Громов человек невидимка
Павел Фомин
Часть первая
Глава первая. Комната
Здравствуйте, Аннушка.
Обещал написать — пишу. Вы позволили, а я слово держу, хотя, признаться, это уже третья попытка. Первые две ушли в печку. В первой было слишком много про погоду, во второй — слишком мало про всё остальное.
Где я и чем занят, писать не стану. Вы человек военный, сами понимаете. Скажу только, что жив, здоров, сыт, сплю иногда даже по шесть часов, чем сильно удивил бы своё бывшее начальство.
Чай пью по-прежнему без сахара. Вы теперь знаете почему.
Прошу Вас, простите мне мой почерк и мой слог. Я по профессии человек, который задаёт вопросы, а не тот, кто складно пишет.
Аннушка. Я не умею этого говорить и, наверное, скажу не так. Но мне не хотелось бы терять с Вами связь. После Киева я часто ловлю себя на том, что рассказываю Вам про прожитый день. Мысленно. Вы бы, наверное, смеялись.
Если Вам некогда отвечать — я пойму. У Вас там работа поважнее моих писем. Но если найдёте минуту — я буду ждать.
Берегите себя. Пожалуйста. Это не пожелание, а просьба.
Ваш А. Громов.
Он перечитал последнюю строку.
Слово «Ваш» показалось ему вдруг слишком большим. Самоуверенным. Как будто он заранее присвоил себе то, чего ему никто не давал.
Громов зачеркнул его.
Посидел над листом. Посмотрел на зачёркнутое слово так, как смотрят на человека, которого только что незаслуженно обидели.
И написал рядом ещё раз: «Ваш».
Так и оставил. Пусть видит оба.
Он сложил письмо треугольником и долго не отпускал его из пальцев.
* * *
Комната, в которую вошёл Громов, не принадлежала Рязани.
Это он понял сразу, ещё с порога. Прежде чем разглядел хоть одну вещь.
Здесь пахло иначе. Не печным дымом, не кислыми щами, не махоркой, которой пропах весь этот промёрзший январский город. Пахло холодным воском, старым деревом и едва уловимо — кофе. Настоящим кофе, которого Громов не нюхал с довоенных времён.
Первое, что бросалось в глаза, — посуда.
На столе, покрытом белой скатертью, стояли фарфоровые чашки с тонкими золотыми ободками. Рядом — кофейник, сахарница, молочник. Всё на своих местах, будто хозяин только что накрыл стол на двоих и вышел встретить гостя.
Громов взял одну чашку и перевернул.
На донышке стояло клеймо. Синие перекрещённые мечи и мелкая надпись, которую он прочитал мгновенно, раньше, чем успел себе запретить.
— Что там? — спросил из-за спины участковый.
— Не знаю, — сказал Громов. — Не по-нашему.
Он поставил чашку обратно — точно в то же место, на тот же след на скатерти.
Участковый, младший лейтенант милиции ХабибУллин, молодой, скуластый, с обмороженными ушами, переминался в дверях и в комнату не входил. Будто боялся что-нибудь испортить. Или будто комната сама его не пускала.
Громов пошёл вдоль стен.
Часы с маятником. Пейзаж в тяжёлой раме: озеро, лодка, островерхая кирха на дальнем берегу. Полка с книгами — все немецкие, расставлены по росту, корешок к корешку, как солдаты на поверке. На комоде — сложенные салфетки, щётка для одежды, фарфоровый подсвечник со свечой, оплывшей ровно наполовину.
В шкафу — рубашки с немецкими фабричными ярлыками, шерстяные брюки, жилет, два пиджака. Всё выглажено и развешано по цвету: от светлого к тёмному.
У кровати стояли домашние туфли. Носками к двери. Так ставит обувь человек, который собирается утром встать и сразу в них шагнуть.
Громов остановился у часов.
Маятник висел неподвижно. Стрелки показывали без двадцати семь.
Утра или вечера — не узнать. Но часы с маятником заводят раз в неделю. Значит, остановились они сами, когда кончился завод. Значит, неделю и больше никто не прикасался к ключу.
Он провёл пальцем по крышке комода. На пальце остался тонкий серый след. Не толстый слой заброшенного дома — лёгкий налёт месяцев.
Двух. Может, трёх.
На кухне — немецкие кастрюли, столовые приборы, жестяные коробки для кофе и чая с надписями готическим шрифтом. Одна чашка стояла отдельно от других: вымытая, перевёрнутая вверх дном на чистую салфетку. Ждала.
И вот тогда Громов почувствовал то, что не смог бы объяснить ни ХабибУллину, ни начальству, ни самому себе.
Здесь не было ни одной случайной вещи.
Ни огрызка карандаша. Ни крошки. Ни чужой пуговицы, закатившейся под шкаф. Ни скомканной бумажки, ни пустого спичечного коробка. Живой человек всегда оставляет за собой мусор жизни. А здесь его не было.
Это была не квартира.
Это было что-то вроде церкви.
А ещё были чашки. Почти такие же стояли когда-то в буфете у мамы. Мама доставала их по воскресеньям, и маленькому Андрею строго-настрого запрещалось их трогать.
Громов отошёл к окну и некоторое время смотрел на заснеженный двор. Ждал, пока это пройдёт.
