрная вода с ржавой полосой по краю. Дальше шла заброшенная ферма: красный амбар с провалившейся крышей, ветряк с одной уцелевшей лопастью, которая медленно и бесшумно ползла по кругу. В открытое окно, когда Даниель на секунду приспустил стекло, потянуло сырой землёй и холодным железом.
На этом разговор иссяк на несколько миль. Мимо прошёл выцветший щит: «Мотель и пекарня, 40 миль». Краска облупилась так, что слово «пекарня» читалось с трудом. Ни мотеля, ни пекарни они так и не увидели. Радио поймало обрывок старой песни, потом треск, и Софи выключила его.
— Знаешь, что мне нравится в нашей работе? — сказала она. — Мы единственные, кого просят найти человека, а потом удивляются, если найдено что-то другое.
— Это не работа, это жалоба на работу.
— Одно другому не мешает.
Через час дорога начала плавно подниматься. Появились первые перелески: тёмные ели вперемешку с голыми осинами. На обочине лежал олень, свежий, с остекленевшим глазом, и тёмная полоса на асфальте тянулась к нему от самой разметки. Даниель не стал тормозить. Софи отвернулась. Запах крови в машину не проник, но почудился всё равно.
— Тебе не кажется странным, — сказала она через минуту, — что на пропавшую стажёрку отправили двоих? Обычно хватает одного человека и звонка в местный участок.
— Кажется.
— И?
— И я не стал спрашивать Грейвса.
— Почему?
— Когда Грейвс объясняет, мне хочется знать меньше.
Около четырёх Даниель свернул к заправке, единственной на сорок миль вокруг: две колонки под жестяным навесом, бетонная будка, запах бензина и пережжённого кофе. Ветер гнал по площадке бумажный стаканчик. За стойкой сидел старик в клетчатой куртке с оторванной пуговицей. Он налил два стаканчика, не спросив, будут ли они пить, и придвинул к ним по салфетке.
— В Рэдклифф? — спросил он. — Дальше эта дорога никуда не ведёт.
— В Рэдклифф, — подтвердил Даниель.
— Из-за девчонки?
Софи медленно поставила стаканчик.
— Какой девчонки?
— Той, что пироги разносила. Хейден. Я не спрашиваю, кто вы. Здесь все всё знают, а чего не знают, то додумывают.
Он поскрёб ногтем пятно на стойке.
— К Брандту идите первым делом. К нему все идут. А возвращаются тихие.
— Кто такой Брандт? — спросил Даниель.
— Сосед её. Стал странный, да.
Старик поправил себя сразу, будто поймал неточность:
— Нет. Он всегда был странный. Только раньше это называлось выдержкой.
Даниель положил на стойку деньги. Старик посмотрел не на купюры, а на его руки, потом на руки Софи, и в этом взгляде не было ни любопытства, ни страха, только какая-то бухгалтерская внимательность.
Когда они выехали обратно на трассу, горы наконец выросли над линией полей. Они стали темнее и ближе, и на их склонах, у самых вершин, лежало что-то белое: то ли первый снег, то ли облако, севшее на камень.

Глава 2
Рэдклифф встретил их сумерками, хотя не было и пяти. В ноябре в предгорьях солнце уходит за хребет раньше срока, и город сразу тонет в густой синей тени. Одна главная улица, вдоль неё низкие дома с дровяными сарайчиками, кирпичная церковь без колокольни, аптека с погашенной вывеской. На окраине чернела лесопилка: штабели досок, конвейерная лента, застывшая под навесом. Над всем стоял запах хвои и сырого торфа, к которому примешивался дровяной дым.
В закусочной «У Нэнси» горела красная вывеска. На тротуарах никого не было, но почти в каждом окне держался жёлтый свет, и Софи показалось, что за стёклами, чуть в глубине комнат, стоят люди и смотрят на проезжающую машину. Она ничего не сказала. Даниель, судя по тому, как он сбросил скорость, заметил то же самое.
Пансион миссис Тросс стоял на углу: двухэтажный, с зелёной облупившейся краской и крыльцом в три ступени. Дверь открыла крупная женщина лет шестидесяти, руки у неё были в муке. В прихожей пахло мастикой для пола и печёными яблоками, и этот запах был таким домашним, что Даниель на секунду забыл, зачем приехал.
