Фая

18+

Фая просыпается.

Фая проснулась от того, что плечо отдавила твёрдая голова мужчины. Прислушалась: дышит, на ощупь жаркий. И почему она сперва подумала, что убила его? Мужчина положил тяжёлую ногу на Фаино колено, в колене уже начало неметь и щекотать. У Фаи в колене, именно в правом, жили мыши, как минимум одна. Гнездо там строили что ли? Пошарила другим коленом под пледом и нашла мягкий прохладный мужской орган. Видимо, у них был секс, а после Фая убаюкала твёрдую голову мужчины у себя за пазухой. Там, в запазухе, кололась борода, коротко подстриженная. Фая с запозданием пожалела, что поленилась утром выбрить лобок, но ведь секса давно ничто не предвещало. И то, на кого она стала похожа? Целыми днями мягкие Фаины складочки плотно закрывал фартук-роба, волосы собирались под шапочку-колпак, а слова превратились в бесконечное "здравствуйте, берите, всё свежее, вам разогреть, в пакете или на подносе, оплата картой, на здоровье, всего вам доброго". И пахла Фая не тонкой эротикой, а толстой ванилью.

Мужчина зачмокал губами и коротко простонал во сне. Фая попыталась отодвинуться подальше и заглянуть в его лицо, лицо спряталось под левой грудью. "Мой мужчина", — покатала на губах и спрятала под щёку, эти слова лет сто не заходили на порог. Высокий порог чувствительности, говорил доктор, вот слова его и не могли преодолеть. А этот, тяжёлый и твёрдый, пробился как-то. Фая погладила ёжик волос. Интересно, что скажет муж? Мужа у Фаи никогда не было, зато была привычка ориентироваться на его мнение. "Сука", — веско заключил несуществующий муж. "Ага", — кротко согласилась Фая и попыталась выбраться из-под мужчины. Тот заскрипел протяжно, потянулся всем телом и снова подгрёб Фаю под себя. Попала. Фая тоненько заскулила, сама себя раззадорила и вскоре уже перешла на сучий вой.

"Ты что творишь, а?" — мужчина взъерошился, вылез во всю величину и оказался приземистым, очень крепко сбитым и с брюшком. Фая испугалась, зажмурилась, зажала рот рукой и только шмыгала носом. Мужчина поводил деревянной ладонью по её волосам, потом развязал пояс на халатике и принялся гладить всё остальное. Фая выгнулась, зажглась и зацарапала короткими ноготками по жёсткой спине. Мужчина любил её весомо и обстоятельно, аккуратно даже. Фая превратилась в речку и несла на себе этот тяжёлый плот, колыхалась, заплёскивалась на края. Несуществующий муж ещё в самом начале обозвал идиоткой и хлопнул дверью, уходя. Теперь этот что ли будет мужем? И что же, пусть будет. Надо только вспомнить, как его зовут. Впрочем, бывает же, что люди живут без имён, никак друг ко другу не обращаясь.

А ещё бывает, что и своё имя забываешь. А ещё бывает... Тут Фая проснулась. В комнате пахло сексом, душным потом. Тяжёлое ватное одеяло сбилось к ногам, Фая лежала голышом и часто дышала в потолок. Надо же, как девчонка, разгорелась во сне, вон всё мокрое. Климакс что ли подступает? "Дура, какая дура", — резюмировал выдуманный муж. "Ну и что?" — легко отозвалась Фая, выключая будильник за минуту до звонка. И пошла в душ, на работу, в привычную свою жизнь. Весь день она загадочно улыбалась.

Студент

Студент приходил по будням, именно в том часу, когда выставляли булочки "Соблазн", такие круглые, пышные, смазанные сахарным сиропом. Студентом его сама Фая прозвала, за то, что всегда был с книгами под мышкой. А ещё он непрестанно фонтанировал идеями и делился новыми знаниями, почерпнутыми из старых книг. Подходил к прилавку и:
— А вы знаете, сколько бывает разновидностей пороши?
— Нет, откуда мне, — вежливо отвечала Фая, продолжая раскладывать вчерашние пирожки в левой части витрины.
И Студент подробно живописал долгие, короткие и мёртвые пороши, в лицах изображал животных и охотника, идущего по следу. Студент мечтал стать охотником, большим, сильным и ловким, но пока он напоминал Фае кузнечика, сухопарого и суетливого. Закончив пересказывать очередную книгу, Студент понижал голос и говорил с придыханием:

— Мне два самых сладких "Соблазна".
Откладывал книги в сторону, накрывал обе булочки растопыренными пятернями и слегка сдавливал. А потом медленно облизывал пальцы от сиропа, пристально глядя на Фаю.