;
Он вообще не должен был сюда попасть.
В Рязани Громов оказался проездом, на сутки: ждал машину, которая должна была отвезти его дальше, по новому назначению. Сутки он собирался проспать. Впервые за месяц — просто проспать.
Но две ночи назад в лесу за Окой взяли парашютиста.
Взяли почти случайно: обходчик заметил на снегу след, уходивший от просеки в чащу, и не поленился дойти до поста. Тот далеко уйти не смог — сломал ногу при посадке. Он был в нашей шинели, с нашими документами на имя старшего сержанта, с нашим вещмешком. В вещмешке нашлись консервы, бельё, две пачки денег и рация, завёрнутая в солдатское одеяло.
Первые сутки он молчал. На вторые заговорил.
Назвал позывные, назвал школу, назвал командира группы, которого так и не нашли. И назвал адрес. Улицу, дом, комнату во дворе. Сказал: там живёт связной. Пароль знает только командир.
Местный отдел Смерш доложил в Москву. Москва узнала, что в Рязани сидит майор Громов, и позвонила дежурному в шесть утра.
— Раз уж ты там, — сказал в трубке полковник ПанкрАтьев, — посмотри. Одним глазом. Тебе всё равно машину ждать.
Одним глазом не получилось.
Когда Громов со своими приехали по адресу, у ворот уже стоял милицейский мотоцикл. Накануне хозяйка сама вскрыла комнату жильца и сама вызвала участкового.
Совпадение.
Громов не любил совпадений. Они слишком часто оказывались чьей-то работой.
;
Хозяйка ждала в своей половине дома, у печки, в шерстяном платке поверх ватника. Евдокия Матвеевна Сычёва, шестьдесят два года, вдова путевого обходчика. Маленькая, сухая, с цепкими глазами женщины, которая всю жизнь считала копейки и ни разу не ошиблась.
— Иван Иваныч, — сказала она. — Петров. С тридцать седьмого года у меня жил. Тихий. Вежливый. Ни пьянки, ни баб, ни гостей. Утром ушёл — вечером пришёл. Здрасьте — до свиданья.
— Где работал?
— А я почём знаю? Не спрашивала. Человек платит — и ладно. Сейчас чужие дела знать — себе дороже.
— Как платил?
Евдокия Матвеевна помолчала, будто решала, стоит ли выдавать тайну.
— Под третью половицу в коридоре. Мы так с первого дня договорились: он кладёт, я беру. Чтоб, говорит, не беспокоить вас. Каждое первое число. Семь лет. Ни разу не опоздал.
— А потом?
— А потом — пусто, — сказала она. — В ноябре пусто. В декабре пусто. Новый год встретила — пусто. Я ждала. Думала, может, захворал, может, в больницу свезли. Ну, неделю жду, ну, месяц. А он не идёт. Три месяца не идёт.
Она подняла на Громова цепкие глаза.
— Я ведь, товарищ майор, за семь лет в его комнату ни разу не заходила. Он не велел. А тут вошла.
Хозяйка помолчала.
— Будто и не было его, — сказала она тихо. — Семь лет человек жил. А будто и не было.
Она поправила платок и заговорила уже другим голосом, построже:
— А вошла — и обмерла. Всё не по-нашему. Чашки эти, буквы чужие, часы с гирьками… Время-то какое. Я и думать долго не стала — сразу за участковым.
Громов кивнул.
Страх в её голосе был не за жильца. За себя.
Глава вторая. Пустое место
К вечеру Громов отпустил всех.
Бойцы уехали в отдел, увозя опись, которую он продиктовал наскоро и не полностью. ХабибУллин ушёл последним — долго топтался у калитки, оглядывался на тёмное окно, будто не решался оставить майора одного в этой странной комнате.
— Может, мне всё-таки остаться, товарищ майор?
— Идите домой, лейтенант. Уши поморозите окончательно.
Евдокия Матвеевна принесла ему кружку кипятка и кусок хлеба, поставила на край стола, подальше от фарфоровых чашек, словно боялась, что её простая кружка их оскорбит. И ушла к себе, плотно притворив дверь.
Громов остался один.
Он сел за стол, напротив перевёрнутой чашки, которая ждала хозяина. Потом повесил шинель на гвоздь у двери, рядом с пустым крючком, где, видно, висело пальто Ивана Иваныча.
Свет он зажёг только один — маленькую лампу на комоде. Окно завесил одеялом. Война научила не только светомаскировке, но и другому: ночью вещи говорят охотнее, чем днём.
Он начал с того, с чего начинал всегда. С самого скучного.
;
Половицу в коридоре он нашёл сразу — третью от двери, ту, что чуть темнее соседних. Поддел ножом. Доска поднялась легко, без скрипа, как поднималась, видно, каждое первое число семь лет подряд.
Под ней было сухо и пусто.
Громов посветил фонариком. В пыли на дне виднелся чистый прямоугольник размером с конверт. Края его были чёткими, нетронутыми. Последний конверт пролежал здесь долго, а потом его забрали — сама хозяйка, в начале октября. И больше на это место ничего не ложилось.
Значит, исчез Иван Иваныч не в ноябре, как решила Евдокия Матвеевна, а раньше. В октябре он ещё заплатил вперёд. Знал ли он тогда, что уходит?