— Вы быстро, — сказала миссис Тросс. — Я звонила только вчера. Я уже думала, что туда никто не позвонит.
— Вы оставили ваш номер в списке контактов Лайлы? — спросила Софи.
— Это она оставила мне свой. Сказала: если к десятому не вернусь, звоните. И заплатила за комнату вперёд, до десятого. Я тогда подумала, что девочка просто осторожная. Теперь не знаю, что и думать.
Комната Лайлы оказалась на втором этаже, узкая, с одним окном на улицу. Кровать застелена по линейке. На подоконнике стоял электрочайник и жестяная коробка с надписью «Чай с бергамотом». На спинке стула аккуратно висел свитер. Стол был пуст.
Софи обошла комнату, открыла шкаф, выдвинула ящик стола и задвинула обратно.
— Ни книги, — сказала она. — Ни фотографии. Ни зарядки для телефона. Она жила так, будто съезжала каждое утро.
— Она была чистоплотная девочка, — вмешалась миссис Тросс с порога. — И добрая. Пекла пироги и разносила соседям. Больше всех носила Брандту, он живёт напротив, одинокий, никому не нужный. Я ей говорила: не ходите, он же себе на уме. А она: ему тяжело, миссис Тросс. А месяц назад он стал нехорош.
— Нехорош, — повторил Даниель.
— Не в себе. Мерещится ему всякое. Бедный человек.
Они спустились вниз. Миссис Тросс предложила чай, и обе чашки пахли бергамотом. Даниель пить не стал, Софи пригубила и поставила обратно.
Шериф Хоуп принял их в участке, низком кирпичном здании на другом конце улицы. В кабинете потрескивал обогреватель, пахло мокрой тряпкой и холодным кофе. Хоуп, грузный мужчина лет пятидесяти, перекатывал во рту зубочистку и смотрел поверх их голов, словно ждал, что кто-то войдёт и спасёт его от разговора.
— Хейден девушка спокойная, — сказал он. — Пока не пропала, жалоб на неё не было. А вот на Брандта были. Он месяц назад написал заявление, что к нему в дом ходят. Вещи двигают. Сахарницу, книги, подменили чай. Менял замки три раза. Я сам к нему приезжал трижды, никаких следов. Врач из соседнего округа, Лоуэлл, осмотрел его и сказал: возраст, одиночество, нельзя оставлять без присмотра.
— А потом? — спросила Софи.
— А потом на прошлой неделе в закусочной он кричал на Лайлу. При всех. «Это вы, мерзкая девчонка!» Она не обиделась, сказала, что человек болен. А через два дня её не стало.
— Вы с ним говорили после её исчезновения?
— Говорил. Через дверь. Он сказал, что мне не о чем с ним разговаривать, и я не стал давить. Я человек подневольный. Если уж вам из центра понадобилось, давите сами.
— Когда её видели в последний раз? — спросил Даниель.
— Второго числа, утром. Лесоруб Мэнни встретил её у начала горной тропы, с рюкзаком. Сказала, что идёт сделать пару снимков перед снегом. С тех пор никто её не видел уже. Я посылал людей вверх по тропе до первой развилки, дальше без собак не пройти, а собак у меня нет.
— Вы заявили об этом в округ?
— Заявил. Мне ответили, что взрослый человек имеет право уйти в горы. И что у них сейчас идёт проверка.
Даниель кивнул. Софи спросила, не было ли у Брандта родни, и Хоуп ответил, что не было. Спросила про работу:
— Служил где-то, на пенсии давно. Приехал сюда сам, сказал, что в детстве был здесь проездом и запомнил.
Это прозвучало так плавно, будто он повторял чужие слова.
На крыльце участка Софи остановилась и вдохнула холодный воздух, пахнущий дымом.
— Заметил? — сказала она. — Миссис Тросс сказала «нехорош». Шериф сказал «нельзя оставлять без присмотра». Старик на заправке сказал «стал странный». Они говорят разными словами об одном и том же и с одной и той же интонацией.
— Хор, — сказал Даниель. — Небольшой городок, все повторяют друг за другом. Так бывает.
— Бывает, — согласилась она. — Только хор обычно знает, кто дирижёр.