Эти моменты Фаю смешили, одно время она даже подумывала взять Студента под крыло. Приходила домой, ложилась на свою большую постель и мысленно притыкала под бок острые коленки и локти Студента, его длинные пальцы и выпученные глаза. Ничего из этого не притыкалось, мысленный Студент вертелся без остановки, вскакивал, ругался с Фаиным мысленным мужем, даже до драки доходило. После чего, полуодетый и не сдающийся, Студент ссыпался вниз по лестнице, сопровождаемый падающими по дороге книгами и предметами одежды. А на дворе независимые коты гуляли по пороше с красивым именем "многоследица".

"Я бы оставила себе его пальцы", — доверительно сообщала незримому мужу разгоревшаяся уже Фая. Тот только фыркал в ответ и отворачивался, когда непутёвая жёнушка привычно обходилась своими собственными пальчиками, пухлыми, без маникюра и колец. "Ох, мамочки", — сладко выдыхала наконец Фая и пышно задрёмывала, забыв запахнуть все подробности.

Алоизий

В жизни Фаи был период, когда ей казалось, что каждого мужчину можно за что-то полюбить. Что каждый достоин любви или уже любим, как бы ни был страшен, груб или глуп. Потом наступил другой период, когда мужчины казались абсолютно недостойными любви, даже омерзительными. Ну, разве что некоторые женатики ещё ничего, но они-то уже заняты. К тому же, добрый мужчина мог быть продуктом усилий своей неустанно трудящейся над ним женщины.

Вот бы завести себе домашнего мужчину, приручить, обучить под себя и каждый вечер утыкаться в его плечо, слушать, как похрапывает. Или отбиваться от горячих поползновений. "Вот же ненасытный, отстань уже". Хотя, зная пылкую натуру Фаи, можно предположить, что отбиваться пришлось бы самому одомашненному мужчине. В роли такого мог бы оказаться Алоизий.

Алоизий приходил редко, ближе к закрытию пекарни, когда на уцелевшие багеты уже начинала действовать скидка. "О, прекрасная Персефона!" — восклицал Алоизий и вскидывал вверх правую руку с обкусанными ногтями.
Почему Персефона, Фая не знала. Потому же, почему и Алоизий, надо понимать. Возможно, его звали Вася, но вёл он себя минимум как Васисуалий. Декламировал стихи (одни и те же, Заболоцкого), рассказывал о трагических поисках работы, об алкогольном выходе в астрал, а в конце доверительно выдыхал: "Я же особенный, понимаешь?" Иногда говорил, что урод, ошибка природы.

Пока у Алоизия был жив лежачий отец, он находился как бы при деле и при пенсии, но после наступления полного сиротства стал растворяться и постепенно весь вышел. Персефона, то есть Фая, не очень об этом жалела. К тому же Алоизий в приступе излишнего откровения намекал, что в мужском отношении он тоже особенный и тоже с оттенком уродства.

Валерик

Зато у Валерика всё было хорошо в мужском отношении. Фае и ни к чему было бы всё это знать, но остановить словесный поток не представлялось возможным. Валерик учился то ли на электрика, то ли на помощника электрика, то ли его уже выгнали, но некую связь с электричеством он сохранил. Один раз Фая рискнула спросить его об искрящей розетке, но по нахмуренному лбу и невнятному ответу поняла, что связывает Валерика с электричеством не так уж и много.

В самой же Фае электричества было хоть отбавляй, искрящие фантазии постоянно приходилось заземлять реальностью. Вот и с Валериком выходила та же петрушка: всё вроде бы ничего, молодой и шустрый, но как же непроходимо глуп! Любую нейтральную новость он осыпал отборным матом и делал выводы про неких нетрадиционной ориентации людей, которые служат причиной всему происходящему. Ничего хорошего от жизни Валерик не ждал, хотя время от времени начинал рассуждать о продолжении рода, "семейного дерева", как он выражался. Фая ему очень нравилась сзади, особенно ниже пояса, однако в матери наследника она не годилась.