Он опустил доску на место.
;
Потом была комната.
Громов обходил её медленно, по часовой стрелке, как учили ещё в сорок третьем, на курсах, где старый следователь с прокуренными усами повторял одно и то же: «Не ищите улику. Ищите то, чего не хватает».
Вещей здесь хватало.
Он открыл шкаф ещё раз. Рубашки висели по цвету — светлые слева, тёмные справа. Громов провёл ладонью по плечикам. Плотная ткань, хорошая шерсть, старые немецкие ярлыки, местами подштопанные. Аккуратно, мелким стежком, почти невидимо. Не женская рука — мужская. Привычная к тонкой работе.
На полу шкафа стояли ботинки, начищенные до блеска. Громов поднял один, перевернул. Подошва была стёрта неравномерно — сильнее с левой стороны. Человек немного косолапил или стоял подолгу на одной ноге, опираясь на другую. Как стоят у станка.
Поставил ботинок на место, носком к стенке.
Потом подошёл к полке с книгами.
Книги стояли по росту, как он заметил ещё днём. От самой высокой слева — до самой маленькой справа. Корешок к корешку, без единого зазора. Шиллер. Гёте. Гейне. Какой-то сборник сказок с потёртым золотым тиснением. Учебник химии. Толстая книга в чёрной коже с крестом на корешке.
И пустое место.
Посередине ряда, между двумя томами одинаковой высоты, зиял промежуток шириной в два пальца.
Громов наклонился и посветил фонариком.
На полке, там, где раньше стояла книга, лежала пыль. Но не такая, как на соседних местах. Тоньше. Светлее. Почти прозрачная. Книгу забрали не три месяца назад. Совсем недавно. Неделю, может, две.
Он выпрямился.
Хозяйка в комнату семь лет не заходила. Вошла вчера — и сразу за участковым. Участковый, по его словам, ничего не трогал. Бойцы Громова при нём ни одной книги с полки не снимали.
Значит, кто-то был здесь до них.
Кто-то, у кого был ключ. Или кто-то, кто умел обходиться без ключа. Кто-то, кто пришёл, знал, что ищет, взял одну книгу из сотни — и ушёл, не сдвинув ни одной чашки.
А человек, который семь лет ставил книги по росту, никогда не оставил бы в ряду дыру.
Громов приложил ладонь к промежутку. Два пальца в толщину. По высоте — ровно как соседи: том Гейне слева и сборник сказок справа. Значит, книга была небольшая, тонкая, в обычном переплёте. Не Библия, не словарь. Такую можно сунуть во внутренний карман шинели и спокойно пройти мимо любого патруля.
Зачем человеку, который пришёл тайком в чужую комнату, одна тонкая книга?
Ответов было немного, и все Громову не нравились. Книга может быть ключом к шифру. Тайником. Или памятью, которую нельзя оставлять чужим глазам.
Громов долго смотрел на пустое место.
Вот она, подумал он. Единственная случайная вещь в этой комнате. И это не вещь. Это её отсутствие.
;
Он снял с полки книгу в чёрной коже.
Тяжёлую, с медными уголками, стёртыми от многолетних прикосновений. На титульном листе — готическая вязь, которую он узнал бы с закрытыми глазами. Такая же Библия, только поменьше, лежала когда-то на мамином комоде в Риге. Мама читала её по вечерам вслух, тихо, нараспев, а маленький Андрей засыпал под непонятные слова, которые почему-то успокаивали лучше колыбельной.
Громов открыл книгу наугад.
Между страниц лежал листок.
Не немецкий. Обыкновенный тетрадный листок в косую линейку, сложенный вчетверо. Громов развернул его.
Детский рисунок, цветными карандашами.
Дом с трубой, из трубы — завиток дыма. Рядом дерево с яблоками, каждое яблоко обведено старательно, с нажимом. У дома — три фигурки. Большая, в платке. Маленькая, с двумя косичками-палочками. И высокая, худая, в пиджаке, с длинными руками до самых колен. Высокая фигура держала маленькую за руку. А маленькая прижимала к себе что-то круглое, с жёлтыми волосами из штрихов.
Куклу.
Внизу, кривыми печатными буквами, то большими, то маленькими, как пишут дети, ещё не привыкшие держать строку:
«ДЯДЕ ВАНЕ ОТ ДАШИ».
Громов сидел и смотрел на рисунок.
Потом перевернул листок. На обороте — ничего. Только аккуратная складка и следы от того, что его часто разворачивали и снова складывали. Очень часто. Бумага на сгибах протёрлась почти насквозь.
Человек, который хранил немецкую Библию, хранил в ней русский детский рисунок. И перечитывал его — если рисунок можно перечитывать — чаще, чем Библию.
Громов положил листок в свой планшет. Между служебными бумагами и письмом, которое ещё не успел отправить.
;
Он заснул под утро, за столом, положив голову на руки. Ему снилась Рига. Рынок у Даугавы, запах копчёной рыбы и мокрых досок, мамина рука в перчатке. Мама что-то говорила ему по-немецки, а он не мог разобрать слов — только голос, тихий и спокойный.
Проснулся он от холода. Печь давно остыла.
