Князь
Осень в тот год стояла долгая, мокрая и злая. Дождь шел третий день, не проливной, а мелкий, вязкий, каким осень точит дубовые ворота и людское терпение. Белогородск, большой рубежный город на реке Ольшанке, тонул в сером дыме и грязи: грязь была уже не грязью, а глиной, и она хватала за ноги, как живая. По улицам носило запах мокрой шерсти, дыма, гнилой ботвы; куры жались под навесами; овцы, пригнанные с дальних погостов, блеяли в загонах на рыбном торгу, и их плач сливался с криком ворон.
Город стоял на земляном валу, обложенном дубом. Вал был стар, местами оплыл, и на восточной стороне виднелся шов — светлее остального дерева, — где стену рубили заново после большой войны. Прошло с той войны пять лет, а город все еще не обрел прежнего голоса. Раньше он гудел, как улей, — теперь гудел глухо, с опаской, как человек, у которого порезано горло и который научился говорить вполголоса.
На валу, у Дубовой башни, стоял князь.
Всеславу шел пятьдесят третий год. Он был еще высок и широк в плечах, но плечи эти опали, как осенний луг; седина легла не благообразной луной, а хаотично, пеплом. Лицо у него было длинное, костистое, с глубокими складками ото рта — такими складками не старятся от смеха. Под кожей, под плащом, под всем «Железным Всеславом», каким его еще звали на рубеже, жил недуг, которого он не называл вслух: сердце иногда сжималось в кулак и держало. Тогда князь останавливался, снимал рукавицу и смотрел на небо, будто там, в сером, было написано, сколько ему осталось.
Сейчас сжатие отпустило. Он положил руку на холодное бревно ограждения и глядел на восток, за Ольшанку, где в мокрой хмари лежала степь — плоская, бесконечная, желто-бурая, голая, как ладонь, протянутая в вечном ожидании.
— Чего глядишь туда, княже? — спросил за его спиной ровный, безмолвно-теплый голос.
Голос был безмолвный по сути: Тихон говорить не умел. Он был княжеский лекарь, старше князя на добрых десять лет, сухой, черный, в серой свитке; много лет назад его взяли в плен степняки, а отпустили без языка — слово «отпустили» тут было неточно: язык его остался где-то в степи, и с тех пор Тихон говорил знаками, вздохами и тем особенным молчанием, которое умнее болтовни. Он умел читать по губам, как другие читают по книге, и от этого знали его двое-трое на весь город.
— Мокро, — ответил Всеслав, не оборачиваясь. — Степь мокрую осень любит. И зиму не страшится. А мы страшимся.
Тихон посмотрел туда же. Потом на князя. Потом достал из-за пазухи вощаную дощечку и нацарапал грифелем коротко: «Сердце?»
— Не сердце, — сказал Всеслав. — Душа.
Тихон поднял бровь: у него это выходило красноречивее многих речей. И тут же с вала, из-за Дубовой башни, закричал дозорный, и голос у него сорвался от ненастья:
— Всадники! От Долгого брода! Степные!
Всеслав не вздрогнул. Он только стал старше на одно мгновение — так, что это заметил лишь Тихон.
Посольство было малое, как и обещал хан Темир: четырнадцать всадников, мокрых, степных, в потрепанных кожаных плащах, поверх которых для приличия были наброшены дары — красное полотно на старшем, серебряный пояс на младшем. Выехали они на гостиную площадь шагом, не гордо и не кланяясь, — так ездят люди, которые знают себе цену и цену своим словам. Коней у них было мало, но хороших: степные, мелкие, крепкие, с глазами навыкате.
Старшим послом был Канчий — сухой человек лет пятидесяти с лицом, будто вырезанным из кости, и с вечной, чуть насмешливой складкой у тонкого рта. Младшим — Атай, лет тридцати, черный, зоркий, быстроглазый; он говорил по-русски чисто, почти без акцента, выученный когда-то у русских пленников, и ходил с тем выражением человека, который все видит, все запоминает и ничего не сообщает раньше времени.
Хан Темир слал слово: мир, заключенный три года назад, крепок; хан его подтверждает и подтверждает дань — соболя, красные полотна, серебро на вес; приехал он, Темир, не воевать, а «чтобы рука не разучилась подавать руку».
Такие слова степняки умели говорить. И русские горожане умели их слышать по-разному.
Князь принял послов в теплой светлице, а вечером, по обычаю, лег пир в большой гриднице — не радостный, а тяжелый, должный пир, какого на рубеже зовут «мирным». Пахло жареным, воском, мокрыми плащами у дверей, кислым пивом и медом ставленым. Огни горели высоко, слуги вносили блюда; русская сторона села по правую руку князя, степная — по левую, и между ними лежал длинный стол, как между двумя берегами лежит река.
Сразу было видно, кто в городе хочет мира, а кто — войны.
Боярин Микула, глава городской знати, толстый, крикливый, в собольей шубе нараспашку, с золотою гривной на шее, сидел ближе всех к степнякам и громче всех смеялся. Смех его был как грохот телеги по мостовой: сперва пугает, потом утомляет. Микулу война кормила: он держал конские дворы, ковал у себя железо, снабжал дружину, и в мирный год прибыли его приуменьшались, а подати величались. Он и мирные годы умел назвать годами обиды.
— Слышишь, Канчий? — гремел он поперек стола, тыча в сторону посла жиловатым пальцем. — Мой дед сек твоих на Осколе! А мой отец — на Донце! Русская рука, говорю, помнит дорогу в ваши вежи лучше, чем вы — в наши города!
Канчий медленно жевал. Он ел аккуратно, не проливая, и пил мало — по одному ковшу на три ковша русских. Потом вытер пальцы о хлеб и сказал негромко, но так, что стало слышно всем:
— Умный человек помнит дорогу и туда, и назад, Микула. Дурак помнит только туда.
Русские молодые дружинники захохотали не сразу — сперва они перевели глаза на князя, чтобы знать, можно ли смеяться. Это была худая примета: раньше они смеялись раньше, чем спрашивали.
— Хорош, — одобрительно крикнул Микула. — Язык у вас в степи, вижу, острее сабли!
— Сабля у нас тупая, — ровно отвечал Канчий. — Три года не точили. В точилке нужды нет.
Молодой дружинник Хотен, горячего норову, с рыжей челкой, торчавшей из-под шапки, не выдержал и подал голос:
— А мы поточим!
— Сядь, — тихо сказал воевода Ратибор, сидевший по правую руку князя. Голос у него был негромкий, но в нем, как в колодце, всегда лежала глубина и всегда — лед. Хотен сел.
Ратибору было сорок пять. Он был боевой побратим князя, старший воевода, хозяин всей дружины — и весь он был сделан из непримиренности, как нож из стали. Борода у него с проседью, лицо в старых шрамах, руки — в новых: до самой смерти их уже не отпустит судорога, которой наградили его степные стрелы в прошлом походе. Пять лет назад, в большом разоре, пал его единственный сын Добрыня — семнадцати лет, золотой мальчик, любимец всего города. С тех пор Ратибор носил в себе не горе — глухую ненависть, выцветшую, как старое полотно, но не истлевшую.
Он смотрел на степняков через стол не глазами — раны. И степняки, надо думать, чувствовали: Канчий, Атай и двое старших не ели ничего из тех блюд, что подавал им молодой отрок с той стороны стола, и садились так, чтобы спина была к стене.
Ярополк, единственный выживший сын князя, сидел напротив Канчия — прямо, дыша через силу.
Ему шел пятнадцатый год. Он был красив жестко и резко: высокая белая кожа, темные брови, упрямый рот; в нем было материнское — но мать умерла давно, когда он был грудным, и он об этом не помнил. Отца он любил так, как любят высокую гору: благоговейно, и почти никогда — тепло. Всеслав потерял на большой войне двух старших сыновей: Ростислава и Вячка, и Ярополк вырос в доме, где все носы были повернуты в сторону степи и все разговоры в семье кончались одинаково — молчанием. В городе про княжича говорили: «Огонь молодой». Говорили с любовью. Огонь, впрочем, одинаково освещает и дом, и пожарище.
— Скажи мне, — вдруг обратился Канчий к Ярополку без злобы, как спрашивают у равного, — твой отец, князь, был когда-то первым воином на всем рубеже. Что с ним сделалось?
Гридница притихла. Микула подался вперед, подставляя ухо, и в глазах его весело блеснул огонек.
— Он купил мир, — сказал Ярополк. Голос у него сорвался на самый верх, как бывает в пятнадцать лет. — Соболями. Полотном. Он кланяется степи за то, что степь не жжет наши города. Мои братья легли под степными стрелами, а он платит их убийцам, чтобы убийцы не приходили снова. Вот что с ним сделалось.
Канчий посмотрел на него долго. Потом сказал негромко:
— Твои братья умерли воинами. Это честь. Но честь — это не то, чем сыт город весной.
Он сказал «честь» по-степному, и слово прозвучало как плевок, хотя плевком не было.
Ярополк вскочил.
Стул его отъехал и упал. Рука сама метнулась к поясу, пальцы легли на рукоять ножа, лежащего у него слева, — ножа, подаренного материнским братом, ножа, которым он в прошлом году резал первую добычу. Стол между ним и Канчием был длиной в три локтя; нож, как понял позже сам Ярополк, все равно не достал бы. Но гридница в одно дыхание сделалась другой комнатой: русские встали наполовину, степняки замерли, не вставая, — вставать они не стали бы, они бы просто ждали, и это было страшнее.
— Сядь, — сказал Всеслав.
Он не крикнул. Он сказал это так, как в зимнюю ночь кладут руку на плечо упавшему в прорубь: коротко и с полной властью над ситуацией. Ярополк сел. Нож остался в руке — еще не вынутый, но уже не спрятанный.
— Доложи его, — сказал Всеслав, глядя на сына. — Прежде всех. Нож доложи на стол.
