Орангутанг и литр пролетарской совести
В тот памятный день Первого мая воздух в коммуналке Леновича был густой, как портвейн «Три семёрки». Пахло килькой в томате, «Беломором» и тяжёлым мужским счастьем.
Васька Опупейкин, слесарь шестого разряда и обладатель золотых рук (которые в тот момент уже слегка дрожали), сидел за столом, расстегнув верхние две пуговицы на робе. Напротив него, облокотившись на локоть, вещал сам Ленович — красный, потный и уже изрядно «в материи».
— Вась… ты не представляешь, — говорил Ленович, тыкая пальцем куда-то в потолок. — Эта тварь… она ж не просто обезьяна. Она… она, бля, философ. Я серьёзно. Сидит, смотрит на меня своими глазами… и будто говорит: «Ну что, Ленович, опять нажрался, сволочь?»
Васька поднял голову и впервые за вечер внимательно посмотрел на люстру.
Там, свернувшись рыжим клубком между хрустальными подвесками, мирно спал орангутанг. Звали его, как позже выяснилось, Кузьма. Сейчас Кузьма тихо похрапывал, изредка почёсывая пузо огромной чёрной ладонью. Выглядел он при этом так солидно, будто это не обезьяна на люстре, а член-корреспондент Академии наук, решивший немного вздремнуть после симпозиума.
— Сколько, говоришь, жрёт? — спросил Васька, не отрывая взгляда от орангутанга.
— Да уже почти как я, — горько вздохнул Ленович. — Бананы кончились на третьей неделе. Теперь апельсины жрёт. А где я ему, сука, апельсины зимой возьму? Я ж не Рокфеллер.
Васька молчал. В его голове медленно, как старый паровоз, ворочалась мысль.
— А если… — начал он и замолчал.
— Что «если»? — насторожился Ленович.
— Если я его у тебя заберу? — Васька наконец оторвал взгляд от люстры. — За литр.
Ленович поперхнулся «Столичной».
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. — Васька хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули стаканы. — Мне как раз не хватает в доме… одухотворённости. А этот, смотрю, прям как я — умный, молчаливый, на люстре спит. Родственная душа.
Ленович посмотрел на друга долгим, тяжёлым взглядом. Потом на орангутанга. Потом снова на друга.
— Вась… ты понимаешь, что это не просто обезьяна? Это… это почти человек. Он мне как брат уже стал. Почти.
— Поэтому и беру, — серьёзно кивнул Васька. — Брата в беде не бросают. А у тебя бюджет трещит. Так что давай по-братски. Литр — и я его забираю прямо сейчас.
Ленович ещё немного покряхтел для приличия, почесал в затылке, потом махнул рукой:
— Эх, была не была! Бери, раз такой сознательный. Только… — он понизил голос, — ты его не обижай. Он, знаешь, чувствительный. Когда я его «рыжей мордой» назвал, он три дня на меня не смотрел. На люстре сидел и отвернувшись.
— Обижать? — Васька даже оскорбился. — Да я ему, может, лучше, чем ты, жить буду. У меня в сарае как раз старый «Москвич» стоит. Я ему там гамак повешу. Будет как в Туземии своей. И апельсины… ну, через день. По праздникам.
В этот момент орангутанг на люстре открыл один глаз. Посмотрел вниз на двух пьяных пролетариев. В его взгляде читалось что-то очень древнее, очень мудрое и очень усталое.
— Видишь? — торжествующе сказал Ленович. — Он уже всё понял. Он одобряет.
Кузьма тяжело вздохнул, перевернулся на другой бок и снова заснул, показав им красную волосатую задницу.
Васька Опупейкин встал, пошатываясь, подошёл к люстре и протянул вверх руку, будто собирался знакомиться.
— Ну что, брат по разуму… Поехали ко мне? У меня и «Солнышко» есть. И «Краснодарский» чай. Будешь как у Христа за пазухой.