Евдокия Матвеевна уже гремела ухватом на своей половине. Громов постучал к ней, попросил кипятку и, пока она наливала, спросил как бы между делом:
— Ключ от его комнаты у кого был?
— У него, у кого ж ещё. Один ключ. Второго не делали. Я ведь вчера замок-то не отпирала — топором поддела.
— Три месяца ждали. А поддели вчера. Почему вчера?
Евдокия Матвеевна поджала губы.
— Так он же ни разу слова не нарушил. Ни разу, товарищ майор. Я и думала: в больнице лежит или к родне уехал. Вернётся — расплатится. Чужое трогать — грех.
Она помолчала и добавила тише:
— А неделю назад, ночью, там ходил кто-то. Половица скрипнула, дверь. Я обрадовалась — вернулся. Утром стучу — тишина. День стучу, другой. Тут уж я и решилась.
— А спрашивал о нём кто-нибудь? Осенью, зимой? Может, письмо приходило, человек заходил?
Хозяйка поставила чайник и задумалась. Думала она основательно, по-крестьянски, шевеля губами, будто перебирала в уме дни, как бусины.
— Писем не было. Никогда. Ни одного за семь лет. А человек… — Она прищурилась. — Был один. В декабре, перед Николой. Стоял у калитки, спрашивал Ивана Иваныча. Я говорю — нету, давно нету. А он: я, мол, земляк его. Из Саратова. Проездом.
— Как выглядел?
— Да обыкновенно. В ватнике, в шапке. Невысокий. Вежливый такой, улыбчивый. Говорил по-нашему, по-волжски, на «о». Постоял, покурил и ушёл.
— Больше не приходил?
— Не видала.
Громов допил кипяток.
Земляк из Саратова — в декабре. А шаги и пропавшая книга — неделю назад. Вернулся земляк? Или приходил кто-то ещё?
Через два часа Громов уже стоял в тесной палате городской больницы, у койки, отгороженной от прочих двумя бойцами с автоматами.
Парашютист лежал с загипсованной ногой, бледный, небритый, с лицом человека, который уже всё для себя решил и теперь только ждал. На вид — лет тридцать. Русский. По говору — откуда-то из-под Курска.
— Петров, — сказал Громов, садясь на табурет. — Расскажите мне про Петрова.
— Я всё рассказал.
— Расскажите ещё раз. Мне.
Парашютист устало закрыл глаза.
— Адрес дали в школе. Перед вылетом. Сказали — связной. Свой человек, надёжный, проверенный. Сидит тихо, ждёт. С тридцать седьмого года сидит.
Громов не шевельнулся.
С тридцать седьмого. Точно так же сказала Евдокия Матвеевна.
— Вы его видели?
— Нет. Его никто из нас не видел. Только командир знает в лицо. И пароль только у командира.
— Как выглядит командир?
Парашютист помолчал, будто взвешивал, стоит ли продавать и это.
— Невысокий. Весёлый. Всё шутит. По-русски говорит чище нас с вами — он с Волги, из немцев поволжских. В школе его звали Земляком. Он к каждому подходил и говорил: мы ж с тобой земляки, браток.
Громов почувствовал, как у него медленно холодеет затылок.
— Где командир?
Парашютист открыл глаза и посмотрел на Громова почти с жалостью.
— Ищите, — сказал он. — Он тоже ищет.
— Кого?
— Петрова.
Громов вышел из больницы на обжигающий январский воздух и долго стоял на крыльце, не застёгивая шинели.
Рука сама нашла в планшете два листка. Тетрадный — с домом, яблоками и куклой. И свой — сложенный треугольником, с дважды написанным «Ваш».
Письмо он так и не отправил. Таскал его с собой второй день, будто ждал, что найдутся слова получше.
Не найдутся, понял он вдруг. Лучше уже не будет.
По дороге к машине он завернул на почту и опустил треугольник в ящик. Постоял секунду, держа ладонь на холодной жести. Будто письмо ещё можно было удержать.
Значит, так.
По Рязани ходят двое, которые ищут одного человека. Один из них — майор Громов. Второй — немецкий командир диверсионной группы, который знает этого человека в лицо.
И кто-то из двоих уже побывал в его комнате. Взял одну книгу. И не оставил больше ничего.
Кроме пустого места на полке.
Глава третья. Холоп с барского плеча
Полковник ПанкрАтьев выслушал доклад молча. Громов слышал в трубке только треск линии и далёкое, ровное дыхание человека, который привык думать быстрее, чем говорить.
— Земляк, значит, — сказал наконец полковник. — Поволжский немец. Говорит на «о», улыбается, ищет нашего Петрова. А мы ищем обоих.
— Так точно.
— Машина твоя завтра будет.
— Машина пусть едет без меня, товарищ полковник.
В трубке хмыкнули.
— Я так и думал. Ладно, сиди. Раз уж Рязань тебя нашла — значит, твоя. Что нужно?
Громов помедлил. Просьба, которую он собирался высказать, была мелкой, почти неприличной для такого разговора. Но он знал, что без неё будет трудно.
— Шофёр нужен, товарищ полковник. Свой. Местных я не знаю, а в этом деле мне нужен человек, которому я могу спину доверить.
— Кого хочешь?