В закусочной «У Нэнси» пахло жареным луком и кофе, который слишком долго простоял на плите. Они сели у окна. Кроме них, в зале были только двое лесорубов в углу, и те разом замолчали, как только хлопнула дверь, и принялись изучать свои тарелки. За стойкой работала молодая женщина лет тридцати с усталыми глазами и бейджем «Дана».
— Лайла любила сидеть вон там, у стены, — сказала она, наливая кофе. — Заказывала один и тот же яблочный пирог и почти не ела, только крошила вилкой.
— Вы дружили? — спросила Софи.
— Нет. Просто она была добрая. Она сама как-то подошла и попросила присматривать за мистером Брандтом. Сказала, что он одинокий и может сделать с собой что-нибудь. Попросила ему не говорить, чтобы не обидеть. Я и присматривала. Он заходил по утрам, пока не перестал.
— Что он делал? — спросил Даниель.
— Сидел и смотрел на сахарницу.
Дана запнулась.
— Глупо звучит. Смотрел на неё, потом переставлял, потом опять смотрел. Лайла мне шептала: видите, видите. Мне стало за него страшно.
— Расскажите про тот день, когда он закричал, — сказала Софи.
— Он вошёл и сел напротив неё. Молча. Она подняла глаза, и он сказал: «Это вы, дряная девчонка». Сначала тихо. Потом уже закричал. А она... — Дана поправила передник. — Она улыбнулась. Не со злостью, нет. Как человек, который ждал именно этих слов. Потом сказала всем, что он болен, и ушла. Я тогда подумала: странно. И тут же подумала: у неё просто такой характер, она слишком добрая.
— Кто-нибудь ещё просил вас приглядывать за ним? — спросил Даниель.
— Шериф. Тоже сказал приглядывать. Все так говорили.
Она замолчала, услышав себя, и повторила тише:
— Все.
Когда они вставали, она вдруг сказала им в спину:
— Вы найдёте её? Я не хочу, чтобы потом про неё говорили так, как говорят про него.

Глава 3
Дом Брандта стоял напротив пансиона через улицу: серый, двухэтажный, за низким штакетником. Шторы на всех окнах были задёрнуты плотно, без щелей. На двери, на уровне глаз, темнел светлый прямоугольник невыгоревшей краски: раньше там висела табличка. Теперь её не было. Фонарь на углу мигал, и на секунду при каждой вспышке прямоугольник превращался в окно, в которое ничего не видно.
На двери было три замка. Даниель постучал дважды, выждал, постучал ещё раз. Внутри не скрипнула ни одна половица, но за дверью что-то изменилось: тишина стала тишиной человека, который стоит совсем близко и слушает.
— Назовитесь, — сказал голос. Низкий, сухой, без возраста.
— Даниель Кент и Софи Бренан. Мы ищем Лайлу Хейден.
Пауза. Потом щёлкнул первый замок, второй, третий. Дверь приоткрылась на длину цепочки.
— Корочки не нужны, — сказал голос. — Покажите руки.
Они показали пустые ладони. Цепочка звякнула.
Брандт оказался высоким и сухим, с прямой спиной и коротко стриженными седыми волосами. Рубашка застёгнута на все пуговицы, брюки со стрелками, ботинки начищены, хотя из дому он, судя по всему, не планировал выходить никуда. От него и от самого дома пахло бергамотом, холодной золой и каким-то парфюмом. Воздух был нежилой, с запахом закрытой комнаты, в которой давно не открывали окна.
— Обувь не снимайте и ничего не трогайте, — сказал он. — Следы я потом уберу.
В прихожей к дверцам шкафа были прилеплены воском тонкие белые нитки. На полу у порога кухни лежал ровный слой муки, тонкий, как пыль. На гвозде у вешалки висел листок, исписанный мелким почерком: время и короткие пометки. «7:40, сахарница левее на два пальца. 9:15, дверца буфета приоткрыта. 11:00, чайник тёплый, я не кипятил».
Кухня была чистой до стерильности. Стол, два стула, буфет с жестяными банками, которые стояли по росту, этикетками наружу. Нигде ни пылинки, ни крошки. Это был дом человека, который каждую минуту ждёт проверки.