Орангутанг не ответил.
Но когда Васька принёс литр «Столичной» и поставил на стол, Кузьма вдруг спрыгнул с люстры с неожиданной грацией, подошёл к новому хозяину, обнял его за ногу огромной лапой и уткнулся мордой ему в колено.
В комнате стало тихо.
Ленович отвернулся к окну и шмыгнул носом.
— Вот сука… — прошептал он. — Прикипел, значит.
Васька Опупейкин, не говоря ни слова, погладил орангутанга по рыжей голове и тихо, почти нежно, сказал:
— Ничего, брат. Теперь мы с тобой вдвоём. Будем жить правильно. По пролетарски. С чувством. С толком. С расстановкой.
И где-то далеко, за окном, над заводскими трубами, уже начинался праздничный салют.
А в комнате пахло килькой, водкой и чем-то очень похожим на настоящее, взрослое, мужское счастье.
2.
Транспортировка нового члена ячейки общества до Васькиного жилища превратилась в отдельную производственную драму. Кузьма категорически отказался идти на поводке из бельевой верёвки, посчитав это оскорблением пролетарского достоинства. В итоге Опупейкин накинул на орангутанга свой запасной ватник, нахлобучил на рыжую макушку помятую кепку-восьмиклинку и пустил зверя рядом с собой, строго наказав не шататься и притворяться подгулявшим коллегой из инструментального цеха.
Ночной посёлок спал мирным первомайским сном. Редкие запоздалые прохожие, завидя двух коренастых граждан в темноте, уважительно сторонились: один шагал прямо и распевал «Варшавянку», а второй, непривычно длиннорукий и сутулый, тяжело переваливался на полусогнутых и звучно сопел в темноту. Единственный патрульный милиционер у гастронома проводил странную парочку долгим взглядом, но проверять документы не рискнул — уж больно свирепый вид имел кустистый «гражданин» в надвинутой до носа кепке.
Добравшись до флигеля, Васька сдержал слово. Вместо душной комнаты он отвел Кузьме целый угол в сухом кирпичном сарае, прямо над пыльным кузовом сорок первого «Москвича». Орангутанг хозяйским оком оглядел верстак с тисками, связки сушёной воблы под стропилами и, оценив обстановку, ловко взгромоздился на крышу автомобиля, подмяв под себя старый овчинный полушубок. Жизнь на новом месте началась тихо и даже с некоторой солидностью.
На следующий день у слесаря Опупейкина наступили суровые трудовые будни. Выяснилось, что заморский гость питает стойкое отвращение к местным кабачкам и перловой каше, зато проявляет живой интерес к слесарному ремеслу. Пока Васька возился с деталями, Кузьма сидел рядом на табурете, не мигая следил за движением напильника и то и дело протягивал волосатую руку к разводным ключам, безошибочно выбирая те, что потяжелее. По округе быстро поползли слухи, будто у Опупейкина завёлся не то племянник из Сибири, не то напарник из глухонемых, который за яблоко может голыми руками выгнуть водопроводную трубу.
Главное испытание новой дружбы случилось к концу месяца, когда на пороге сарая внезапно объявился протрезвевший и глубоко страдающий от безденежья Ленович. Глядя, как лоснится рыжая шерсть пригретого питомца, бывший хозяин попытался намекнуть, что сделка была шуточной, а родственные чувства к «брату из Туземии» требуют немедленного возврата животного назад. Однако Кузьма, не дослушав сентиментальных излияний, молча поднял с верстака увесистую кувалду и аккуратно поставил её на ботинок Леновича, выразительно приподняв одну бровь. Вопрос о реституции отпал сам собой.
3.
С визитом Леновича вопрос о правах собственности закрылся окончательно и бесповоротно, но перед Васькой встала новая, чисто хозяйственная задача: содержание столь авторитетного сожителя требовало солидных вложений. Апельсины на колхозном рынке стоили как чугунный мост, а выдавать Кузьме вместо тропических плодов соленые огурцы Ваське не позволяла пролетарская совесть.