Гридница дышала. Ярополк положил нож на стол медленно, как кладут оружие перед сдачей, и глаза его блестели.
— Ты — мой сын, — сказал Всеслав, и голос его был слышен теперь в каждом углу, в каждой щели. — В моем доме гость не враг. Пока он гость. Кто поднимет железо на гостя моего — тот не сын мой и не дружинник мой, а разбойник, и с ним я разговорюсь отдельно. Канчий — посол хана Темира. Он под моей рукой. Под моей — слышишь? — рукой, а не под твоей. Сядь и пей, или выйди и не возвращайся за этим столом до весны.
— Отец…
— Вон, — сказал Всеслав. — В светлицу. Без ужина. И без ночи у очага.
Это было больше, чем наказание. Это было публично. Ярополк знал, что завтра весь город будет знать: княжич схватился за нож, а князь отчитал его перед степняками, как отчитывают поваренка. Он вышел — весь, до последнего шага, прямой, — и двери за ним закрылись так тихо, что было слышно, как в сенях упала капля с его плаща.
Гридница выдохнула. Микула первым налил ковш и воскликнул что-то добродушное, глупое, восстанавливающее общий покой; степняки ели дальше; Ратибор смотрел в стол, и желваки на его скулах ходили, как под кожей мыши.
Только Тихон, сидевший в дальнем углу за лечебным столиком, глядел не на сына — на отца. И нацарапал потом на своей дощечке, уже в светлице, когда князь, отошедший от стола раньше всех по слабости сердца, сел у жаровни: «Ты убил в нем сегодня что-то».
— Я спас, — вслух ответил Всеслав, хотя лекарь ничего не спрашивал.
Тихон склонил голову. Глаза его сказали: «Мы посмотрим, что спаслось».
В ту ночь Всеслав не спал. Он слушал, как по крыше терема стучит дождь, как внизу, на посольском дворе, покашливают степные кони, как сторожа переговариваются вполголоса на валу. Послов уложили в гостевой полати, что стояла при княжеском дворе, через сени от конюшни: Канчий — в углу у печи, Атай — у окна. Жеребец Соловей, назначенный в дары старшему послу, стоял в княжеской конюшне, в первом стойле, — Канчий перед сном выходил смотреть на него, погладил по шее и сказал конюху, что конь «слишком красив для такого мирного года».
Что было после этого — конюх Прохор потом рассказал так сбивчиво, как рассказывают люди, которые спали.
К полуночи он услыхал шаги. Потом — короткий возглас, будто кто-то споткнулся. Потом — ничего.
А на рассвете, когда серое ненастье только начинало белеть, кричала от конюшни конюхова жена, и весь княжеский двор высыпал на мороз — неглубокий, ноябрьский, — и стоял, не шевелясь, глядя в первое стойло, где лежал старший посол хана Темира. Мертвый. Навзничь, в мокрой соломе. В темной луже под его бритой головой.
Атай стоял над телом молча, и лицо его было лицом человека, который смотрит в яму, вырытую весной для его собственного города.
Кровь на соломе
Всеслав пришел к конюшне в первый час, до общего подъема, когда даже петухи еще пробовали голос на пробу. Он шел медленно, опираясь на Тихона, — так шли тогда старики и раненые, и никто не удивлялся: князь был в годах.
Конюшня пахла конем, теплым навозом, мокрой соломой и чем-то еще — острым, чужим, железным. В пролете между столбами серел рассвет, и в этом сером рассвете лежал Канчий, и лежал он так, как не ложится живой: слишком ровно, слишком правильно, с руками, разметавшимися в стороны.
Всеслав остановился у порога. Внутри у него случилось то, о чем он не говорил никому: сердце сжалось, потемнело в глазах, и он на одно долгое мгновение услышал не дождь, не коней — тишину, огромную, как степь, — и понял, что это тишина его собственной души, которая прощается с ним за пять лет до срока.
— Дай глоток воды, — сказал он ровно.
Тихон влил ему в рот из жестяной фляги горькое, и сжатие отпустило. Князь переступил порог.
Он сделал это так, как делает работу: не отводя глаз, не крестясь и не спеша. Остановился, посмотрел. Посол мертв недолго — тело еще хранит тепло, у смуглой шеи темнеет след: короткое дело, сделанное коротким клинком, сделанное тем, кого посол не боялся. Степень близости убийцы читалась по тому, как лег человек: он не защищался. Он повернулся спиной к тому, кого не ждал.
— Прохор, — сказал Всеслав, не оборачиваясь. — Кто выходил из конюшни после полуночи?
— Никто, княже. Никого я не слышал.
— Никого не слышал или никого не видел?
— Княже… — старик поднял на него глаза, полные смертной обиды: обиды не на князя, на мир. — Я спал. В конюшне я сплю как убитый, я тридцать лет так сплю. Княже, кто это сделал? Это же… это же война теперь. Это же город сожгут.
Последние слова он сказал шепотом, в сторону, как говорят такие вещи: вслух им не положено быть.
Всеслав присел на корточки над соломой. Он не смотрел на посла — он смотрел вокруг. Кровь на соломе была темная, уже студеная; солома вокруг примята в двух местах, недалеко: здесь стоял посол, здесь стоял второй. Тут же, чуть дальше, — переполох копыт: Соловей бился в стойле. Всеслав глядел на примятую солому долго, двигая глаз только, как смотрят в воду, выжидая рыбу.
И увидел.
У самого края, в задохнувшейся соломе, лежало что-то светлое. Князь выгреб его двумя пальцами — тихо, не поднимая шума, — и зажал в ладони.
Это было огниво. Серебряное, дорогой работы, с перекидной дужкой и с чеканным зверем — барсом, оскалившимся в прыжке. Вещь редкая, вещь не для черни и не для степняков: степняки возили свой, роговой и костяной. Такое огниво носили на поясе не все и не везде. Такое огниво ковали в этом городе только одни руки.
Кузьма-серебряник. По заказу воеводы Ратибора. Дар воеводы — тем мужам, кого он называл «моя молодь»: десятникам и лучшим из молодых, каждому в прошлом годе, за Таманский поход, с приговором: «Носи. Это чтобы ты помнил, чей ты».
Всеслав закрыл ладонь и погрел в ней чужое серебро, как погревают виновное. Снаружи дождь кончился, и в промоине неба показалась короткая белая щель. В конюшню вошел Атай — вошел без приглашения, тихо, и Тихон не успел его удержать. Младший посол постоял над старшим, потом опустился на колени, положил руку на его холодную грудь — коротко, по-степному, — и поднялся.
— Князь, — сказал Атай. Голос у него был ровный, и это было страшнее слез. — Мой хан прислал меня за миром. Я увезу домой смерть посла. Ты понимаешь, что весной придет не посольство.
— Понимаю, — сказал Всеслав.
— Что ты сделаешь?
— То, что должен. Подними людей, Атай. И смотри мне в глаза, пока смотришь.
Он велел делать не то, чего ждал Атай, и не то, чего требовал город.
К полудню, при полном сборе двора, Всеслав объявил громко, с порога терема, на всю площадь, чтобы услышали все, от Микулы до последней торговки:
— Посол Канчий разболелся в ночь осенней горячкой. Хворь злая, осенняя, ходит по мокрым стойлам и от конского духа. Больной не встает. Гость наш — двором нашим: посольский двор до выздоровления послов на карантине, никого впустить, никого выпустить, караул — почетный, двойной, с мясом и медом. Ворота городские запираю до простоя хвори: морить не хочу. Кто с товаром — торг через малую калитку при моих сторожах, и — пусть Бог судит — не хитрите.
Город вздохнул, пошумел, перекрестился. Мор — вещь страшная, и запертые на мор ворота были понятны всем; Микула кричал о своих возах, но кричал уже не во весь голос. Степные всадники на посольском дворе приняли слово о болезни с холодным молчанием: они не верили, но и не могли проверить. Коней их и лошадей и их самих окружили «почетом», от которого не уйдешь.
А вечером Всеслав сделал дело, которое потом прославило его у степняков на сто лет.
Он велел сжечь тело Канчия по степному обычаю: на дворе, на дровах, с плащом, с поясом, с полным почетом, и степные всадники пели над огнем свои длинные песни, а Атай стоял с непокрытой головой под дождем, и лицо его было впервые за сутки не каменным. Огонь, поднявшийся над мокрым городом, был виден, наверное, отовсюду.
— Зачем ты это сделал? — спросил Атай позже, когда пепел уже мели.
— Потому что твой посол был гостем, — ответил Всеслав. — Гость мой, даже мертвый, останется гостем. И потому — не спорь со мной сейчас, Атай, — что мертвый больше ничего не скажет ни твоему хану, ни мне. Живые скажут. Вот живых я и буду слушать.
Он сказал это глядя мимо Атая — в темный двор, где стояли русские люди. Атай понял. Атай был умный.
Ночью, когда город, измученный слухами о моровом поветрии, забился в избы и завалился спать, Всеслав снова спустился в конюшню — с Тихоном и с одной свечой.
— Ищи, — сказал он.
Они искали вдвоем, молча, как ищут шершавым: ладонь по соломе, ладонь по столбам, ладонь по сенной насыпи. Тихон нащупал на верхнем столбе, изнутри, куда снаружи не добраться, — свежую зарубку, глубокую, длиной в палец. Потом — вторую, на стойле Соловея, на высоте человеческого плеча. Кто-то стоял тут и держался за дерево. Кто-то ждал здесь, в темноте, долгую ночь — или спрятался здесь заранее, по договору, по слову, за которое потом не отвечают.
— Вещи убийцы остались, — сказал Всеслав. — Люди, которые убивают по уговору, оставляют после себя не следы. Оставляют себя. Он был свой. Свой — это хуже степняка, Тихон. Степняка я бы хоть увидел.
Тихон склонил голову над вощаной доской и нацарапал: «Огниво».