Брандт отодвинул стул, сел не за стол, а сбоку, так, чтобы видеть и дверь, и окно, и жестом показал им садиться напротив.
— Вы из Офиса, — сказал он. — Не отвечайте. Вы оба ставите ногу с носка, когда входите в чужой дом. Это не вытравить. Я сам так ходил сорок лет.
— Мы ищем Лайлу Хейден, — повторил Даниель.
— Значит, мы ищем одно и то же. Я тоже хотел бы знать, кто у меня бывает.
— Вы думаете, что Лайла у вас бывала? — спросила Софи.
Брандт посмотрел на неё долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на одобрение.
— Я думаю, что она приносила мне пирог с яблоками не из-за доброты душевной, и надо заметить после каждого пирога у меня что-то менялось. Но я не утверждаю, что это она. Я говорю: у меня нет оснований утверждать, что это не она. Вы различаете?
— Различаю.
— Пироги вы ели? — спросила Софи.
— Ни разу. Сначала выбрасывал. Потом заметил, что тарелку она забирает обратно и смотрит, пустая ли. Один раз я вымыл её и вернул чистой, и она обрадовалась. Вот это я и хотел бы понять: когда вещь перестаёт быть вещью и становится уликой.
Он встал, подошёл к буфету, взял сахарницу и поставил её посередине стола.
— Вчера в шесть сорок утра она стояла здесь. Сегодня в семь сорок стала левее на два пальца. Я измерил. У меня есть линейка. У меня есть всё.
— Врач сказал шерифу, что вы нездоровы, — тихо заметила Софи.
— Врач сказал то, что нужно было сказать.
Брандт снова сел.
— Я пил один сорт чая почти всю мою сознательную жизнь. Крепкий чёрный, красная пачка. Две недели назад я открыл шкаф и увидел вот это.
Он достал из буфета знакомую жестяную коробку с надписью «Чай с бергамотом».
— Я это сам не покупал. Я не пью цветочную дрянь. Но самое мерзкое не это. Самое мерзкое, что человек может в такое поверить: купил себе другой сорт чая и забыл. И главное, все в округе поверили в этот бред. Врач поверил. Шериф поверил. Вот что мерзко, молодые люди. Они смотрят на меня с терпением. Так смотрят на тех, кого уже списали, но ещё не сказали.
— Но, откуда вы так уверены,  что это не вы сами покупали? — спросила Софи.
— Я проверяю. Всё время.  Мука на полу. Если бы я ходил ночью по дому, остались бы мои следы. Следов нет. Значит, ходил кто-то лёгкий, в носках. Или в бахилах.
— Или вы ходили босиком и сами подмели, — сказала Софи.
— Вы хорошо подготовлены, мисс Бренан. Я ждал, что вы это скажете.
Он чуть улыбнулся, но улыбка получилась короткой и без радости.
— Я тоже так думал. Подметал. Раскладывал новую муку. И утром опять находил то же самое.
Даниель наклонился вперёд.
— Вы сказали, что сами так ходили сорок лет. Что вы имели в виду?
Брандт помолчал. За окном, сквозь штору, было видно, как проехала машина, и свет фар скользнул по потолку и прополз по стене.
— Я знаю этот способ, — сказал он наконец. — Я его не придумал, но выполнял. У него было служебное название, я его не произнесу. Между собой мы называли это выветриванием. Человека не трогают. Его просто оставляют одного со сквозняком.
— Для чего?
— Чтобы он сам себя убрал. Чтобы никому не пришлось.
— Кто это делал с вами? — спросил Даниель.
— Вы спрашиваете как следователь. Я отвечу как свидетель.
Брандт сцепил пальцы на столе.
— Тех, с кем так поступают, обычно всегда тянет искать одного виновного. Но в этом и ошибка. Часто это группа и привлечённых в такую операцию как раз-таки много, и каждый из них, почти все вокруг уверены, что он добрый и законопослушный человек. Именно на этом всё и держится.
В кухне стало очень тихо. Слышно было, как в трубе сифона под раковиной капает вода: раз, пауза, ещё раз.
— Тогда почему вы не уехали? — спросила Софи.
— Кто и где поверят человеку, про которого уже все знают, что он «кукухой» поехал? Кроме того...