Если булочки "Шу со сливками" ещё не раскупили, Валерик брал одну, к ней горячий шоколад, садился за ближайший столик лицом к прилавку и начинал лакомиться. Сперва он сгрызал весь кракелин вместе с верхней корочкой, потом добирался до сливок и вылизывал их длинным красным языком, весь делаясь похожим на кота в сметане. Есть такие коты — экзоты, маленькие хищники с несчастной плоской мордочкой, они не могут есть из миски, не перепачкавшись. Фая фыркала в кулак и уходила запахивать расстегаи во второй комнате. Уходила, задом чувствуя пристальный плотоядный взгляд маленького хищника.

— Может быть, стоило попробовать завести молодого любовника? — спрашивала она воображаемого мужа.
— Ха. Ха. Смешно, — отчеканивал тот в ответ.

Oh mein Gott

Конечно, мужчины у Фаи были, однако ей так не повезло с первым, который разрушил её жизнь, что всем другим доставались лишь обломки. А чаще просто — обломы.

С детства Фая влюблена в слова. В книги, библиотеки, разговоры. В сказку Гофмана про Щелкунчика и Мари. Из-за часовых дел мастера Дроссельмейера Фая решила, что станет переводчиком детских книг, сама она писать не решалась. В университете окончательно влюбилась в немецкий язык, особенно в его многокоренные слова. А ещё в завкафедрой романо-германской филологии Олега Марковича.

Олег Маркович носил шитый на заказ вельветовый пиджак, и весь был такой — ладный, плотно подогнанный, штучной работы. И говорил ладно, порой витиевато и возвышенно, задерживая взгляд на собеседнике, как бы пронизывая его, угадывая нутро.
— Дитя моё светозарное, не меня ли поджидаете?
— Вас, — краснела Фая и отступала влево, давая профессору свободу для манёвра.
Олег Маркович поворачивался на мыске одной ноги в дорогом ботинке, поправлял волосы и пригвождал взглядом:
— Ну-с?
— Можно... Можно я вам покажу свои стихи? На немецком, разумеется. Для упражнения написала.
— А что же, любопытно. Песни ундины зеленоглазой.

Фая действительно зеленоглазая, кроме глаз в ней  ничего выдающегося, полновата, мягковата, лицо бабье, жалостливое. Когда Олег Маркович вернул стихи с карандашными правками и устными похвалами, не выдержала и заплакала.
— Ну-ну, ни к чему это... Стихи хорошие, любовная лирика, как и полагается юным девам. А адресат... Он читал?
— Читал, — пискнула котёнком.
— Он что же, у нас учится?
— Нет. Он... Это вам написано.
Смяла тетрадь и убежала, пунцовая, не видя дороги. Сзади только хмыкнули.

Через несколько дней Олег Маркович выхватил Фаю после занятий и под предлогом обсуждения курсовой завёл к себе в кабинет. Он долго и сбивчиво рассказывал о природе мужчины, о болеющей жене, о непреодолимом презрении к продажным женщинам, о роли опытного старшего друга. У Фаи закружилась голова от его голоса и близости, невозможной близости. Всё закончилось банальным задиранием подола и грубым (Фая запомнила только, как Олег Маркович натирал её обслюнявленной ладонью) вторжением в девичью честь. После, когда он обтёрся юбкой и застегнул ширинку на модных брючках, Фая услышала лишь: "Oh mein Gott, какая же дурочка" и строгий наказ беречь их "маленькую близость" в тайне.

А кому рассказывать? Мать в очередном запое, и когда Фая узнала о беременности — тоже. И когда чуть не умерла от разрыва трубы (беременность оказалась внематочной), и когда попала в дурку, наевшись таблеток. А когда через пятнадцать лет Фая вышла из психушки, мать давно уже умерла. Зато появился воображаемый муж.

В больнице

Таблетки сохранились от умершей бабушки, единственной, кто любил и понимал Фаю. Может быть, из-за просроченности таблетки подвели, Фая не умерла. Она перестала разговаривать, а после нескольких месяцев лечения в психушке выучила множество способов покончить с собой. Всякий раз, как дело шло к выписке, Фая что-нибудь "исполняла" и оставалась в больнице. Снаружи её никто не ждал.