— Огниво, — согласился князь. — Дар воеводы. Носили восемь: воевода и семеро молодых. Проверим, кто из восьми теперь ходит без огнива на поясе.
Он поднялся с корточек. Колени хрустнули. Всеслав стоял в пустой конюшне среди мокрой соломы, и свеча в его руке дрожала уже не от ветра.
— Понимаешь, что это значит? — спросил он тихо. — Если это свой, то волк уже в овчарне. Значит, того, кто ждал тут в темноте, звали не разбойник и не вор. Его звали по имени. Я, наверное, кормил его со своего стола.
Тихон ничего не написал. В такие минуты даже его знаки были лишними.
Третьего дня после похорон, — то есть через сутки, — Всеслав собрал в тереме «медовый стол»: малый пир без пива, только мед и пряники, для старшей дружины, — «по слабости сердца не могу большого», — сказал он, и город решил, что князь совсем дряхл. За стол сели восемнадцать мужей: бояре, десятники, старшие дружинники. Ратибор сел справа от князя, на своем вечном месте. Микула — напротив, шумный, с красным носом. Молодь — внизу стола, у дверей, на лавках без подушек.
Всеслав пил мало. Он говорил о житницах, о зерне на весну, о том, что зима будет длинная, — говорил гладко и пусто, как говорят столпы, на которых держится дом, — и все это время его глаза работали.
Он считал огнива.
На поясах, на правом боку, болталось их шесть: у Ратибора — старое, темное от рук; у десятника Жирослава; у Хотена; у еще троих старших. У одного из восьми — у молодого Горазда, сироты, воспитанника воеводы, семнадцати лет, тихого и узкоплечего, — огнива не было. Пояс Горазда был голый: нож, мешочек, больше ничего.
— А огниво где у тебя, Горазд? — негромко спросил Всеслав через стол, не повышая голоса, как спрашивают о погоде.
Молодой человек поднял на князя глаза — и в этих глазах на одно дыхание показалось то, чего не бывает в глазах у семнадцати лет: черная вода.
— Потерял в походе, княже, — сказал Горазд.
— В походе? — переспросил Всеслав. — В Таманском?
— Так точно, княже.
— Жирослав, — сказал Всеслав, не глядя на десятника, — ты старший его десятка. Ты помнишь, когда он потерял?
Жирослав, прокашлявшись, начал было, запнулся, и Ратибор, поднявшись из-за стола во весь рост, положил обе ладони на скатерть и сказал весело, как умеют говорить только очень злые люди:
— Князь, не пригож ли ты о моем человеке до дна душу выворачивать? Потерял — потерял. У меня в десятке половина железа в земле лежит от походов. Будешь теперь по соломе за огнивами ползать?
— Нет, — сказал Всеслав. — Не буду.
Он поднялся тоже — медленно, опираясь на стол, — и город потом неделю обсуждал, что князь в этот вечер был стар.
— Я не ползаю, Ратибор. Я просто помню. Иди домой, все. Мед кончился.
Шепот в тереме
В тот же вечер, когда в городе зажигались лучины, а над Ольшанкой висел первый стылый туман, у галереи княжеского терема стоял немой Тихон.
Он стоял в тени, в серой свитке, серый сам, как камень, и смотрел вниз, на конюшенный двор, где при свете одной лучины, у стогов сен, говорили двое: воевода Ратибор и княжич Ярополк. Снизу вверх донесение шло плохо — голоса долетали обрывками, — но Тихон читал не звук. Он читал губы, брови, взмахи рук. Тридцать лет молчания научили его читать разговор, как книгу: он не пропускал ни слова.
Ратибор говорил долго. Он держался спокойно, руки — свободно; одна рука у него то и дело ложилась на пояс, туда, где висело старое, темное огниво, и это жест был у него старый, дружинный, отцовский: так он держался рядом с Добрыней, своим погибшим сыном, когда тот был жив.
Ярополк слушал, весь подавшись вперед, сжав челюсти. По лицу его было видно, как внутри него борются два человека: сын и волчонок.
Тихон читал. Читал медленно, безошибочно, и то, что он читал, он складывал в уме в слова, которых писать не хотел, но обязан был.
— …крест я целовал, — шептал внизу Ратибор, и по тени от бровей было видно, что он говорит это с горечью, от которой не отряхнешься, — целовал, будь оно проклято. Уж тридцать лет, как целовал твоему отцу, и руки у меня связаны его крестом, и я за это в ответе перед Богом. А ты — молодой. Ты креста его не целуй. Ты вообще ничего не целуй, пока молод: крест потом сам догонит.
— Что ты хочешь, воевода? — Ярополк шевелил губами хрипло, зло.
— Я хочу, чтобы стыд был смыт до весны. Хан ушел в зимовье, орда разъехалась, за рекой — одни стада и пастухи. Собери нас, пятнадцать мужей, — тихо, через брод, ночью… Отгонишь табун, прижжешь вежи, положишь полсотни их волков — и хан до весны будет думать, кто ему жена, а кто — сосед. Мир покупной — это не мир. Это пауза. Паузу надо наполнять кровью, или она наполнится твоим городом.
— Отец не велит выходить из города.
— Отец, — Ратибор повернул лицо к терему, к свету лучин, и на одно мгновение брови его легли так, что стало видно всю его старость и всю его ненависть, — твой отец отдал степи наш хлеб, наших вдов и нашу гордость, а теперь отдал и тебя. Он сегодня тебя при всех раздел, как пленника. Он бы и вас, братьев твоих, отдал — если бы живы были. Я, Ярополк, сорок лет вдоль и поперек с ним, я его хоронил трижды — в поле, в плену, в болезни. Я имею право говорить тебе: твой отец кончился. Осталась сорочка на его теле, и в этой сорочке сидит страх. Не садись в сорочку, княжич. Ступай в кольчугу.
Ярополк стоял молча. Потом кивнул — один раз, коротко, как кивают враги, договорившиеся о поле.
И пошел к конюшням — не в светлицу к отцу.
Тихон съежился в своей серой свитке. Потом поднялся и пошел наверх — на цыпочках, как ходят по крышам.
Всеслав сидел в светлице над счетной доской: перед ним были разложены россыпи счетных костей, и он считал не серебро — он считал зиму. Сколько зерна, сколько сена, сколько железа на подновление стены, сколько осталось в казне после дани. Он поднимал голову, когда Тихон вошел, и лицо у него было такое, каким бывают лица у людей, которые уже ждут худого и просят только, чтобы худое поскорее.
Тихон положил дощечку на стол.
На доске было нацарапано, ломко и страшно: «Воевода зовет сына в степь. Ночью. Через челнок у Ольшанки. Крест не в тягость молодым. Пятнадцать мужей. Отец кончился — так сказал воевода».
Всеслав прочитал. Потом прочитал еще раз. Потом очень медленно сложил пальцы в горсть и держал их так, пока не прошли руки дрожать.
— Он назвал меня сорочкой, — сказал он наконец.
Тихон кивнул.
— А ты что скажешь, лекарь?
Тихон подумал. Потом взял грифель и нацарапал одно слово: «Сорочка. На тебе. Но человек в сорочке, который держит город, сильнее голого в кольчуге».
Всеслав усмехнулся — впервые за два дня.
— Пиши еще, — сказал он. — Ты у нас теперь большая голова.
— Сын пойдет. Или не пойдет — но поверит воеводе. Стопу мне, — нацарапал Тихон. — Ты понял. Стопу.
— Понял, — сказал Всеслав. — Позови его.
Ярополк пришел не сразу: он шел от конюшен дворами, обходя светлицу стороной, и его привели двое отроков — вежливо, за рукава. В светлице было тепло, пахло воском и сушеными травами; на стене тлела лампада; на столе стояла глотковая вода и остывал ужин, которого княжич не ел со дня пира.
— Сядь, — сказал Всеслав.
Ярополк сел — на самый краешек лавки, готовый встать.
Долго они молчали. Потом отец сказал:
— Воевода зовет тебя в степь. Ночью. Жечь вежи, гнать табун, положить пастухов. Ты пойдешь?
— Ты следишь за мной, — сказал Ярополк не вопросом — приговором. Лицо у него горело. — Слушаешь. Подсматриваешь. Через немого. Ты князь — и ты подслушиваешь собственного сына через немого.
— Я князь, — ответил Всеслав. — Подслушивать мне положено по должности. Таков был мой отец, таков был его отец. А теперь ты ответь: ты пойдешь?
— Да, — сказал Ярополк.
— И положишь пастухов.
— Это степняки! Это не пастухи, это будущие стрелки! Тот, кто завтра положит стрелу в моего горожанина, сегодня доживает свою трусливую жизнь на пастбище!
— Пастух, Ярополк, — тихо сказал Всеслав, — это человек, у которого есть имя. Мать. Ладонь, в которой он держит хлеб. Это не «степняк» — это тот же твоего брата кусок мяса, только с другой стороны реки. Ты хочешь положить человека, чтобы почувствовать себя мужчиной?
— Я хочу смыть позор!
— Чей позор?
— Мой! Наш! Город под данью! Твой!
Всеслав встал. Он не спешил — он поднялся, как поднимаются под весом, — и подошел к окну. За окном, в тумане, тлели городские огни; вон там, за кузницей, — торговые ряды, где торговка Аграфена с тремя детьми торгует сушеными грушами; вон там — мельница; вон там — двор, где живут вдовы минувшей войны, двадцать три двора, Всеслав знал каждый.
— Хочешь — я покажу тебе цену, — сказал он. — Не цену битвы. Цену второй стороны. Иди сюда.