Он повернул голову к двери, где висела на гвозде исписанная бумажка.
— В ноябре в этих местах всё это уже было. Только тогда я стоял по другую сторону двери.
— Что было? — спросил Даниель.
— Спросите у тех, кто хранит бумаги.
— Нас прислали искать девушку, — сказал Даниель.
— Конечно, вас прислали искать девушку. Вас всегда присылают искать что-нибудь другое.
Брандт встал, и это означало, что разговор окончен.
— Передайте тому, кто вас прислал: я это заметил и знаю к чему идёт дело. Больше мне нечего сказать.
В прихожей он задержал Софи, пока Даниель выходил на крыльцо. Он смотрел не на неё, а куда-то мимо, на нитки на дверцах шкафа.
— Если вы её найдёте, — сказал он вполголоса, — скажите ей, что тарелка чистая. Больше ничего.
— Она поймёт? — спросила Софи.
— Это не вопрос о ней, мисс Бренан. Это вопрос обо мне.
На крыльце их встретил холодный воздух, и Софи вдруг заметила, что дрожит, хотя в доме было вовсе не холодно.
— Вроде он здоров, — сказал Даниель.
— Он последователен, это не то же самое, — ответила она. — Здоровые люди не мерят расположение сахарницы линейкой. Но и больные не говорят «бахилы» и последовательно проводят оперативную работу. Хотя, кто может тут сказать уверенно…
Миссис Тросс ждала их в прихожей пансиона. На вопрос, где Лайла проводила дни, она ответила не сразу:
— Утром уходила, возвращалась затемно. Говорила, что гуляет. А ещё снимала гараж у лесопилки. Ключ не брала у меня, поставила свой замок. Я подумала, ей нужно куда-то уходить, когда в доме люди и я буду занята.

Глава 4
К лесопилке они пошли пешком, потому что Даниель не хотел, чтобы машину видели у ворот. Было около девяти. Улица обезлюдела, а на окраине вместо дровяного дыма пахло свежей смолой и сырыми опилками. Штабели досок темнели вдоль дороги, как длинные тёмные дома. Где-то под навесом капала вода.
Гараж оказался бетонной коробкой с жестяными воротами и новым навесным замком, чистым, без пятен ржавчины. Софи достала из кармана тонкий металлический крючок и вскрыла его за минуту.
— Я этим не горжусь, — сказала она.
— Знаю, — ответил Даниель.
Внутри пахло мазутом, бумагой и бергамотом. Под потолком висела лампа на длинном проводе, под ней стоял раскладной стол и два стула. На столе лежали стопки ксерокопий с грифом архива Сентрал-офиса, подшитые в серые папки. На обложке верхней значилось: «Дело «Сквозняк»». Рядом лежала двенадцатистраничная методичка, связка ключей на кольце с бирками адресов, коробочки с восковыми слепками, пакетики с чаем и толстая школьная тетрадь в клетку.
Даниель надел перчатки, раскрыл первую папку и начал читать вслух, негромко, потому что в пустом бетоне любой звук оборачивался эхом.
Софи пересчитала связку: двадцать три ключа, и на каждой бирке адрес или инициал. На трёх бирках стояло одно и то же: «Б.». Три замка, трижды сменённых за месяц. Лайла делала дубликаты быстрее, чем он их менял, по восковым слепкам, которые лежали в коробочках, аккуратно разложенные по датам.
— Кармен Дитер, тридцать шесть лет, учительница музыки. Участница женского движения «Матери за тишину», соосновательница местной группы. Находится под наблюдением с весны. Меры воздействия: увольнение из школы, снижение нагрузки, распространение слуха о том, что она завербована. Друзьям намекали, что она передаёт сведения. Затем её приняли за душевнобольную. Раз в несколько дней в квартиру проникали сотрудники: переставляли специи, цветы, снимали полотенца, подменили любимый чай. Врач, наблюдавший её, оказался осведомителем и отправлял записи наблюдений наверх. Она была уверена, что директор школы нарочно делает замечания при учениках и родителях «награждает» её диагнозами при коллегах и посторонних.