Выход нашелся сам собой, когда на заводе объявили подготовку к ежегодному соцсоревнованию между механическим и литейным цехами. Работы навалилось невпроворот: требовалось в сжатые сроки перебрать партию тяжелых прокатных узлов, где одна только гайка на сорок восемь требовала двух здоровых мужиков и длинной трубы в качестве рычага.
Васька рискнул. В понедельник, натянув на питомца брезентовую спецовку без рукавов и надвинув ту самую кепку чуть не до подбородка, он провел Кузьму через проходную под видом стажера из Средней Азии по фамилии Туземов. Охранник на вахте лишь глянул на хмурое, густо заросшее лицо «новичка», сверил пропуск со своей ведомостью и молча махнул рукой — на производстве и не такие кадры попадались, лишь бы норму давали.
В цеху Кузьма произвел тихий фурор. Пока заводские острословы придумывали шутки про нового Васькиного напарника, орангутанг подошел к верстаку, оценил масштабы бедствия и без лишних слов принялся за дело. Там, где слесари с матом и ломами срывали резьбу, заморский гость брал узел двумя руками, крякал по-пролетарски и выворачивал закисшие болты с легким щелчком, словно это были сухие веточки. К обеду норма бригады была перевыполнена на двести процентов, а мастер цеха, выронив карандаш, лично принес Кузьме трехлитровую банку яблочного компота прямо из заводской столовой.
Вечером новоиспеченного передовика производства торжественно ввели в получку. На честно заработанный премиальный аванс Опупейкин прямо у проходной выкупил у знакомой буфетчицы ящик марокканских мандаринов с черными ромбовидными наклейками.
Шагая обратно во флигель, два ударника труда не спеша делили добычу: Васька закуривал «Беломор», а шествовавший рядом Кузьма ловко очищал плоды толстыми черными пальцами, аккуратно складывая шкурки в карман замасленной робы. На заводе уже поговаривали о выдвижении таинственного товарища Туземова на Доску почета, и жизнь в рабочем поселке окончательно приобрела правильный, уверенный и по-настоящему душевный размах.
4.
Слава о феноменальной выработке бригады Опупейкина росла быстрее, чем объёмы чугунного литья на пятилетнем плане. Однако производственные успехи неизбежно порождали бюрократические последствия. К середине квартала механический цех не просто выбился в лидеры, а оставил соседей далеко позади, и заводское руководство решило ковать железо, пока горячо.
На очередном расширенном заседании цехового актива встал вопрос о пополнении руководящих общественных кадров свежей рабочей силой. Профорг Селиванов, оглаживая плотный блокнот, во всеуслышание заявил, что товарищ Туземов — пример истинной рабочей закалки: лишних слов не тратит, перекуров не устраивает, на собраниях не спорит, а нормы выдаёт стахановские. Следовательно, именно такого беспартийного активиста с кристальной производственной совестью и следует кооптировать в состав цехового комитета по распределению путевок и контролю за техникой безопасности.
Опупейкин, сидевший на заднем ряду, похолодел. Одно дело — прикрыть напарника в полумраке инструментального цеха, где все смотрят на планшайбы и штангенциркули, и совсем другое — пустить Кузьму в президиум, где требуется ставить подписи на казенных ведомостях.
— Нельзя ему в профком, товарищи, — поднялся Васька, стараясь говорить веско. — Кузьма… он у нас человек чистой практики. От заседаний у него мигрень начинается и приступы острой классовой неприязни к бумаготворчеству. Он у станка полезнее.
Но цеховой актив уже вошел в раж. Было решено направить по месту жительства передовика выездную инспекцию для обследования жилищно-бытовых условий и торжественного вручения общественной нагрузки прямо на дому.