— Сержанта Кузьменко. Из армии полковника Белова. Исполнительный, толковый, проверен вдоль и поперёк. В Киеве он мне не раз жизнь спасал. И язык за зубами держит.
— Белов не отдаст. Он за своих зубами держится.
— Разрешите, я сам с ним поговорю.
Полковник снова помолчал.
— Говори. Если отдаст — оформлю.
;
С Беловым соединили только к обеду. Громов успел за это время выпить два стакана пустого чая и трижды перечитать опись комнаты.
— Громов! — загремело в трубке так, что дежурный у соседнего стола поднял голову. — Живой? А я уж думал, тебя в Москве на бумажки посадили. Что, соскучился?
— Соскучился, товарищ полковник.
— Врёшь. Ты просто так не звонишь. Говори, что надо.
Громов сказал.
На том конце наступила тишина. Потом — долгий, тяжёлый вздох человека, у которого отнимают последнее.
— Нет, ты посмотри на него, — сказал Белов, обращаясь, видимо, к кому-то в своём кабинете. — Сначала он у меня штаб перевернул. Потом начальника контрразведки арестовал. Теперь и шофёра забрать хочет. А мне на чём ездить? На тебе?
— Найдёте, товарищ полковник. Вы человек влиятельный.
— Влиятельный… — проворчал Белов. — Он же мне, этот Кузьменко, машину чинит лучше, чем ремонтная рота. Он мне песни поёт. Я без его песен, может, спать не буду.
— Я верну его в целости.
— Вернёт он…
Белов снова вздохнул. Но Громов уже слышал в этом вздохе улыбку.
— Ладно, — сказал полковник. — Забирай своего холопа. Дарю. С барского плеча. За Житомир дарю, понял? Мы его вернули, майор. Тридцать первого числа. Как подарок под Новый год. И ты в этом тоже руку приложил: течь у нас заткнул — оно и пошло.
— Знаю, товарищ полковник.
— Знает он… — Белов помолчал. — Береги себя там, Андрей Сергеевич. Ты из тех, кого жалко терять.
Связь оборвалась раньше, чем Громов успел ответить.
Он положил трубку и некоторое время сидел неподвижно, глядя на телефон.
«Ты из тех, кого жалко терять». Почти так же когда-то, в поезде, сказал ему один худой человек со стаканом остывшего чая в руках. Сказал — а через несколько часов шагнул под пулю, которая летела в Громова.
Громов не любил, когда о нём так говорили. После таких слов всегда кто-то умирал. И почему-то не он.
Кузьменко будет здесь через три-четыре дня. Если повезёт с дорогами. А с дорогами в январе сорок четвёртого везло редко.
;
К вечеру Громов вернулся в комнату на окраине.
Евдокия Матвеевна молча открыла ему калитку, молча поставила кипяток и ушла. Она, кажется, решила, что майор теперь тоже здесь живёт. И приняла это как неизбежное, вроде морозов.
Громов снова пошёл по комнате.
Вчера он искал то, чего не хватает. Сегодня искал другое: человека.
Комната говорила о немце. Аккуратном, педантичном, тоскующем по дому. Но немец этот семь лет каждое утро уходил из дома в Рязань. Куда?
В шкафу висела только немецкая одежда. Ни телогрейки, ни ватных штанов, ни рабочих сапог. А ведь в январе сорок четвёртого в жилете и шерстяном пиджаке на улицу не выйдешь.
Значит, рабочую одежду он не держал здесь. Или держал — и ушёл в ней. Ушёл в октябре, в обычном, русском, рабочем. И унёс с собой всего Ивана Иваныча. А здесь оставил только того, кого никто не видел.
Громов выдвинул нижний ящик комода. Вчера он его открывал — там лежало бельё, сложенное стопками. Сегодня Громов вынул бельё целиком.
Под бельём, на дне ящика, стоял плоский деревянный ящичек.
Тёмный, отполированный руками. С медными застёжками. Внутри, каждая в своём гнезде, лежали инструменты: тонкие отвёртки разных размеров, маленький молоточек, пинцет, кусачки, лупа в роговой оправе. Отдельно — промасленная тряпица, свёрнутая аккуратным квадратом. И в углу — странная металлическая деталь, гладкая, вытянутая, похожая на маленькую лодочку.
Громов взял её в руки.
На металле было выбито клеймо. Фамилия, которую знала вся довоенная Россия. Зингер.
Челнок от швейной машины.
Рядом с челноком, в отдельном гнезде, лежала катушка ниток. Нитки были грубые, крепкие, цвета, который Громов видел каждый день на тысячах людей.
Защитного.
Он долго держал катушку на ладони.
Наладчик, подумал он. Человек с тонкими инструментами, челноком от «Зингера» и армейской ниткой. Человек, который подолгу стоит у станка, опираясь на левую ногу. Человек, который сам штопал свои рубашки мелким, почти невидимым стежком.
Швея так не штопает. Так штопает тот, кто чинит машины, на которых шьют.
Он уже закрывал ящичек, когда заметил, что верхний поддон с инструментами вынимается. Под ним, на самом дне, лежали два узких бумажных прямоугольника.
Билеты в кино. Городской кинотеатр, седьмой ряд, места рядом. Сеанс — середина октября.