Он перевернул страницу. Они методично и верно «лепили» из неё душевнобольную. Сама понимаешь.  Сначала  это шторы. Дальше она уже сама сняла табличку с двери. Перестала выходить из дома, пытаясь поймать тех, кто двигает вещи. Окружающие сочли это симптомом. И как ожидаемый результат в ноябре покончила с собой.
Софи, стоявшая у стола, подняла голову.
— Табличка, — сказала она.
— Что?
— Она сняла табличку с двери. Он тоже.
Даниель ничего не ответил. Дальше шли годы молчания, потом короткая пометка: архивы открыты, обстоятельства установлены, дело закрыто без последствий. И на последней странице карточка исполнителя с псевдонимом «Каменщик». Рукой Лайлы под ней было выведено: «Каменщик = У. Брандт, пенсионер, проживает в Рэдклиффе».
Из-под папки выскользнула старая фотография. Молодая женщина с тёмными волосами стояла у пианино и придерживала за плечи девочку лет пяти. На обороте было написано карандашом: «Кармен с Анной». В той же папке лежало свидетельство: Анна Дитер вышла замуж за Хейдена, и у них родилась дочь Лайла.
— Внучка, — сказала Софи. — Мать сменила фамилию, поэтому архив не связал.
— Она нашла дело на третьей неделе стажировки, судя по датам в тетради, — сказал Даниель. Он листал её, и страницы шуршали сухо, как сухие листья. В тетради был план: сорок дней, по строкам, как расписание уроков. «День 4. Сахарница. День 7. Подменить чай. День 9. Книги на полке, поменять местами два тома. День 12. Мука на пороге не трогать, пусть думает, что поймал». И рядом список людей. «Шериф Х.: старый рапорт об убийстве, подброшен через окружной архив. Официантка Дана: попросила присматривать за ним и не говорить ему. Миссис Т.: шептать».
— Они не знали, — сказала Софи медленно. — Каждый думал, что делает добро. Присматривает за больным соседом.
— И каждый сыграл свою роль.
Ниже шли пометки о том, как надо было вести себя самой Лайле: приходить с пирогом, быть доброй, не повышать голос. И отдельной строкой, подчёркнутой дважды: «Его самого не трогать никогда. Только вещи и людей».
Софи нашла последнюю запись и прочла её вслух: «Десятое ноября. Последний шаг: придут люди из Офиса. Он поймёт, что его нашли».
Лампа под потолком потрескивала. Откуда-то сверху, с крыши, сорвалась капля и ударила в жестяной карниз.
— Номер, который она оставила миссис Тросс, — сказала Софи. — Она рассчитала, что мы приедем. Мы не искатели, Даниель. Мы последний ход в её игре.
— Возможно. Интересно, мы пешки или фигуры повыше…
Он закрыл тетрадь.
— Она хотела, чтобы он узнал, что это такое.
— Или хотела, чтобы он закончил так же, как её бабушка.
— В бумагах ни слова о том, что дальше.
Софи сложила фотографию в папку и выключила лампу. В темноте гаража, пахнущей мазутом и бергамотом, на секунду осталось только пар от их дыхания.

Глава 5
К дому Брандта они вернулись около полуночи. Улица была тёмной, фонарь у угла погас, и только в окнах пансиона горел один жёлтый квадрат: миссис Тросс не спала. Даниель поднялся на крыльцо и протянул руку к двери, ещё не успев постучать.
Дверь оказалась не заперта.
Внутри было темно, но на кухне горела лампочка над плитой. Нитки на дверцах шкафа были срезаны, воск соскоблен. Муки на полу не было: пол подмели, и только в углу у плинтуса осталась тонкая белая полоска. Листок с пометками исчез с гвоздя.
На столе стояли две чашки. В обеих остывал чай, и от обеих поднимался слабый запах бергамота. Чайник на плите был ещё тёплым. Сахарница стояла ровно посередине стола, напротив пустого стула.
На сушилке у раковины блестела вымытая глубокая тарелка для пирога с отбитым краем. Такие же стояли в пансионе у миссис Тросс. Брандт вымыл её и поставил на самое видное место, так, чтобы её было заметно с порога.
Рядом лежала записка, написанная тем самым мелким почерком, каким были исписаны пометки: «Передайте ей, что я понял. Всё возвращается. Только в этот раз по ту сторону двери стоял я».