Делегация в составе профорга Селиванова и представительницы культмассового сектора товарища Пчелкиной прибыла к Васькиному флигелю в субботу к полудню. Гости несли с собой переходящий вымпел «Герою соцсоревнования» и килограмм карамели «Подушечки».
Хозяин встречал комиссию на пороге сарая сам не свой. Дверь распахнулась, и проверяющие застыли.
В глубине помещения царил идеальный порядок. «Москвич» был вымыт до блеска, над ним покачивался крепкий брезентовый гамак, а сам товарищ Туземов восседал на верстаке в наглаженном сером пиджаке поверх всё той же брезентовой робы и в неизменной восьмиклинке. Перед ним на чистой ветоши лежали разобранный карбюратор, тарелка со свежими мандаринами и подшивка журнала «Огонёк». Кузьма задумчиво листал иллюстрированные страницы толстым пальцем, аккуратно придерживая уголки, и время от времени поправлял сползающие на нос старые дедушкины очки без стекол, которые Васька предусмотрительно нацепил на него для пущей солидности.
Селиванов благоговейно снял шляпу.
— Вот она, пролетарская интеллигенция, — шёпотом произнёс профорг. — Человек отдыхает от смены, изучает международное положение, занимается самообразованием. Никаких излишеств, всё строго, по-рабочему.
Товарищ Пчелкина подошла ближе и с волнением протянула орангутангу раскрытую ведомость и перьевую ручку:
— Распишитесь, дорогой товарищ Туземов, за доверие коллектива.
Кузьма оторвался от журнала, медленно поднял тяжелый, исполненный вселенской печали взгляд на активистку, затем посмотрел на бумагу. Брать тонкое перо он не стал. Вместо этого зверь глубоко, по-человечески вздохнул, взял со стола половинку мандарина, аккуратно разделил её пополам и одну дольку с истинно джентльменской галантностью протянул обомлевшей Пчелкиной, а вторую молча отправил в рот. После чего орангутанг развернулся к гостям широкой спиной, с легкостью запрыгнул в подвешенный под потолком гамак и натянул овчинный полушубок до самых ушей, давая понять, что приемные часы окончены.
— Скромность, — с трепетом резюмировал Селиванов, пятясь к выходу. — Колоссальная личная скромность. Ни чинов не ищет, ни славы. Подлинный титан труда. Мы не вправе отвлекать такого человека на пустопорожние протоколы.
Комиссия удалилась в полнейшем восторге, оставив вымпел на капоте «Москвича». Васька облегченно выдохнул, запер дверь на тяжелый засов, достал из заначки начатую бутылку и две граненые стопки.
Кузьма высунул рыжую голову из-под тулупа, с интересом прищурился и полез вниз — обмывать очередную победу пролетарского разума над бюрократическим аппаратом.
5.
Идея выставить товарища Туземова на ответственный матч зародилась в заводском комитете физкультуры не от хорошей жизни. Команда соседнего шинного предприятия славилась не столько техничной игрой, сколько сокрушительным напором своих грузчиков, игравших в нападении. Заводской вратарь механического цеха перед игрой слег с радикулитом, и защищать честь коллектива оказалось некому. Вспомнив феноменальный размах рук и хладнокровие «новичка из инструментального», физрук лично умолял Опупейкина уговорить напарника постоять на воротах хотя бы пару таймов.
К субботе на заводском стадионе яблоку негде было упасть. На товарища Туземова натянули мешковатый синий тренировочный костюм с белыми лампасами, а на макушку водрузили всё ту же верную кепку. На широкие лапы надели огромные кожаные рукавицы для сварщиков, в которых орангутанг выглядел исключительно грозно. Заняв позицию между штангами, Кузьма сначала внимательно изучил перекладину, попробовал ее на прочность одной рукой, а затем просто уселся посреди ворот прямо на газон, меланхолично наблюдая за суетой на поле.