А здесь была Леночка. Леночку в больницу привозили родители, четыре раза в год, если не чаще. Леночка просто переставала работать и есть, в ней кончался завод, а часовых дел мастера Дроссельмейера не было.

Приходилось приставлять к девочке медсестру, за отдельную плату, разумеется, чтобы кормила и давала лекарства строго по часам. Леночка вяло открывала ротик, глаза же почти не открывала, она была спящей красавицей. Когда хватало сил для разговора, Леночка садилась на постель рядом с Фаей, гладила её по волосам и щекам, спрашивала о чём-то. Фая молчала, но ей было очень приятно.

Однажды, на пятнадцатый год пребывания Фаи в психушке, Леночка пришла перед сном. Она откинула одеяло Фаи и положила ладошку ей на грудь.
— Скажи, разве у тебя здесь не горит?
Фая закрыла глаза.
Леночка выбрала из всей мягкой груди сосок и потирала его двумя пальчиками. Что-то горячее стало подниматься в Фае, она вздохнула.
— Ну вот видишь, ты живая, тебе нужна ласка.
Леночка наклонилась к губам Фаи и поцеловала её. Волосы, пахнущие речными цветами, заслонили их лица.
— Тебе приятно? У тебя был кто-нибудь? А может, у тебя и муж есть?
Фая хотела ответить, что приятно, и никого не было, так — не было. Но губы, онемевшие от долгого молчания, вдруг прошептали:
— Да, у меня есть муж.
— Тогда я не могу быть с тобой.
Леночка легко поднялась и вышла из палаты.
А Фая ещё долго лежала без сна и чувствовала своё тело, впервые за многие годы. И тогда к ней пришёл воображаемый муж, сказал, что хватит бездельничать, квартира стоит пустая. И ты женщина, сказал муж, тебе нужна ласка.

Через пару месяцев Фаю торжественно выписали. Провожали всем отделением.

Немой

Одной жить оказалось непросто, а самым непростым было засыпать в полной тишине, без сопения, храпа, кашля, шарканья шлёпанцев по коридору. Фая включала телевизор или аудиокниги, только с ними спать не получалось. Попробовала слушать модное асмр, красивый мужчина шептал в наушнике: "Девочка моя хорошая, как же с тобой хорошо, наконец-то мы вместе. Положи мне голову на плечо, я буду гладить тебя по волосам и говорить, какая ты красивая, как я люблю тебя..." Фая сделала из кулака как будто рот того красивого мужчины, целовалась с ним, а потом заплакала. Нет никого, с кем целоваться и обниматься, нет никого, кто разбудил бы её утром перед работой...

Много их было после больницы — и работ, и мужчин, все случайные и ненадолго. В конце концов Фая осела в маленькой пекарне с тремя столиками в зале, куда приходили одни и те же жители близлежащих домов. Немой приходил вечерами, после своей работы, надо думать. Заказ делал, показывая пальцем на доску с меню. Почти всегда это был очень сладкий американо и беляш. Сидел в углу, трогал экран телефона неуклюжими пальцами. А однажды подождал Фаю на улице, пока она закрывала дверь и включала сигнализацию. Фая жила недалеко, но во дворах бегали бесхозные собаки, она их ужасно боялась. Немой проводил её до подъезда, веско кивнул и растворился в темноте.

Всю зиму он так провожал Фаю, и она стала брать его под руку, чувствуя сквозь толстый рукав тепло Немого. Он починил розетку в пекарне, услышав, как Фая по телефону жаловалась хозяйке. Пришёл с инструментом и починил. А потом и по дому Фае стал помогать, мужской руки там давно не хватало. Воображаемый муж показывал Фае большие пальцы, а она только пожимала плечами. К ней-то Немой не прикасался.

Через три месяца таких провожаний до дома Фая сама прикоснулась к Немому, всем своим горячим телом и душой. Он вздрогнул, сильно прижал Фаю к себе и выдохнул ей в шею всё своё одиночество. И никаких красивых длинных слов не понадобилось.

Фая лежала в постели, на груди покоилась твёрдая тяжёлая голова Немого. Давний сон в руку. Фая нащупала под одеялом руку и тоже положила себе на грудь, спящие пальцы по-хозяйски сжали сосок. Воображаемый муж куда-то пропал, тут всё и без него обойдётся.

Ноябрь 2026


Рецензии