Софи медленно обошла комнату. Куртки на вешалке не было. Ключей в чашке у двери тоже.
— Он ждал нас, — сказала она.
— Он ждал её, — возразил Даниель. — Две чашки. Он налил обе.
Даниель поднялся наверх. Спальня была узкой, кровать застелена так же жёстко, как у Лайлы в пансионе. В шкафу висели рубашки, ровно, по цветам. На стене над тумбочкой остался светлый прямоугольник невыгоревших обоев, на котором раньше что-то висело. Ни рамки, ни гвоздя. Он вспомнил прямоугольник на входной двери.
— Фотографию он снял, — сказала Софи, остановившись на пороге. — Или кто-то снял за него.
— Или он решил, что смотреть на неё ему больше не нужно.
Они позвонили шерифу. Хоуп приехал через десять минут в расстёгнутой форменной тёплой куртке, мятый, с тем же выражением человека, который хотел бы оказаться в другом месте. Он посмотрел на чашки, на записку, на подметённый пол и ничего не сказал. Потом вышел на крыльцо и долго смотрел на пустую улицу. Машины Брандта, старого пикапа, у забора не было.
На рассвете пикап нашли. Звонок поступил в начале седьмого: на смотровой площадке у перевала стоял брошенный автомобиль.
Дорога к перевалу шла серпантином сквозь ельник. Туман висел между стволами, и в нём серо блестела изморозь на ветках. На поворотах Даниель слышал, как под колёсами хрустит мёрзлый гравий. Хоуп ехал впереди, и красные стоп-сигналы его машины то пропадали, то вспыхивали снова. Выше начался снег, мелкий, но настойчивый.
Смотровая площадка представляла собой выровненный пятачок над пропастью, обнесённый низким бетонным ограждением. Внизу ничего не было видно: туман, плотный и неподвижный, закрывал долину. Пикап стоял у самого края, водительская дверца была открыта, двигатель заглушён, ключи торчали в замке зажигания. На сиденье лежала жестяная коробка из-под чая. Пустая.
Даниель присел на корточки. На тонком снегу тянулась цепочка следов от машины к ограждению: одни, мужские, ровные, шаг был твёрдым, не сбивался. У бетонной перекладины следы кончались. На самой перекладине лежали чёрные кожаные перчатки, сложенные пальцами в одну сторону, как кладут на стол человека, привыкшего к порядку.
— Вниз? — тихо спросила Софи.
— Или вдоль, — сказал Даниель. — Там, справа, уступ. Может, ничего. А может, тропа.
Хоуп по рации вызвал людей с собаками. Он двигался как-то заторможенно и всё время поправлял пояс, и когда Софи подошла к нему, чтобы задать вопрос, он покачал головой раньше, чем она его произнесла.
— Я не знаю, почему я так с ним, — сказал он глухо. — Я просто делал, как мне сказали. Мне сказали, что человек болен.
— Кто вам сказал? — спросила Софи.
Он посмотрел на неё долгим пустым взглядом и ответил:
— Не помню. Все.
Собаки привели людей только к ограждению. Дальше они кружили, скулили и садились на снег, не желая идти. Один из проводников, пожилой, с белыми от мороза усами, сказал, что внизу под туманом старый осыпной склон, по которому ходят разве что козы. Нашли ли там что-нибудь, станет понятно не раньше, чем рассеется туман.
К полудню туман не рассеялся.
Позже, в машине, пока мотор грелся, а туман над долиной понемногу светлел, Софи достала из папки лист, который не читала ночью. Он был подколот в конце: «Лист допуска к закрытому делу «Сквозняк». Срок хранения: бессрочно. Допуск предоставлен стажёру Л. Хейден. Основание: учебная работа. Одобрено: Р. Грейвс». Дата стояла за семь недель до того, как Лайла взяла отпуск.
— Грейвс, — сказала она. — Тот самый Грейвс, что передал нам задание.
— Подписи на таких листах ставят не глядя, — сказал Даниель.
— Он ставит их, глядя на каждую. Ты сам мне это говорил, на первой неделе.
Она повернула лист к нему.
— Он знал, чьё это дело. Знал, кто такая Лайла. Знал, где живёт Брандт, потому что Офис сам выбирает, где селить своих пенсионеров.