Корешки не оторваны. Никто не пошёл.
Громов положил билеты обратно. Человек, у которого «никого не было», купил два билета на соседние места. И не решился.
;
Утром ХабибУллин ждал его у отдела. С обмороженными ушами, перевязанными теперь бабьим платком под шапкой, отчего вид у участкового был одновременно грозный и жалкий.
— Где в Рязани шьют на армию? — спросил Громов вместо приветствия.
ХабибУллин даже не удивился.
— Так швейная фабрика, товарищ майор. Гимнастёрки шьют, шаровары, бельё. Там мать моя работала, пока глаза не сдали. Там машины ещё дореволюционные стоят, «Зингеры». Говорят, их хозяин до революции сам из Подольска привозил.
— Наладчиков там много?
— Да какое много. Мужиков всех на фронт позабирали. Остались старики да калеки. Один-два, может.
— Поехали.
;
Начальник отдела кадров, сухая женщина в очках с треснувшим стеклом, долго листала толстую книгу учёта. Пальцы у неё были в чернилах, а голос — усталый, как у всех в этом городе.
— Петров… Петров… Петровых у нас четыре. Петрова Анна Сергеевна, раскройщица. Петрова Клавдия… Петров Иван Иванович, наладчик оборудования, с тридцать седьмого года.
Она подняла глаза.
— Уволился. В октябре. По собственному желанию.
— Причину указал?
— Указал. — Она провела пальцем по строке. — «По семейным обстоятельствам».
— Мне нужно его личное дело.
Кадровичка поднялась, долго гремела ключами у железного шкафа, вытащила тонкую серую папку и положила перед Громовым.
Анкета. Год рождения — девятисотый. Место рождения — город Саратов. Национальность — русский. Образование — техническое. Родственников не имеет.
Громов перевернул лист.
В правом верхнем углу, там, где полагалось быть фотографии, на картоне остались четыре аккуратных следа от клея. И светлый прямоугольник, не тронутый временем.
Фотографии не было.
— Кто брал дело? — спросил Громов.
Кадровичка побледнела.
— Никто, товарищ майор. Шкаф заперт. Ключ только у меня и у директора.
— А фотография была?
— Была, — сказала она растерянно. — Я сама клеила. В тридцать седьмом.
Громов закрыл папку.
Сначала книга с полки. Теперь фотография из дела. Кто-то шёл по следам Ивана Иваныча на шаг впереди и аккуратно, без шума, стирал с земли его лицо.
— У него есть семья?
Кадровичка посмотрела на Громова поверх треснувших очков так, как смотрят на человека, задавшего глупый вопрос.
— Никого у него не было, товарищ майор. Одинокий. Это все знали.
— Хороший был работник?
Женщина сняла очки. И впервые за весь разговор её лицо стало просто человеческим.
— Дядя Ваня-то? — сказала она тихо. — Золотые руки. Таких больше нет. Весь цех по нему плакал, когда ушёл.
;
Мастер цеха, старый армянин Арутюнян, с седыми усами и руками, иссечёнными мелкими шрамами от игл, провёл Громова вдоль рядов.
Здесь шили все. Русские бабы в платках, две смуглые сестры-гречанки, пожилая еврейка с булавками во рту, раскосая девушка-якутка, присланная откуда-то с эвакуированным заводом. Женщины за машинами поднимали головы, провожали взглядом шинель с синим околышем и тут же опускали глаза. Стрёкот на секунду сбивался и снова выравнивался.
— Вот его машины, — сказал мастер, кивнув на дальний ряд. — Тридцать две штуки. Старые, царские ещё. Им по сорок лет, а шьют, как новые. Потому что он их слышал.
— Слышал?
— Как доктор сердце слышит. — Арутюнян приложил ладонь к уху. — Зайдёт в цех, постоит. И идёт прямо к той, которая завтра встанет. Никто ещё не слышит, а он слышит.
— Говорил он с вами о себе?
Мастер подумал.
— Нет. Про машины говорил. Про детей говорил — любил детей. Про погоду. А про себя — нет. — Он помолчал. — Знаете, товарищ майор, я с ним семь лет в одном цеху. А сейчас вы спросили — и я понимаю, что ничего про него не знаю. Ничего.
;
Громов вышел на заводской двор. Из цехов доносился ровный, слитный стрёкот сотен машин — будто огромная стая кузнечиков пела под снегом.
У проходной, на скамейке, сидела девочка лет семи. В валенках не по размеру, в платке, повязанном по-взрослому, крест-накрест. Она ждала кого-то и баюкала на коленях куклу.
Тряпичную. С лицом, вышитым тонкими стежками. С волосами из жёлтой шерсти, заплетёнными в две косички.
Громов остановился.
Он видел эту куклу вчера. Нарисованную цветными карандашами, на тетрадном листке, спрятанном в немецкой Библии.
— Даша? — спросил он.
Девочка подняла на него серьёзные серые глаза.
— А вы откуда знаете?
Глава четвёртая. Твой народ.
— Я знаю, потому что видел твой рисунок, — сказал Громов и сел на край скамейки. — Дом, яблоки, мама в платке. И высокий дядя держит тебя за руку.
Даша посмотрела на него с подозрением. Потом на куклу. Потом снова на него.