Ярополк не пошел. Всеслав не повторил: он вернулся к столу и, к неудивлению сына, вынул из-под счетных костей вощаную дощечку — не одну, а целую связку, — и начал читать вслух, ровно, как читают бухгалтерию:
— Вдова Офросинья, три сына, двор сгорел в большой войне, сеет на двух загонах. Дальше: Окуна, вдова слуги конюшного, слепа на один глаз. Дальше: Ярошко Попов, сын, десять лет, мать больна, кормится рыбой с Ольшанки, зимой с голоду лает собаками. Дальше: … — он читал, не торопясь, и Ярополк сначала сидел с презрением, потом с неудобством, потом с чем-то, что росло в горле, — и Всеслав дочитал и положил дощечки на стол. — Вот тебе цена. Это не пехота. Это город. Город — это не вал и не терем. Город — это вот эти. И когда ты с пятнадцатью мужами пойдешь ночью жечь вежи, им отвечать не воеводе Ратибору. Им отвечать будет вот это, — он ударил ладонью по дощечкам, — и это сгорит первое. Дети, вдовы, старики. Первое всегда сгорает первое.
— Трусы сгорают первыми, — сказал Ярополк, но голос у него уже был не тот.
— Нет, — сказал Всеслав. — Первыми сгорают те, кого поставили у печки. Воины умирают стоя, я это знаю по себе. А стоят они потому, что за их спиной кто-то сидит у печки. И тот, кто сидит у печки, не вправе быть трусом — ему попросту нельзя. Понимаешь разницу? Стоять легко. Я стоял тридцать лет. Жить стоя — трудно. Вот это — жить стоя, — он снова коснулся дощечек. — Каждый день. В дождь. С чужой ненавистью за пазухой. Твой отец, как ты выразился, «купил мир, как холопа». Не холопа — как должник. Данью я выкупил у смерти четыре тысячи душ. Могу еще раз выкупить. Могу третий раз. Пока во мне есть сердце, я буду платить, и ты будешь меня презирать, и презрение твое я приму, потому что оно дешевле, чем пепел.
— Тогда зачем ты меня учил мечу? — вдруг крикнул Ярополк, и голос у него прорвало по-настоящему, по-мальчишески. — Зачем ты пускал меня в поход на дреговичей? Зачем ты называл меня «Железная кровь», если железо должно ржаветь у очага?! Ты сжал меня в кулак и бросил! Твои братья легли, а ты…
Он задохнулся. То, что он собирался сказать, он не сказал — и оно не было нужно: оно было написано на его лице, большими буквами, всеми ночами за пять лет.
Всеслав долго молчал. Лампада трещала.
— Я научил тебя мечу, — сказал он наконец, — потому что меч — это твой нож для хлеба. Пока не нужен. Дай мне руку.
Ярополк не дал.
— Дай руку, — повторил Всеслав.
Ярополк подал руку — сжатую, горячую, ненавидящую. Отец взял ее не для ласки: он положил ее ладонью вверх на стол и прижал своей ладонью сверху. Рука сына дрожала.
— Чувствуешь? — спросил Всеслав. — Дрожит. Это не страх. Это — погоня. В тебе пятнадцать лет и огонь, и огонь ищет выход, и это правильно. Дай ему выход — в поле, на вахте, на строевом, на медведе, на женщинах, на детях — куда хочешь, только не в чужой дом и не в чужой город. Но помни, когда ты подпоясываешь меч: меч, который ты несешь, не твой. Он чужой — тех, кто за твоей спиной. Возьмут и попросят: «Защити». И если ты не защитишь — тот, кто не защитил, плачет. Я плачу, Ярополк. С того года, как легли братья твои, я плачу внутрями каждую ночь, и никто этого не видит, потому что я князь. Твой отец — не трус. Твой отец — держава. Держава всегда выглядит как трус, потому что она не может себе позволить быть героем. Героем можешь быть ты. Один раз. Красиво. И за тобой останется город в огне.
Ярополк выдернул руку. Он стоял, всхлипывая — не слезами, чем-то средним между слезами и яростью, и это было самое честное, что было в нем.
— Ты купил мир, — повторил он глухо.
— Я выкупил тебе год, — сказал Всеслав. — Один год. В этом году ты стал старше, город оброс хлебом, стена подсохла, у Аграфены родился пятый. Можешь ты сказать, что год этот был напрасным?
— …Нет, — выговорил Ярополк, как вырывают зуб.
— Тогда запомни этот год. И если ты когда-нибудь будешь князем — ты будешь покупать такие годы так же, как я. И тебя будут называть трусом твои собственные дружинники, и ты будешь это слышать каждый день и не сможешь ответить им правду, потому что правда по имени «страх» не произносится в тереме. Вот что такое власть. Не сабля, не печать. Власть — это способность быть ненавидимым за спасение.
Ярополк вышел. Он не хлопнул дверью — он закрыл ее тихо, и от этой тихости у Всеслава заболело хуже, чем от криков.
За дверью, в сенях, Тихон поймал его за рукав и взглянул в лицо — лекарь, который умел читать по губам, прочитал теперь по лицу. И лицо Ярополка, пока было видно, не сумело соврать: там была не ненависть. Там была растерянность человека, у которого под ногами ползла земля.
— Что? — хрипло спросил Ярополк у немого, глупо, потому что немой не отвечает.
Тихон молча показал ему дощечку. На ней было нацарапано: «Твой отец умирает. Сердце. Не заставляй его умирать от тебя тоже».
Ярополк прочитал — и не поверил. И не мог поверить, потому что поверить значило признать, что в этом доме есть вещи, о которых он не знал, и что он, старший из живых, был последним, кому не говорили.
Он пошел прочь, в ночь, к конюшням — не к отцу.
В светлице Всеслав сел у жаровни и позвал Тихона.
— Сколько мне, лекарь? — спросил он без страха, как спрашивают о погоде на завтра.
Тихон написал: «Я не гадаю. Но в этом году не грузи сердце. Никаких битв. Никаких гор».
— Мне предстоит одна гора, — сказал Всеслав. — Она выросла в моей же дружине, в моем же тереме, в моем же сыне. И я ее снесу.
— Как?
— Так, как сносят горы. Не сразу. И не собой, если можно чужими руками. Хотя… — он усмехнулся без веселья. — Хотя гору этого размера чужими руками не сносят.
Он сказал Тихону, что хочет, чтобы тот утром разнес по городу — тихо, по дворам, через торговок, через конюхов, через поповский причт — одну весть. Весть о том, что князь сдался.
Ловушка для волка
Утро четвертого дня было такое, какое бывает перед настоящим холодом: небо низкое, белесое, воздух пахнет снегом, которого еще нет. На площади у терема колол дрова старый дворник, и поленья под его топором отзывались звонко и коротко.
Весть, которую пустил Всеслав, расходилась, как вода в песок, — всюду и не оставляя следов. Сначала она была у конюхов: «Князь, слышал, совсем сдал: казну в бочки закатал». Потом у торговок: «Не казну — серебро: переплавлять велел в слитки, везти будет в дальние города». Потом в поповском причте: «К отцу своему в дальний город едет, таится, потому что стыдно ему». К полудню она стала у заставы за Ольшанкой: «Князь ночью уходит. С печатью. С остатками казны. Город оставляет на своих же — на воеводе».
А для Микулы было послано отдельно, вощаной дощечкой, через тихого человека, слово: «Казна вывозится через речные ворота в третьем часу ночи. Князь тебя обманет. Поди и поймай его там, если умеешь». Микула, читая, покраснел сначала от жадности, потом от страха, потом — от представления, как он, Микула, во главе десяти своих слуг перехватит княжескую казну и станет «спасителем города от беглого князя», — а вечером, когда с речных ворот его повели к князю в светлицу, где его уже ждал тиун Гордей с кнутовищем на коленях, он понял, что был пойман, как пойманные на живца щуки, и плакал, и клялся, и его, к его же счастью, посадили под замок до утра — для его же сохранности, сказал Гордей, и это была правда.
А в тереме тем временем делали мясо.
Мясо было вот какое: посреди большой горницы, у холодного очага, поставили три окованных сундука, а в них — четыре мешка, из которых, по слухам, в которые не заглядывали, торчали слитки серебра. Слышавшие сказали, что слитки. Заглянувшие утром — что обтесанные булыжники, облитые оловом: Всеслав умел и такое. Вдоль стен горницы были разложены для вида дары: соболиные шубы, полотна, красный бархат. Свечей в горнице было мало и все — сальные, тусклые; свет от них не летел дальше трех шагов, и горница изнутри была темна, как колодец.
Верных людей у Всеслава набралось всего одиннадцать, и он выбирал их сам, по одному, как выбирают пальцы для руки: тиун Гордей — сухой, безмолвный, с кнутовищем; отрок Вышата — шестнадцати лет, княжичев бывший сверстник по играм, с фонарем; старый конюший Прохор; четверо сторожей с баграми, взятые из тех, у кого были вдовы и сыновья и кому было что терять; и трое дружинных мужей — не из ратиборовых десятков, а из городских, темных, кого он поднял по ночам и перевидал поодиночке. Ни один из них не знал всей затеи. Каждому было дано одно слово: «Ни крови. Связать. Живыми».
— А если они с саблями? — спросил Гордей.
— То, — сказал Всеслав, — что ты не должен был умирать до меня. Помни это и берегись.
В третьем часу ночи, когда над Ольшанкой стояла такая темнота, что собака не видела своей лаю, у терема появились люди.
Их было девять. Шли они не толпой — вразброд, по одному, со двора на двор, как ходят свои; у дверей собрались уже вместе. Первым — воевода Ратибор: в легкой кольчуге, без плаща, с ключами от терема на поясе, которые он имел право носить двадцать лет. За ним — десятник Жирослав, молодой Хотен, тихий Горазд и еще пятеро, кого Всеслав в этот час мысленно прощал по именам.
Ключ повернулся в замке беззвучно — дверь терема была смазана восемью с самого вечера.
Они вошли в сени. Потом — в горницу. В горнице было темно и пусто, и сундуки стояли посреди горницы, и лучина, которую им налил кто-то заранее, тлела на треножнике в углу.
— Света, — шепнул Жирослав.
— Обойдешься, — прошептал Ратибор. — Бери сундуки. Живо, тихо. Ярополк, свети мне.