Игра началась с яростных атак шинников. На десятой минуте их лучший нападающий, прорвав заводскую оборону, с размаху пробил низом прямо в угол. Трибуны ахнули, но Кузьма даже не встал с земли. Он лишь лениво вытянул невероятно длинную руку в сторону штанги, намертво зафиксировал тяжелый мяч одной ладонью и с легким недоумением посмотрел на запыхавшегося соперника. Спустя мгновение мяч полетел обратно в центр поля — орангутанг бросил его одной кистью с такой силой, что снаряд просвистел над головами полузащитников и приземлился точно у чужой штрафной, начав голевую атаку механического.
К середине второго тайма шинники поняли, что пробить сидевшего в воротах молчаливого гиганта невозможно обычными способами. Мячи, летевшие в девятки, Кузьма снимал, просто приподнимаясь на одной лапе и непринужденно доставая до перекладины, словно срывал спелый плод с верхней ветки. Однако кульминация наступила за пять минут до финального свистка, когда судья назначил в ворота механического цеха спорный одиннадцатиметровый.
Бить вызвался капитан гостей. Он долго и выразительно устанавливал мяч на точку, буравя взглядом невозмутимого «голкипера». Раздался свисток. Нападающий со всей пролетарской яростью приложился по мячу, метя точно под перекладину. Зрители затаили дыхание. Кузьма легко подпрыгнул, поймал летящий со страшной скоростью снаряд обеими руками, опустился на перекладину ворот, повис на ней вниз головой на одних ногах и, не выпуская мяча, вежливо приподнял кепку свободной лапой, приветствуя онемевшие трибуны.
Стадион взорвался овацией. Главный судья от неожиданности уронил свисток, а болельщики шинного завода единодушно признали поражение, заявив, что против такой техники защиты никакой спортивный класс не устоит.
Вечером того же дня победу шумно праздновали во флигеле. Кузьма, сбросив спортивное облачение, восседал на любимом «Москвиче», держа в руках заслуженный приз — огромную хрустальную вазу, до краев наполненную сладкими крымскими персиками, выделенными профкомом за спортивный триумф. Рядом сидел гордый Опупейкин, аккуратно подкручивая усы и рассуждая о том, что при правильном подходе к человеку любая спортивная победа становится закономерным итогом социалистического труда.
6.
Заслуженная футбольная победа принесла неожиданные плоды: вместе с вазой персиков профком выделил двум ударникам сдвоенную путевку на заводскую базу отдыха «Сосновый бор», расположенную в глухих таёжных урманах на берегу чистейшего озера. Васька поначалу сомневался — все-таки вывезти подопечного на природу, подальше от привычного сарая и надежных кирпичных стен, было предприятием рискованным. Но вид уставшего Кузьмы, тоскливо глядевшего сквозь пыльное окно на бетонные заводские заборы, перевесил все опасения.
До места добрались на служебном пазике. Орангутанг, облаченный в парадный парусиновый костюм и широкополую соломенную шляпу, купленную на рынке для конспирации, всю дорогу прилежно сидел на заднем сиденье и безучастно жевал сушки, сходя в глазах заводчан за дальнего неразговорчивого родственника с Севера, тяжело переносящего перемену климата.
База отдыха представляла собой дюжину бревенчатых домиков, раскинувшихся среди вековых сосен. Кузьме здешний простор пришелся по душе с первой же минуты: стоило Опупейкину открыть дверь их номера, как «северный родственник» выскользнул в окно, взлетел по стволу столетней корабельной сосны на самый верх и застыл там, с наслаждением вдыхая смолистый воздух и обозревая лесные дали с видом полноправного хозяина тайги.
Проблемы начались на третий день, когда приятели отправились за черникой. Васька углубился в малинник с эмалированным бидоном, а Кузьма неспешно шествовал следом, методично обдирая спелые ягоды прямо горстями и складывая их себе за щеку. Идиллия нарушилась треском валежника: из густого ельника, привлеченный запахом спелой ягоды, прямо на поляну шумно вывалился настоящий хозяин здешних мест — матерый бурый медведь.