— Это дядя Ваня. У него руки до колен. Мама говорит — как у мельницы.
— А куклу кто сшил?
— Он. Сам. Три ночи не спал. Её Лиза зовут. Все девочки завидуют.
Громов посмотрел на кукольное лицо — и удивился.
Тряпичным куклам в те годы пришивали вместо глаз пуговицы. Две пуговки, чёрные или какие найдутся. А у этой глаза были вышиты. Шёлковой ниткой. Большие, глубокие. Белки — белой ниткой, зрачки — голубой, а вокруг — тонкие тёмные реснички, каждая отдельным стежком.
Так когда-то вышивала мама — на воскресных салфетках, на его детских рубашках.
— Я ему сказала: жалко, что она разговаривать не умеет, она ж как живая, — шёпотом добавила Даша. — А дядя Ваня сказал: зато она умеет слушать. Ей все тайны можно рассказывать. Прижмёшь к себе и шепчешь. Она никому не скажет. Он сказал, иногда молчание — золото.
Даша помолчала, гладя куклу по жёлтым косичкам.
— А вы дядю Ваню найдёте?
— Постараюсь.
— Найдёте — скажите ему, что Лиза ждёт. И я жду. Он обещал на санках с горки покатать, а сам уехал.
Дверь проходной хлопнула.
К скамейке шла женщина в стёганой фуфайке и сером пуховом платке. Невысокая, худая, с тёмными бровями. Шла медленно. Видать, сильно устала за смену.
Увидев рядом с дочерью военного, она остановилась.
— Даша, иди ко мне.
Громов поднялся.
— Извините. Я просто увидел куклу. У моего знакомого была похожая. Вот и заговорил.
Женщина посмотрела на куклу, потом на него.
— Похожих не бывает, — сказала она. — Она одна такая. Ручная работа.
— А вы где её взяли? Для меня это важно.
— Подарили.
— Кто?
Она поправила дочери платок и только потом ответила:
— Слишком много вопросов, товарищ майор. Я себя чувствую как на допросе. Если у вас ко мне ничего официального нет, разрешите, мы пойдём. Ребёнку спать рано, мне завтра в первую смену.
— Конечно. Простите.
Она взяла Дашу за руку и пошла. Девочка оглянулась и помахала Громову рукой куклы.
В цеху Арутюнян возился с машиной в дальнем ряду.
— Ашот Гургенович. Что за женщина сейчас вышла с проходной? С девочкой, у девочки кукла.
— А, так это Дашка. Наташа её всё время с собой таскает, оставить не с кем. Гнездилова, Наталья Павловна. Мотористка. Хорошая мотористка.
Мастер вытер руки о фартук и помолчал.
— Тяжёлая у женщины судьба, товарищ майор. Муж у неё был — Сергей Александрович. Мастер участка. Золотые руки, честнейший человек. Я честных людей издалека вижу, вы мне поверьте. В тридцать восьмом его забрали. Недостача на складе. Кто-то воровал, а повесили на него. В тридцать девятом расстреляли.
— А она?
— А что она. Дашке год был. Половина баб в цеху с ней здороваться перестала. Боялись. Жена осуждённого, сами понимаете.
Он снова наклонился к машине.
— Ну, хоть Иван Иванович за ними приглядывал. Дров привезёт, машину починит, Дашке что-нибудь смастерит. Слава богу, хоть он.
— Давно?
— Да с тех самых пор. Больше ничего не скажу, товарищ майор. Что видел — то сказал. А что у людей внутри — я не знаю.
До отдела Громов шёл пешком. Машины не было, да и не хотелось.
У булочной стояла очередь — женщины, старики, двое мальчишек с карточками, зажатыми в кулаках. Очередь двигалась медленно, никто не разговаривал. Одна женщина держала на руках спящего ребёнка, закутанного в шаль, и время от времени переминалась, чтобы не замёрзли ноги.
Через дорогу, у колонки, девушка в мужском ватнике набирала воду. Колонка обледенела, вода шла тонкой струйкой. Девушка ждала, сунув руки в рукава.
Из окон госпиталя на втором этаже смотрели раненые. Один, с перевязанной головой, курил в форточку и что-то кричал вниз мальчишкам. Мальчишки смеялись.
Громов шёл и думал про то, что сказал парашютист: Земляк тоже ищет Петрова. Если так, этот человек ходит по тем же улицам, стоит, может быть, в той же очереди и смотрит на тех же людей. Как он выглядит, парашютист не знал. Или не сказал.
Вечером в отделе Громов разложил на столе всё, что у него было.
Вещмешок парашютиста лежал на лавке у стены. Громов ещё раз перебрал его. Сухари, банка тушёнки, бинт, спички, пачка папиросной бумаги. Он вынул листок, помял в пальцах. Бумага тонкая, почти прозрачная, с лёгким желтоватым оттенком. Хорошая бумага. В Рязани сейчас крутят махорку в газету, а такой не достанешь.
Громов положил пачку обратно.
В коридоре, у бака с кипятком, Громов столкнулся с капитаном Дробышевым из местного отдела. Тот поднимался из подвала, рукава закатаны. Вытирал руки носовым платком.
— О, товарищ майор! Всё ищете своего немца?
— Ищу.