Ярополк стоял у дверей с лучиной в руке — и не шел вперед. Он вошел в терем с заговорщиками, потому что Ратибор сказал ему: «Отец твой бежит с казной и печатью, город оставляет на нас; мы должны успеть до его выхода, взять казну и провозгласить тебя, княжичем, и это будет не измена, а спасение». И Ярополк — где-то в глубине, там, где мальчишка еще не выжженный, — знал, что что-то в этих словах криво; но здесь же, у поверхности, жил другой, который сказал себе: «Если отец бежит — то он и правда бежал. Тогда кто я?» — и шел с ними, сжав челюсти, неся лучину, как несут факел на собственную казнь.
Он поднял лучину — и свет пошел на три шага, не больше. В этих трех шагах лежали сундуки. За ними, в темноте, на скамье у холодного очага, сидел кто-то большой и не двигался.
— Кто тут? — сказал Ратибор в темноту.
Никто не ответил.
— Князь? — сказал Ратибор уже не шепотом, и голос его в пустой горнице прозвучал как железо по камню.
В темноте у очага кто-то поднялся. Поднялся медленно, с тяжестью, с хрустом колен — так, как поднимается человек, который никуда не торопится, потому что торопиться уже поздно.
— Я тут, Ратибор, — сказал Всеслав. — С казной. С печатью. И с городом.
Девять человек в темной горнице одновременно поняли одно и то же, и это понимание вышло у каждого по-своему: у одних — холодом по хребту, у одного — горячим приливом к голове. Жирослав, что было сил, свистнул в два пальца — условный знак десятка — и рванул саблю из ножен, и в ту же секунду кто-то из верных людей Всеслава погасил лучину, и горница стала ночная.
Что было дальше, никто потом не смог рассказать связно, и Всеслав запрещал пытаться: это была схватка не людей, а темноты с людьми. Лязгало железо; ревели, кряхтели, бухались о лавки тяжелые тела; летели кнутовища, стлалась рыбацкая сеть, кинутая Гордым с очага; кто-то кричал «на князя!», и на князя никто не успел, потому что на князя сразу легли трое багров — Всеслав стоял у очага, не отходя, и только кричал коротко, в темноту, как в темноту кричат: «Живыми! Живыми, я сказал! Не руби!»
Ярополк стоял у дверей с лучиной. Он не пошел ни туда, ни сюда. Он не мог пойти никуда, потому что внутри него в темноте происходило то же самое, что в горнице: кто-то в нем кричал «беги», кто-то — «помоги отцу», и оба не могли взять верх, потому что оба были им самим.
Схватка кончилась так же быстро, как началась: заговорщиков не было девять — они были девять связанных, лежащих по углам и вдоль стен, стонущих, стынущих, дышащих. Один только Жирослав, вырвавшись, успел добежать до дверей, — но у дверей его встретил отрок Вышата и ударил фонарем в лицо, и Жирослав упал и был связан тем же ремнем, который нес для других.
А воевода Ратибор…
Воевода Ратибор в темноте нашел князя. Он не искал — он шел на голос, как идет волк на вой. В темноте они столкнулись вплотную — старый друг и старый друг, — и Ратибор бросил железо и взял его голыми руками, и они попадали вместе на лавку, и Всеслав, у которого было двадцать лет меньше и тридцать лет больше ума, упер колено воеводе в живот, вывернулся, подмял его — и держал, и не выпускал, и Ратибор не вырывался всерьез, потому что где-то внутри воевода знал: он пошел в этот терем не убивать Всеслава. Он пошел отстранить его. Разница между этими двумя словами была шириной в одну человеческую жизнь, и Ратибор в эту ширину не шагнул.
— Пусть горит, — прошептал он под тяжестью, и это была не просьба — это была поза. — Пусть горит твоя горница, князь. Я все равно успел.
— Ты ничего не успел, — сказал Всеслав. — Ты успел только одного: послушать сына.
И тут кто-то зажег свечу.
Зажег ее отрок Вышата, дрожащими руками, от лучины, уцелевшей на треножнике. Свет разлился на все горницу сразу, как вода.
Свеча высветила девять связанных. У стены — Горазда: он лежал на боку, белый, и глаза его были большие, как у него под лавкой. Свет высветил сундуки — из них, брошенный в возне, выкатился мешок, из мешка выкатился серый булыжник, и он лежал посреди горницы, глупый и серый, как сама измена.
Свет высветил Ярополка у дверей.
И Ратибор, повернув голову на боку, крикнул ему — не прося, приказывая, голосом, который двадцать лет командовал:
— Ярополк! Сын! Режь веревки! Они одолели нас числом! Ты князь! Я — твоя рука!
И Ярополк…
Ярополк стоял у дверей с лучиной, которой давно никто не нуждался, и смотрел на отца. Отец сидел на коленях над воеводой — старый, седой, в распахнутой свитке, с ладонями, стянутыми от усилия, с лицом, которого сын не видел никогда: без власти, без стали, без «Железного» — просто лицо старого человека, у которого под глазами лежали пять лет и два мертвых сына.
— Отец, — сказал Ярополк. Голос сорвался. — Ты же не бежал.
— Я не бежал, — сказал Всеслав, не отводя глаз от Ратибора. — Я бросил мясо. Волк пришел на мясо.
— Я князь? — вдруг спросил Ярополк, и это был самый страшный вопрос, какой он задавал в своей жизни.
— Нет, — сказал Всеслав тихо. — Ты — мой сын. Князем ты станешь, если доживешь и вырастешь. А пока ты тот, кто нес лучину, которой никто не нуждался.
Ярополк уронил лучину. Она погасла на полу с шипением.
И тут Горазд, который лежал у стены, вдруг сказал — сам, без спросу, хрипло, как говорят с хрипотцой в горле:
— Князь. Возьми меня. Не воеводу. Я. Я его убил. Посла.
В горнице стало тихо. Ратибор замер.
— Говори, — сказал Всеслав.
— Я убил посла, — сказал Горазд, и голос у него был ровный и страшный, как у людей, которые прошли через то, после чего ровность — единственная оставшаяся вещь. — Ночью. В конюшне. Князь… — он запнулся на «князь», но продолжил: — Воевода не приказывал. Он так не говорил. Он сказал на дворе: «Стыдно нам жить под данью; крест я целовал, мне нельзя, а ты молодой, тебе не в тягость». Я понял. Я сам понял. Я хотел… — он сглотнул. — Я хотел стать воеводой, как он. Я думал, если сделаю — он увидит.
— Огниво, — сказал Всеслав.
— Мое. Я обронил, когда… он не защищался. Он повернулся спиной. Он меня не боялся, князь. Он же меня не знал. Он повернулся спиной, потому что я был при гостях, при дворе, при тереме. — Горазд зажмурился. — Он умер, не поняв, от кого. Я выпустил его душу за три копейки славы.
Всеслав поднялся с воеводы — медленно, держась за лавку. Он стоял посреди своей горницы среди своих связанных людей, и в тереме, где горела одна свеча, он сказал то, что потом Тихон записал на доске и спрятал, и что через сто лет, может, прочитали бы в летописи, если бы не писали летописи такие люди.
— Ратибор, — сказал Всеслав. — Ты знал, что он пойдет.
— Я знал, — сказал Ратибор с пола. Он не вставал. Он лежал и смотрел в потолок, и лицо у него было каменное, и только в углах рта дрожало. — Я знал, что пойдет. Я знал, что его хватит. Я тридцать лет растил таких, как он, — и таких, как Добрыня. Добрыня бы тоже пошел, — он усмехнулся без веселья, и от этой усмешки у Ярополка похолодело внутри, потому что он увидел: воевода не живет, воевода воюет, даже лежа связанный. — Ты купил мир, Всеслав. Я купил войну. Купим оба — посмотрим, чье куплено дешевле.
— Твое куплено мальчишеской кровью, — сказал Всеслав. — Мое — соболями. Я в расчетах понял раньше тебя.
— Ты ничего не понял. Ты просто стал стар.
— Да, — сказал Всеслав. — Это и есть то, что ты хотел сказать. Я стал стар. И город стал стар вместе со мной, и степь стала старой, и все на этом рубеже стало старым, и потому здесь, у меня, могут жить дети. А молодые, Ратибор, — молодые нужны, чтобы жить было весело. Не чтобы жечь вежи.
Он обернулся к Гордею:
— В подклет. Всех. Двое у дверей, кнутовища наготове, свет всю ночь. С пленными не разговаривать.
Ратибора поднимали под руки — он встал сам, отряхнул колени, как отряхивают после падения с коня, и пошел впереди всех, не оглядываясь. В дверях, проходя мимо Ярополка, он остановился на одно мгновение — Ярополк стоял, прислонясь к косяку, белый, — и сказал тихо:
— Жаль, княжич. Ты бы был хороший. В кольчуге.
— В чем? — спросил Ярополк хрипло.
— В чем угодно, — сказал Ратибор. — Кольчуга тут ни при чем. Просто в тебе не сидит твоя сорочка. — И пошел вниз.
А когда все сошли, Ярополк остался один в горнице с погасшей лучиной, с булыжником на полу и с горящей свечой, и он подошел к отцу — но не знал, что сказать, и потому сказал неправду, единственную неправду, какую сказал в этой истории:
— Я не знал, что так будет.
— Знаю, — сказал Всеслав. — Поэтому ты и жив.
Суд без свидетелей
Каменный подклет под теремом был старый, еще дедовский, с полуциркульными сводами, и летом в нем хранили мед, а зимой — ничего, потому что было холодно. Всеслав приказал вынести бочки и поставить в центре единственный стул и на него ведро с водой — не для пыток: для жажды. Пленников он кормил утром и вечером, и кормил тем же, что ел сам: это было не милосердие, это был счет — мятежников в городе будут судить, но не в городе и не скоро, и до того они должны быть живы.