Опупейкин замер, выронив бидон, и мысленно попрощался с премией за текущий квартал. Косолапый, заметив человека, недовольно рыкнул, встал на задние лапы и начал медленно надвигаться, демонстрируя внушительный размах когтистых лап и солидную пасть.
В этот момент из кустов малины не спеша выступил Кузьма. Шляпу он предусмотрительно оставил на пеньке, чтобы не помять, и теперь предстал перед лесным обитателем во всей тропической красе: огромный, могучий, покрытый густой огненно-рыжей шерстью, с невероятно длинными руками, достававшими почти до земли.
Медведь осекся и опустился на четыре лапы. В тайге он видал всякое — лосей, волков, даже трактор «Беларусь», но такое невиданное рыжее чудо света ему попадалось впервые.
Кузьма же, не теряя рабочего спокойствия, подошел к ближайшей сухой березе толщиной с фонарный столб, обхватил ее широкими лапами, крякнул знакомым цеховым басом и без видимых усилий вывернул дерево из земли вместе с корнями. После чего орангутанг аккуратно переломил ствол о колено, как сухую спичку, отбросил обломки в сторону, подошел к опешившему зверю почти вплотную и тяжело, вопросительно посмотрел тому прямо в глаза, слегка нахмурив широкие надбровные дуги.
Тайга замерла. Бурый гигант медленно попятился назад, еще раз окинул взглядом необъятные плечи рыжего пришельца, негромко и виновато свистнул носом, развернулся и с поразительной для своих габаритов прытью скрылся в непролазной чаще, даже не оглянувшись.
Васька медленно подобрал бидон, вытер со лба холодный пот и уважительно покачал головой:
— Да, Кузьма… С таким пролетарским авторитетом тебе не то что медведя — тебя на переговоры в ООН посылать надо. Никаких разногласий, полное взаимопонимание сторон.
Орангутанг подобрал соломенную шляпу, водрузил ее обратно на рыжую макушку и молча протянул Ваське горсть отборных ягод, словно говоря, что трудовой график нарушать не следует ни при каких обстоятельствах.
К вечеру слух о том, что молчаливый напарник Опупейкина разогнал медвежью банду одним только строгим взглядом, облетел всю базу, окончательно укрепив за товарищем Туземовым славу непререкаемого богатыря механического цеха.
7.
Весеннее половодье на реке, протекавшей аккурат позади заводских складских корпусов, началось раньше срока и с невиданной свирепостью. Талые воды, хлынувшие с окрестных сопок, в считанные часы подняли уровень до критической отметки, грозя затопить ангары с готовой продукцией и стратегическим запасом дефицитного сырья. Заводская сирена завыла на рассвете, созывая добровольцев на спасательные работы.
Когда Васька с Кузьмой прибыли к складам, обстановка напоминала фронтовую: вода уже подбиралась к порогам, а мужики из аварийной бригады выбивались из сил, вручную перетаскивая тяжелые мешки с песком для возведения импровизированной дамбы. Дело шло медленно, лопаты вязли в липкой глине, а река прибывала на глазах.
Напарники включились в процесс без лишних согласований. Орангутанг, на сей раз облаченный в списанный прорезиненный плащ-палатку и брезентовые рукавицы, быстро сообразил, в чём состоит основная задача. Вместо того чтобы носить мешки по одному, Кузьма подхватывал сразу по четыре штуки под мышки, перемахивал через затопленные рытвины и с хирургической точностью укладывал их в основание насыпи, утрамбовывая сверху весом своего немалого тела.
Кульминация наступила, когда поток подмыл деревянный настил у главного запасника с дорогостоящими электромоторами. Опорная балка треснула, и вся крыша склада опасно накренилась, угрожая обрушением. Заводские спасатели в панике отпрянули, и лишь Кузьма, оценив обстановку, метнулся внутрь полузатопленного строения. Поднырнув под падающий угол перекрытия, он уперся широкой спиной в стропила, а могучими руками перехватил соседние балки, буквально на себе удерживая многотонную конструкцию.