— Или не знал.
— Тогда зачем он послал нас двоих, а не человека из местного отделения? Зачем так торопился вчера?
Даниель долго смотрел сквозь лобовое стекло на туман, в котором уже проступали очертания ограждения и крошечные фигуры людей с собаками. Пикап так же стоял с открытой дверцей, как будто его владелец вышел на минуту.
— Лайла хотела, чтобы он узнал, — сказал он наконец. — А Грейвсу нужно было, чтобы Брандт замолчал. Слишком много человек помнил, как работала прежняя Служба. И вот пришла девочка, которая сделала всё сама.
— Девочка, которой позволили, — уточнила Софи.
— Или просто не помешали.
— Разница не такая большая, как кажется.

Глава 6
Обратно они поехали после полудня. Рэдклифф остался за спиной: кирпичная церковь, красная вывеска закусочной, окно пансиона, в котором, кажется, кто-то стоял. Миссис Тросс не вышла проводить. Хоуп пожал им руки так, будто им предстояло встретиться снова.
Хайвей лежал серый и пустой, как накануне. Горы теперь были слева, и в зеркале заднего вида становились всё меньше, но сколько бы Даниель на них ни смотрел, они продолжали казаться чем-то большим, чем просто камень.
— Мы её нашли? — спросила Софи, не поворачивая головы.
— Нет.
— Тогда что мы нашли?
— То, что она хотела, чтобы нашли.
Софи достала из кармана фотографию: женщина у пианино и девочка. Она долго держала её в пальцах, потом убрала обратно в папку.
— Ты думаешь, она ещё там? — спросила она. — В горах? В этом их гараже? Или где-то в соседнем городе пьёт кофе и смотрит в окно?
— Я думаю, что она рассчитала всё, кроме одного: она не знала, чем это закончится, — сказал Даниель. — Или знала.
Они долго молчали. Потом Софи, глядя на тёмную полосу асфальта, сказала:
— Ты так и не ответил мне тогда. Сколько раз ты входил в чужой дом без стука?
— Я не считал, — сказал Даниель.
— Я тоже.
— Работа такая.
— Теперь мне кажется, что теперь грядут изменения, — сказала она, и он не стал спорить.
— Что напишем в отчёте? — спросила Софи.
— Что нашли пикап и записку. Что в деле Хейден остаются белые пятна.
— Грейвс любит это.
— Пока они не его, — сказал Даниель.
Заправку они увидели в сумерках. Всё те же две колонки под жестяным навесом, тот же ветер с бумажным стаканчиком, та же будка с жёлтым окном. Даниель остановил машину у колонки. Старик в клетчатой куртке вышел им навстречу, держа руки в карманах. Он не стал спрашивать, что заправлять.
— Нашли? — сказал он.
Никто из них ему не ответил. Старик кивнул, будто получил ответ, и пошёл к колонке.
Пока бак наполнялся, Даниель открыл бардачок, чтобы достать салфетки. Он помнил, что положил их сверху. Они лежали сверху. Но рядом с ними, на карте дорог, лежал сложенный вдвое бумажный пакетик с чаем. На ярлыке тонкими буквами было напечатано одно слово: «Бергамот».
Он не покупал чай. Софи тоже.
В Рэдклиффе машина подолгу оставалась без присмотра: у пансиона и на смотровой площадке. Замок в ней был старый, и открыть его сумел бы любой, кто хоть раз видел, как это делает Софи. Пакетик мог положить старик с заправки. Или Хоуп, пока они стояли у ограждения. Или миссис Тросс. Или Лайла. Или человек, который знал, куда они едут и чем всё кончится, потому что сам их туда отправил.
Софи молча взяла пакетик двумя пальцами, посмотрела на него и убрала в карман куртки. Она не спросила ничего. Даниель закрыл бардачок.
Он расплатился за бензин, вернулся за руль и завёл мотор. Прежде чем тронуться, потянулся к зеркалу заднего вида и поправил его. Потом остановился и опустил руку. Зеркало стояло именно так, как он его оставил. Он проверил это дважды.
Дорога впереди была пустой и тёмной. Позади, в стекле, быстро гасла полоска света над горами.

Конец эпизода.


Рецензии