Судить их было нельзя. Всеслав понял это уже к полудню, сидя в светлице с Гордым над списком.
— Начнем судить — город расколется, — сказал он. — У Ратибора родня в каждом десятке; у Микулы — торговый ряд, который будет кричать, что воеводу «заговорили»; у молодых — матери. Полгорода встанет за них: не за измену, а за своих. А на том берегу, Атай, у которого глаза как у сокола, встанет и скажет хану: «В городе смута». И весной придет не посольство.
— То что делать? — спросил Гордей. Гордей умел задавать короткие вопросы.
— Я не знаю, — сказал честно Всеслав. — В том и беда, что я не знаю. Дать им помереть тихо — под видом чего? Болезни? Немой, Прохор, мои сторожа — все будут знать. Город — маленький. В маленьком городе тайна не живет, она умирает в три дня.
Он пошел вниз сам. Один, без свечи — только с лучиной, потому что темноты боялся не подклетной, а другой.
Подклет встретил его холодом и запахом сырости. На стуле у стены сидел Ратибор — один, остальные спали вдоль стен в тюфяках, какие дали. Воевода не спал. Он сидел прямо, руки на коленях, и смотрел в темноту перед собой, где у него, наверное, было теперь все его будущее, а может, ничего.
— Сел ко мне, старик? — сказал он, не оборачиваясь. Голос у него был ровный.
— Сел, — сказал Всеслав и сел на соседний стул. Между ними было два локтя и тридцать пять лет.
— Ну, суди. Ты же князь. У тебя же должность.
— Я не судить пришел. Я разговаривать.
— Разговаривай.
— Зачем? — спросил Всеслав просто.
Ратибор помолчал. Потом ответил так же просто:
— Потому что не могу я жить под данью, Всеслав. Не могу. Ты можешь — ты видел, как горит город, и стал за печкой. Я тоже видел, как горит. У меня в том пожаре сын остался. Добрыня, — он сказал имя вслух впервые за год, и от этого имени в подклете похолодело, — ты его помнишь? Рыжий такой. Пел. Он лег на Черленом яре, семнадцати лет, лицом в грязь, и степняки над ним… — Ратибор остановился. И не договорил, и не должен был: Всеслав знал. У Ратибора от этого воспоминания ходила судорога по лицу, как по воде. — И теперь мне твой мир? Мне — соболя хану? Мне — «рука не разучилась подавать руку»? Ты знаешь, что они над ним сделали, прежде чем он остыл? Ты знаешь?
— Знаю, — сказал Всеслав тихо.
— Тогда не учи меня жить. Я буду воевать. Я буду воевать, пока во мне живы руки. Городу твоему это не надо? Городу надо, чтоб сыновья его резали степняков, пока степняки резали сыновей? Хорошая математика, князь. Ты ею живешь сорок лет, и каждый год у тебя за спиной двенадцать гробов, и ты называешь это «беречь людей».
— А ты чем называешь то, что делал? — спросил Всеслав. — Ты ночью убил посла, который пришел за миром. Ты связал его спину. Ты послал на это Горазда — сироту, которого сам поднял. Ты втерся в мой терем с девятью мужами за казной и печатью. Ты кричал моему сыну: «режь веревки, ты князь». Скажи мне имя того дела, которое ты делал. Одно слово. Не «война». Одно.
Ратибор молчал долго. В темноте было слышно, как у него тяжело, ровно дышит грудь.
— Власть, — сказал он наконец.
— Вот, — сказал Всеслав. — Это первое честное слово за четыре дня. Власть. Ты хотел не воевать со степью, Ратибор. Ты хотел править городом. Я просто оказался на дороге, и я оказался стар.
— И оказался трус, — сказал Ратибор, но уже без огня: это было не обвинение, а привычка.
— Я трус, — согласился Всеслав. — Согласен. Вся моя политика — это трусость: я боюсь, что сгорят вдовы. Я боюсь, что ляжет молодежь. Я боюсь, что после нас останется пепелище и разведенные семьи. Ты боишься другого: ты боишься, что не будет войны, а без войны тебе нечем дышать. Кто из нас страшнее, Ратибор?
— Я, — сказал Ратибор, и в голосе его вдруг прозвучало что-то новое, тонкое, как трещина в стене. — Я страшнее. Я это знаю с того года, как Добрыню привезли.
— Тогда зачем ты полез с девятью в терем? — тихо спросил Всеслав. — Ты же умный, Ратибор. Ты же умнее многих, ты помнишь, как мы молодыми в одиночку встали против семерых под Ольшанкой, и ты тогда сказал: «побеждает не храбрый, а тот, у кого есть план». Где твой план? Хан бы весной все равно пришел?
— Хан бы пришел.
— Откуда ты знаешь?
— Откуда ты знаешь, что не пришел бы?!
— Я не знаю, — сказал честно Всеслав. — Я никогда не знаю. В этом вся моя должность. Я живу в том, чего не знаю, и держу город на «авось». Тридцать лет. И за эти тридцать лет город не сгорел ни разу. Может, потому и не сгорел, что я не знал.
Ратибор отвернулся к стене. Плечи его, такие тяжелые, такие надежные всегда, опали, как опали плечи Всеслава в позапрошлом году. Двое старых мужей сидели в холодном подклете, и между ними не было ни князя, ни воеводы, ни победителя, ни осужденного — были два старика, у каждого из которых умерло по сыну, и один из них решил, что его сына можно обменять на войну, а другой — что нельзя, и оба они были правы, и оба были виноваты, и от этого разговора не было ни выгоды, ни исхода, кроме одного.
— Что со мной будет? — спросил Ратибор.
Всеслав молчал. Потом сказал:
— Я знаю три дороги. Первая: суд. Открытый, при городе. Ты крикнешь с эшафота, что измены нет, что князь устал, что мир — позор, — и полгорода закричит с тобой, и я начну править городом, который не со мной, а на той весне степь сожжет нас всех. Я тебя за это не виню: ты умирающий лев, ты умираешь красиво, это твои права.
— Вторая?
— Вторая: тихо. Здесь, внизу, сегодня, без суда и без имени. Как бывает с больными сердцами.
Ратибор кивнул, как кивают на правду, которую уже примеряли.
— Третья?
— Третья: ты уйдешь. Город скажет, что воевода погиб. Скажет так: ночью в старой столпнице у житниц случился огонь, и воевода с мужами полез тушить, и верх башни упал, и они остались под ним. Мы похороним их в закрытых гробах — город заплачет, воевода останется героем, дружина будет носить твое имя, степь не узнает ничего, и весной придет посольство, а не войско. А ты с людьми уйдешь этой же ночью через северные ворота, пешие, без железа, в двух милях от города — там тебя встретят и поведут за Волок, в Поречский монастырь. Там монастырь черный, холодный, там два брата и огород. Ты будешь копать землю, Ратибор, и жить. До самой смерти. Если хоть один из вас девяти покажется южнее болот — я не смогу тебя спасти, и тебя найдут не мои сторожа, а другие. Это не угроза. Это то, что будет.
В подклете долго было тихо. Сверху, через земляной пол, доносился приглушенный гул вечернего города: ржали кони, кричали дети, кто-то колол дрова, и этот гул был живым, теплым, обыкновенным — тем самым, за который, наверное, все они и дрались всю жизнь, каждый по-своему.
— Ты меня убиваешь, — сказал Ратибор наконец.
— Нет, — сказал Всеслав. — Я тебя хороню. Это другое. Убивают один раз. Хоронят живого — всю жизнь.
— И это ты называешь пощадой?
— Это я называю должностью, — сказал Всеслав. — Пощадить тебя при свидетелях я не могу. Убить тебя при свидетелях город не переживет. Остается одно: сделать так, чтобы тебя не стало для города, но осталось для Бога. Ратибор, — и голос у него дрогнул впервые за всю эту ночь, один раз, коротко, как дергается дверь на сквозняке, — я не хочу, чтобы ты умер. Ни здесь, ни там, ни в болоте. Ты — половина моей жизни. Я хотел бы, чтобы мы умерли в один день, в поле, на вахте, семидесяти лет. Я не хочу ничего другого. Но у меня город, у меня четыре тысячи душ, у меня сын, который пойдет за тобой в огонь, если ты крикнешь. И я выбираю не между тобой и войной. Я выбираю между твоей смертью и твоим огородом.
Ратибор молчал долго. Потом сказал:
— Дай мне слово, что молодых не тронут ни словом, ни делом. Что Горазд…
— Горазда я не отпущу, — сказал Всеслав.
— Он пойдет со мной за Волок.
— Он пойдет со мной к хану.
В подклете стало очень тихо. Ратибор поднялся — медленно, всем своим весом, как поднимаются раненые медведи, — и всмотрелся в темноту, где сидел князь.
— Ты не сможешь.
— Смогу.
— Он русский, Всеслав. Русская кость, русская кровь. Креста на нем нет, клятвы нет — есть мальчишеская глупость и мое, мое слово в его ушах. Ты его отдашь степнякам — они его положат, а городу скажут: разбойник. И город поверит?
— Город поверит всему, — сказал Всеслав, — чему я прикажу поверить. В этом и есть вся моя должность, которую ты ненавидишь. Горазд взял чужую жизнь за три копейки славы. Теперь он отдаст свою — за четыре тысячи. И это будет первое в его жизни настоящее дело. Я дам ему умереть не разбойником. Я дам ему умереть человеком, который своим делом закрыл свой город. Разве не этого он хотел — умереть славным?
— Он хотел славы, не смерти.
— Он хотел того, чего хотим мы все, — сказал Всеслав. — Отличить себя от остальных. Он отличился. Ратибор, — и голос у него стал жестким, прежним, «Железным», — ты живи. Это моя месть. Ты будешь жить в черном монастыре за болотами, копать огород, и каждый день, вставая, ты будешь знать, что твой город стоит, твой князь стоит, твой второй сын, Горазд, заплатил за твою ошибку, а твой первый, Добрыня, простил тебя или нет — это уже не ко мне вопрос. Это твоя плата за то, что ты сорок лет называл меня трусом. Я, Ратибор, не называл тебя ничем. Я просто сорок лет держал за тобой дверь.