Пока Опупейкин с бригадиром лихорадочно подводили металлические домкраты и крепили страховочные распорки, зверь стоял недвижимо, лишь натужно посапывая в такт ревущему за стенами потоку. Когда крепления встали намертво и угроза миновала, склад был спасен, а вода пошла на убыль, уставший орангутанг просто выбрался наружу, отряхнул плащ и сел на штабель досок, меланхолично наблюдая за суетой заводского начальства.
История завершилась грандиозным триумфом: дирекция предприятия признала спасение матценностей образцом гражданского подвига. На общем заводском митинге товарищу Туземову в торжественной обстановке была объявлена персональная благодарность, подкрепленная уникальной премией — бессрочным абонементом на получение бананов и ананасов из спецбуфета управления.
8.
После весенних подвигов на складе за верную службу предприятию Ваське выделили вне очереди право на покупку подержанного тяжелого мотоцикла «Урал» с коляской. Техника требовала приложения умелых рук, и напарники немедленно принялись за ее оживление.
В процессе ремонта Кузьма не ограничился ролью подавальщика ключей. Он внимательно наблюдал за тем, как устроено сцепление, как работает рукоятка газа и куда втыкаются передачи. Вскоре зверь уже самостоятельно сидел в седле и осторожно трогал руль, пока Васька крутил гайки. Освоение водительского мастерства проходило по вечерам на пустыре за гаражами: Кузьма с его железным хватом и длинными руками прекрасно управлялся с неповоротливым рулем, хотя первое время и норовил переключать передачи не ногой, а всей нижней пятерней, из-за чего механизм жалобно хрустел. Однако природная смекалка взяла свое — через неделю тяжелая машина под управлением мохнатого водителя уже уверенно выписывала ровные восьмерки, ни разу не заглохнув.
Настоящий фурор эта механизированная бригада произвела на Первомайской демонстрации. Заводская колонна должна была выглядеть образцово-показательно, и руководство поручило передовикам механического цеха возглавить шествие заводчан на колесах.
Утром первого мая мотоцикл сиял свежей краской, на коляске трепетали красные флажки, а из динамика на фаре гремел бодрый марш. Васька, облаченный в парадный костюм с гвоздикой в петлице, с комфортом расположился в люльке в роли знаменосца. За рулем восседал Кузьма. На орангутанге были глухой брезентовый шлем, огромные защитные очки-консервы, наглухо скрывавшие половину физиономии, и длинный кожаный реглан, застегнутый на все пуговицы.
Когда колонна под звуки духового оркестра выехала на главную площадь, трибуна с районным начальством замерла в восхищении. «Урал» двигался идеально прямо, мотор урчал ровно, словно швейцарские часы. Кузьма, одной рукой небрежно придерживая руль, свободной лапой в краге отдавал четкие пролетарские приветствия руководству, слегка наклоняя корпус с важностью бывалого испытателя полигона. Проезжая мимо президиума, орангутанг с безупречной точностью выполнил легкий поворот, посигналил заводским гудком в такт оркестру и сорвал бурю аплодисментов. Начальство единодушно признало выезд механического цеха венцом всего парада, а городская газета поместила на первую полосу фото «водителя-передовика Туземова в защитной амуниции», назвав его образцом рабочей дисциплины и технической выправки.
9.
После оглушительного триумфа на первомайском параде жизнь у напарников пошла совсем на другой лад. Фамилия «Туземов», с легкой руки редактора многотиражки прилипшая к Кузьме, гремела по всему заводскому поселку. Однако слава — штука коварная, особенно когда держится на брезентовом шлеме и плотно застегнутом реглане.