В темноте слышно было, как Ратибор дышит. Потом — как он вдруг опускается коленями на каменный пол. Не по уставу, не по страху — по-другому, как опускаются, когда внутри что-то наконец сломалось и не держит больше.
— Я хочу крестное целование, — сказал он глухо. — На всей девятке. На мне и на всех. Что не вернемся. Что молчим. Что за Волоком и до гроба.
— Дам, — сказал Всеслав. — Утром, при Евангелии.
И, вставая, Ратибор сказал еще, уже в спину князю, тихо, как говорят в темноте:
— Всеслав. Ты выиграл.
— Я не выиграл, — сказал Всеслав из дверей. — Я платил. Ты никогда не отличал этих двух слов. Это и была вся наша беда.
Той же ночью — в третьем часу — совершилось то, чего город потом не забывал лет двадцать.
В старой столпнице у житниц, на сеновале, где лежал старый хлам, деготь, смоленые бочки, сгорело все: пламя поднялось по сухому дереву быстро, с гулом, и осветило полгорода красным, и люди выбегали на улицы в одних рубахах, с коромыслами и ушатами, и кричали, и цепь за цепью шла к башне, и верх столпницы с треском рухнул внутрь, подняв сноп искр. Тушить били вдвоем — и спасли житницы, и спасли соседние дворы, и, когда утром пересчитались, не хватало девяти: воеводы Ратибора, десятника Жирослава, Хотена, и шестерых, кто был с ними, — те, как говорил город, «полезли в огонь за общим добром». Хоронили их через день, в закрытых гробах, — потому что, как объяснил поп, «от огня не узнать», — и плакал весь город, и Микула плакал громче всех, с платком в руке, потому что Микула, выпущенный наутро из-под замка с одним словом «молчи», плакал теперь так, как плачут люди, которых пощадили против их заслуг. Степные всадники на посольском дворе, глядя на пожар с ограды, переговаривались меж собой коротко и согласно: «Город держится. Князь держит». Атай не переговаривался. Атай смотрел.
Их вывели из города раньше, чем занялась столпница: в четвертом часу ночи, пеших, без железа, в тряпьях, через северные калитки, в двух милях от города, где их ждали на мокрой дороге два возка и пустая повозка; повели за Волок, в сторону болот. Ратибор шел впереди. На прощание он не сказал ничего: только на развилке обернулся на зарево — красное, далекое, над своим городом — и постоял так долго, что конвойный тронул его за рукав.
А Горазда не повели ни туда, ни в подклет. Горазда увели в сторону южной, степной, — и Ярополк, который видел это из окна и который просил отца всю эту ночь, стоя на коленях, «не отдавай, отец, я пойду вместо», — Ярополк не добился ничего. Отец слушал его молча, потом поднял с пола его же лучину, отдал ему в руки и сказал:
— Не падай.
Цена тишины
На рассвете пятого дня пошел первый снег.
Он шел не зимний, а осенний, влажный, редкий: крупные хлопья, летящие под ветром, таявшие на плащах, ложившиеся на грязь, на крыши, на хмурую воду Ольшанки, на кучи рыжей листвы у частокола. Город, обмытый этим снегом, вдруг стал новым: белые крыши, черные стены, тишина, в которой слышно, как в двух дворах плачут младенцы и где-то далеко скрипит колодезный журавль.
Выезд был малый: Всеслав, Гордей, отрок Вышата, Тихон на второй лошади — и Ярополк, которого князь после долгого молчания взял с собой, сказав одно: «Поедешь. И молчи, пока я не скажу говорить». С ними — Атай, молчаливый, в мокрой степной шапке. За ними — два возка с откупом: соболиные шубы, красные полотна, серебро в кувшинах, воск; и третья повозка, накрытая рогожей, в которой ехал Горазд — в рваной степной одежде, в мокрых лаптях, с бритой головой, с разбитыми в кровь (это Тихон сделал, и Ярополк знал, и смотрел в сторону) ладонями, связанный, с повязкой на глазах.
Дорога шла на юг, за Ольшанку, через Долгий брод, потом — степью, к Долгому кургану, где у большой дороги стояла ставка хана: полтора десятка кибиток, дым, конские косяки на подножном корму, темные вешки, вбитые в снег уже по кругу.
Хан Темир встретил его на своей кошме, перед шатром, — в полдень, при редком снеге, при ветре. Хану шел сорок первый год: он был подвижный, невысокий, с узким лицом и глазами, которые не моргали. Из всех людей, которых знал Всеслав, у Темира было самое спокойное лицо — такое спокойствие бывает у очень глубоких вод.
— Князь, — сказал Темир по-русски, медленно и точно, как человек, который редко говорит на чужом языке и потому не тратит слов. — Ты приехал.
— Я приехал, — сказал Всеслав и спешился, и Ярополк видел, как это далось отцу: он сполз с коня, как сползают с горы, и секунду стоял, переводя дыхание, — и лицо у него в эту секунду было белое.
— Твой посол умер в моем городе, — сказал Всеслав. — Не от моей руки. Не от руки моего города. Его убил разбойник — беглый нукер из твоих же отступников, скрывавшийся у нас в лесах с прошлого года. Мы его поймали. Он здесь.
Он махнул рукой, и повозку подогнали, и рогожу сняли, и Горазда вывели на снег. Степные всадники, стоявшие кругом, загудели. Атай подал хану слова Всеслава на своем языке, коротко.
Темир сошел с кошмы. Он подошел к Горазду вплотную — так, что между ними осталось меньше шага, — и долго смотрел ему в лицо. И Горазд, надо отдать ему должное, смотрел в ответ, не отводя глаз, и Ярополк видел, как у него дрожат губы, но глаз он не отвел.
— Разбойник, — сказал хан. — Нукер.
— Разбойник, — сказал Всеслав.
— Он говорит по-русски.
— Его родная речь — наша, — сказал Всеслав ровно. — Он отродье беглых, живших у нас в лесах два поколения. Такие в степи не живут — в степи их берут за горло. Вот и он жил у нас и разбоем брал. Убил твоего посла за то, что посол был богат. Серебро его не нашлось — но было это, — и Всеслав вынул из-за пазухи серебряное огниво, завернутое в полотно, и положил на ладонь, раскрытую к хану, — и это было его, огниво, Канчиево? Нет: оно лежало у него в соломе, где он убил.
Темир взял огниво. Поглядел. Барс, оскаленный в прыжке, лежал в его узкой ладони, и снег садился на это серебро и таял.
— Работы вашей, — сказал хан. — Городовой.
— Работы моей земли, — сказал Всеслав. — Разбойник мог украсть у кого угодно.
Хан кивнул — не как соглашаются, а как откладывают. Потом он обернулся к Атаю, что-то сказал ему на своем языке, коротко, и Атай что-то ответил, тоже коротко, и они говорили полминуты, и Ярополк, который знал на слух дюжину степных слов, не понял ни единого, — и от этого у него внутри стало холоднее, чем от снега.
Потом хан повернулся и сказал по-русски, медленно:
— Мой посол был стар. Он был умный. Он был мне как отец. — Он помолчал. — Откуп будет?
— Откуп будет, — сказал Всеслав, и возки подогнали, и полотна, и соболя, и кувшины сняли на снег, и степняки пересчитывали их под брезгующим ветром, и снег все шел.
— И клятва, — сказал хан.
— Клятва, — сказал Всеслав.
Клялись они двое: хан — по-степному, на поднятой сабле, на своей земле, на своих предках, — что этой зимой и весной и летом не придет к Белогородску ни одна стрела; Всеслав — с непокрытой головой, на Евангелии, которое держал перед ним степной мулла-писарь, — что ни Русь, ни его город не тронут орду. Потом хан сказал три слова, которые Атай перевел: «Слово держи оба».
А потом, когда все разошлись к возам, хан Темир вдруг подошел к Всеславу вплотную — так же, как подходил к Горазду, — и сказал тихо, только для него, по-русски, выговаривая каждое слово, как выговаривают трудное:
— Князь. В твоем городе холодно.
— Холодно, — согласился Всеслав.
— Холодно бывает там, где держат много огня, — сказал Темир. — Держи тепло.
— Тепло, — сказал Всеслав, — держу.
Хан посмотрел ему в глаза — и то, что было в его взгляде, нельзя было назвать ни верой, ни неверьем: это было знание, спрятанное в глубину, как монету в колодец. Он знал. Он знал все — и не спросил. Потому что хану, который знает, что соседний князь держит свой город в руках, выгодно не знать того, что случилось в этом городе в ноябре.
— Твой сын? — спросил он, кивнув на Ярополка, который стоял в снегу в двух шагах, прямой, мокрый, с распахнутым ртом.
— Мой сын, — сказал Всеслав.
— Хороший, — сказал хан. — Горячий.
— Горячий, — согласился Всеслав. — Он остынет.
— Не надо, — сказал хан неожиданно. — Горячие держат рубеж. Тебе повезло, что он горячий. Мне повезет, если он не пожжет моего.
Он ушел к своим, легкой, быстрой походкой, оставив на снегу редкие, глубокие следы. Степные всадники увели Горазда — тихо, без крика, без злобы, как уводят вещь; и Ярополк смотрел ему вслед, пока тот не стал точкой среди точек своих коней, и у него в горле стояло все то, что он хотел бы сказать ему в подклете и не сказал. Горазд не обернулся. В степь он ушел как уходит тот, кто знает, куда идет, и не спорит с дорогой.
Обратно выезжали уже в сумерках. Снег пошел гуще, настоящий, зимний, без ветра, крупными хлопьями, и дорога белела на глазах, и степь с двух сторон дороги сделалась тихой, большой и белой, как начало мира.