Первая проверка на прочность случилась в середине лета, когда на завод нагрянул инспектор ГАИ — капитан Свистунов, мужик въедливый и до порядка лютый. Прознав, что по поселку рассекает тяжелый «Урал» с подозрительно молчаливым водителем, Свистунов устроил засаду аккурат у проходной.
Когда Васька с Кузьмой, победно урча оппозитным мотором, возвращались со второй смены, перед ними, словно из-под земли, вырос полосатый жезл.
— Заглушить двигатель! Предъявите документы на транспортное средство, товарищ Туземов! — командным басом гаркнул капитан, подходя к мотоциклу.
Васька из люльки похолодел: прав у Кузьмы отродясь не было, если не считать справки о прививках от тропической лихорадки. Но орангутанг не растерялся. Не снимая защитных очков-консервов, он чинно достал из кармана реглана пухлый кусок промасленной наждачной бумаги — единственную «бумагу», которую всегда носил при себе для чистки свечей, — и с невозмутимым видом сунул ее инспектору под нос.
Пока капитан в сумерках близоруко вертел в руках наждачку, пытаясь разобрать номер категории «А», Кузьма деловито полез под сиденье, извлек оттуда огромный гаечный ключ на тридцать два и протянул его милиционеру — с намеком, мол, технику сначала проверь, начальник, люфты замерь, а потом придирайся. Свистунов, опешив от такой технической прямоты и сурового взгляда из-под шлема, только крякнул:
— Ладно, товарищ Туземов. Вижу — водитель бывалый, матчасть бережет. Но корочки в порядок приведите! Свободны!
Кузьма солидно кивнул, врубил передачу, и напарники покатили прочь под разинутый рот постового.
Однако самый эпичный номер механизированная бригада выкинула осенью, во время битвы за урожай. Завод отправили шефствовать в соседний совхоз «Красный лапоть», где на картофельных полях то и дело вязли даже гусеничные трактора.
Председатель совхоза, увидев насквозь чумазого Кузьму в реглане, с ходу принял его за присланного из города глухонемого слесаря-аса:
— Слышь, товарищ дорогой, тут «Беларусь» третий день с выбитым сцеплением стоит, а компрессор на картофелехранилище вовсе заклинило. Спасай, премиальными не обидим!
Пока городские инженеры разводили руками и чертили на земле схемы, Кузьма залез под капот трактора с головой. Обладая феноменальной силой и способностью зависать вниз головой, держась за крышу кабины задними лапами, орангутанг за полчаса выдернул заклинившую муфту сцепления, на которую у трех трактористов с ломами ушел бы день. Более того, обнаружив, что ремень вентилятора лопнул, Кузьма не стал искать новый, а с ловкостью дикого предка скрутил из толстой проволоки идеальную стяжку, натянул ее одним движением плеча и призывно ударил лапой по капоту: «Заводи!»
Трактор взревел и с первой попытки выкатился из грязи. Председатель чуть не прослезился:
— Вот это хватка! Вот это пролетарская кость! Ни перекуров, ни мата, ни требований опохмелиться! Золотой человек ваш Туземов!
В награду за спасение совхозного добра председатель щедро оделил бригаду: Ваське выписали две канистры чистого спирта, а «товарищу Туземову» по специальной ведомости — три мешка антоновских яблок и ящик дефицитной закарпатской сгущенки.
Возвращение домой было триумфальным. Мотоцикл ломился от провизии. Васька в люльке горланил песни, а Кузьма одной лапой вел «Урал» по осенней трассе, а второй с хрустом уплетал яблоко, совершенно позабыв про свои заморские бананы.
Так обезьяна из далекой Туземии окончательно перековалась в ударника советского механического цеха, а гражданин Ленович, глядя в окно на проезжающий дуэт, только зубами скрипел от зависти, вспоминая, как продешевил когда-то, отдав такой бесценный кадр всего за пол-литра.
Свидетельство о публикации №226112201405