Всеслав ехал молча.
Он ехал молча и прямо, и Ярополк, ехавший рядом, все время поглядывал на него боком — и не видел ничего особенного, кроме того, что отец не говорил. Отец не говорил, и это было само по себе нормально: отец был человек немногословный. Но у молчания его был сегодня другой звук — не властный, а тяжелый, как у большого камня, который тащат.
— Отец, — сказал Ярополк наконец. — Ты же знал. Ты же знал, что хан поймет.
— Знал, — сказал Всеслав.
— И отдал?
— Отдал, — сказал Всеслав. — Я не мог не отдать.
— Почему? Почему нельзя было… — Ярополк замолчал. — Почему нельзя было спрятать его? Навсегда? Он же мальчишка. Он же хотел, как…
— Как Ратибор хотел, — сказал Всеслав. — Все хотели, как Ратибор хотел. Ратибор — копает огород. Горазд — … — он не договорил и посмотрел на дорогу. — Ярополк, я расскажу тебе то, чего не рассказывают сыновьям. Слушай. Это последний раз, когда я тебе это говорю, потому что больше в этой жизни я не буду главным.
Он говорил, не оборачиваясь, глядя сквозь снег на дорогу:
— Я не отдал его за хана. Я отдал его за город. Понимаешь разницу? Хану нужен был не разбойник — хану нужна была причина, по которой он может уйти на зимовку, не потеряв лица перед своей ордой. Разбойник — это причина. Я купил его. Купил серебром и мальчишеской жизнью. И перед Богом мне за это будет спрошено строже, чем за всякую битву. Я знаю это. Я не скрываю этого. Я беру этот грех на себя — на одну свою душу, а не на душу города. Это то, что делает князь, когда князь настоящий. Он берет грех на одного и спасает четырех тысяч. И никогда — наоборот.
— А если наоборот? — тихо спросил Ярополк.
— Тогда город сгорает, — сказал Всеслав. — Дети Аграфены, вдовы Офросиньи, мельница, рыбный торг, колодцы, все. Понимаешь, что такое настоящий разврат? Не в том, кто кого убил ночью в конюшне. Настоящий разврат — это когда правитель ставит свою чистую душу выше четырех тысяч грязных живых. Я — грязный, Ярополк. Я всю жизнь грязный. Я покупал, менял, врал, приказывал, отпускал и закапывал. И при этом мой город стоит, и в нем в этом году, слышишь, в этом году, родилось больше детей, чем в том, когда я был честным. Это и есть цена тишины, которую ты будешь платить, если доживешь до княжения. Не плащом. Не саблей. Платишь собой — тем, что внутри, — и никто никогда не увидит, что ты заплатил, потому что платить надо незаметно, иначе это уже не плата, а торговля.
Ярополк молчал. Он ехал рядом, мокрый, растерянный, и внутри него переворачивалось то, что он слушал, — и не умещалось, потому что он был еще слишком молод, чтобы вместить все сразу; но одно он уже понял и уже не разучится:
— Отец, — сказал он. — Я тебя называл…
— Ты меня называл трусом, — сказал Всеслав ровно. — Ты называл меня трусом при людях, и я это слышал, и это было правильно. Я должен был быть назван трусом при людях, потому что иначе город не поверил бы, что мир куплен по слабости, а не по разуму. Не проси у меня прощения за это, Ярополк. Я прошу тебя об одном: запомни, как это выглядит со стороны. Запомни мое лицо сегодня, когда ты будешь сам сидеть в тереме и какой-нибудь молодой с горящими глазами будет кричать тебе, что ты стар и продаешь честь. Ты будешь стар. Ты будешь продавать. И ты будешь держать город. Это и есть то, что тебе я передаю. Не плащ. Это.
— А плащ? — хрипло спросил Ярополк.
— Плащ потом, — сказал Всеслав.
Он вдруг осекся. Ярополк поглядел на него — и увидел, как лицо отца белело под снегом, как он наезжал грудью на луку седла, как рука его, держащая повод, стала вдруг чужой, висящей.
— Отец!
— Ничего, — сказал Всеслав. — Проехать бы…
Он не проехал. Он не мог проехать: сердце его, которое тридцать лет тащило на себе город, второпях, без доклада, без сбора, сжалось в последний раз — и не отпустило. Всеслав повалился с седла в сугроб на обочине — мягко, как падают усталые, — и Ярополк был под ним раньше, чем успел закричать, и Гордей слезал с коня, и Тихон бежал через снег, и снег шел, большой, тихий, зимний, и в белой степи не было ни звука, кроме дыхания старого человека.
— Тихона! — кричал Ярополк. — Тихона сюда!
Тихон упал на колени, приложил ухо, потом руки; сделал то, что умел; сделал все, что умел. Потом поднял голову и покачал ею — один раз, коротко, как кивают враги, договорившиеся о поле.
Всеслав еще дышал. Дыхание было редкое, длинное, как у спящего. Он не мог поднять головы, но глаза его были открыты и глядели вверх, в снег, который падал ему на лицо и таял.
— Отец, — сказал Ярополк. Он держал его голову на своих коленях, и колени его были в снегу, и он не замечал. — Отец, я здесь.
— Я вижу, — сказал Всеслав. Голос был тихий, ровный, без боли — как у людей, которым уже не больно. — Хороший у тебя голос, Ярополк. В нем теперь… будет город.
— Отче…
— Молчи. Слушай. У меня мало… — он набрал воздуха; Ярополк наклонился ниже. — Ты спрашивал, зачем я учил тебя мечу. Зачем пускал в походы. Потому что без этого в тебе не было бы того, чем ты будешь держать рубеж. И потому что я знал, что мне мало лет. Я знал это пять лет, Ярополк. С того года. Я тянул не для себя. Я тянул до твоего пятнадцати. Дотянул. Теперь слушай последнее, и это последнее — не про дань и не про степь. Настоящая сила правителя, Ярополк… — он перевел дыхание; снежинка упала ему в уголок глаза и не растаяла; — настоящая сила правителя — это готовность принять ненависть. Всю. От своих. От сына. От дружины. От города. Принять и не ответить, потому что отвечать некому: ты один на верху, и под тобой все живые. И если ты однажды утром проснешься и поймешь, что тебя ненавидят все, кого ты кормишь, — значит, ты делаешь все правильно. Значит, город стоит. Не бойся ненависти. Бойся любви. Любви ищут те, кто хочет, чтобы их любили, а не тех, кто хочет, чтобы жили.
— Отче, я не смогу…
— Сможешь, — сказал Всеслав. Он попробовал улыбнуться; получилась у него кривая, родная, отцовская усмешка, и Ярополк заплакал, увидев ее, — впервые за пять лет, вслух, по-мальчишески. — Ты будешь уметь. Я тебя сделал. Из всего, что было во мне — железного, злого, трусливого, старого, — я тебя сделал. Возьми.
Рука его, лежащая на снегу, шевельнулась. Ярополк взял ее — руку старую, тяжелую, железную, с шрамами от тридцати лет рубежа — и вслушивался.
— Плащ сними, — сказал Всеслав. — Носи. Он тяжелый. Ты не согреешься в нем сразу. Года через три согреешься. Ратибора не суди. Горазда поминай. Тихона держи при себе, он молчит умнее тебя. Микулу корми, он глупый, но город его любит. Атай… Атай передай, что я сказал хану одно и то же дважды. И… — дыхание сорвалось; он замолчал, а потом сказал уже не приказом, а так, как говорят в последний раз, тихо, только для одного: — Ярополк. Я тебя люблю. Всю жизнь любил. Каждый день. Даже когда отчитывал при всех. Особенно тогда.
— И я, — сказал Ярополк. — Отче. Отец.
Всеслав больше не говорил. Он лежал в снегу в степи, на руках у сына, и лицо его было спокойное, и дыхание делалось реже, длиннее, тише, как отходит вода от берега. Снег падал, большой и белый, и в снегу не было видно ни земли, ни дороги, ни границы между степью и небом — было одно большое белое, в котором тихо умирал старый человек, державший на себе четыре тысячи душ тридцать лет.
Дыхания не стало перед самой темнотой. Ярополк понял это не сразу — он понял это потом, когда Тихон положил руку ему на плечо, и рука эта была легче, чем должна быть рука живого человека.
Хоронили его на третий день, при большом стечении, в соборной церкви, а потом — в каменной гробнице у городской стены, лицом на степь. Плакал весь город. Степь прислала на похороны десять всадников с черными лентами на копьях — таких не присылали русским князьям со времен дедов; Атай привез слово хана Темира, короткое, по-русски: «Он держал слово. Я буду держать свое».
Ярополк стал князем в пятнадцать лет.
Он правил долго — дольше, чем все ожидали от огня. Он покупал мир данью так же, как отец, и так же, как отец, слушал, как его называли трусом, — и так же молчал. Каждый день утром, пока стояли морозы, он выходил на вал, на Дубовую башню, и стоял там, глядя на восток, где за рекой лежала белая степь; и держал на поясе отцово старое огниво — темное, с перекидной дужкой, с чеканным зверем, оскаленным в прыжке. Весной, когда пришли степные купцы с овцами и войлоком, а войска не пришло, он стоял на валу дольше обычного. Потом сказал Гордею, не оборачиваясь:
— Видишь? Он говорил: каждый год покупать. Будем покупать.
И Тихон, который стоял позади с вощаной дощечкой, нацарапал на ней для себя, в последний раз, три слова, которые не показал никому никогда: «Город стоит. Мир.»
А в тереме, в большой горнице, где стоял когда-то стул у холодного очага и где темной ночью горела одна свеча, висел на гвозде княжеский плащ — старый, тяжелый, черный, с собольей опушкой. Ярополк не носил его. Он не согревался в нем — и не должен был: он знал теперь, как согревают такие плащи. Их носят.
Конец.
Свидетельство о публикации №226112201524