— А я вот своего нашёл, — Дробышев довольно хмыкнул. — Кладовщик с хлебозавода. Трое суток молчал, а сегодня заговорил. Враг народа, как есть. К утру всё подпишет.
Он подмигнул и пошёл дальше, насвистывая.
«Вот за это нас и не любят», — подумал он.
Сегодня у фабрики он и сам был не лучше. Пристал к уставшей женщине с ребёнком, засыпал вопросами. Она так и сказала — как на допросе.
Выбить можно что угодно. Под подпись, под признание, под эшелон. А потом окажется, что взяли не того, и диверсия всё равно случится. И опять надо будет на кого-то вешать. И так без конца.
Нет. Ему нужно было знать, как было на самом деле.
Громов налил кипятку и вернулся к себе.
Пришёл Хабибуллин. Платок под шапкой он так и не снял.
— Мать заставила, — сказал он, заметив взгляд Громова. — Говорит, без ушей останешься, кто за тебя пойдёт. Я ей — война, мама. А она — война войной, а уши свои.
Громов спросил его про Гнездилову.
— Знаю, товарищ майор. Улица за рынком — мой участок. И мать её знает, они в одном цеху работали.
— Что мать говорит?
— Говорит, Наташа хорошая. Молчаливая. С тех пор как мужа забрали, ни с кем особо не водится. А Петров к ним заходил, да. Все знали. Ничего такого, говорит, не было.
— Она в бараке живёт?
— В бараке, у кирпичного. Вторая дверь с краю.
— Хабибуллин, мне нужно наблюдение за бараком. Без шума и без лишних людей. Сможете организовать силами своего участка?
— Двоих выделю, товарищ майор. Сам проинструктирую.
— Смотреть, кто к ней ходит и куда она сама ходит. Если что — сразу ко мне. И ей ни слова.
— А если ночью?
— И ночью. Если выйдет, один пусть идёт за ней, другой остаётся у барака. Мне сообщить немедленно.
— Есть.
Ночевать Громов опять пошёл в комнату на окраине.
Евдокия Матвеевна принесла кипятку, постояла в дверях.
— Нашли его, товарищ майор?
— Пока нет.
— Вы его, если найдёте, спросите, когда за комнату заплатит, — сказала она. — Я ведь не богатая.
Помолчала и добавила:
— Он мне каждое утро снег у калитки разгребал. Раньше меня вставал. Я выйду — а уже чисто. Семь лет. А в эту зиму сама гребу. Спина болит.
И ушла к себе.
Громов снял с плечиков рубашку и поднёс ярлык к лампе. Немецкие буквы, а под ними мелко — «Рига». Рижская фирма.
Через границу с такими вещами никто не ездит. Значит, покупал здесь. В комиссионках продавали фарфор и часы старых хозяев. В сороковом, после Риги и Львова, на рынках появилось много заграничного. Осенью сорок первого, когда выселили поволжских немцев, их вещи тоже пошли по рукам.
Утром надо будет зайти в комиссионку.
Громов взял с полки чёрную Библию. Между страниц лежала выцветшая шёлковая закладка, дальше того места, где был рисунок. Книга Руфь.
Одна строка была подчёркнута карандашом.
Громов прочитал её по-немецки. Потом перевёл:
— Куда ты пойдёшь, туда и я пойду. Твой народ будет моим народом.
Он достал блокнот и записал: «Библия. Руфь. Подчёркнуто: „Твой народ будет моим народом“. Почему? Чей народ?»
Подумал и дописал: «Ушёл в октябре. Куда? Зачем?»
Человек, которого ждут его же диверсанты, исчезает за три месяца до их прилёта. Может, он испугался. А может, ушёл готовить то, ради чего их сюда послали. Громов этого не знал.
Он закрыл блокнот. Спать не хотелось.
В одиннадцатом часу Громов оделся и пошёл к баракам.
Наблюдателей он нашёл не сразу. Двое милиционеров стояли в тени дровяного сарая напротив, в тулупах, притоптывая валенками. Один молодой, другой постарше, с усами.
— Ну что, ребята, следите?
— Следим, товарищ майор. Всё тихо. Пришла со смены с дочкой, печку затопила. Свет час назад погасила.
— Больше никого?
Милиционеры переглянулись.
— Был тут один, — сказал старший. — Часов в восемь. Мужик. Вон там, у забора, топтался. Курил. Минут двадцать стоял. На окна её не смотрел, вроде просто так стоит. Потом ушёл в сторону рынка.
— Какой из себя?
— Да обычный. В ватнике, в шапке. Темно было, лица не видать.
— А почему не пошли за ним?
— Так приказа не было, товарищ майор. Сказано — за бараком наблюдать, а за посторонними не ходить. Мы и не отходили.
Громов кивнул.
— Правильно сделали.
Он прошёл к забору. Снег там был утоптан по кругу, как топчется человек, который долго стоит на морозе. У столба лежали два окурка. Громов присел и поднял один.
Самокрутка. Махорка, а бумага не газетная. Тонкая, почти прозрачная, с желтоватым оттенком.
Такую он сегодня держал в руках. В отделе, из вещмешка парашютиста.
Громов поднял второй окурок, завернул оба в платок и убрал в карман.
— Если этот мужик появится ещё раз, — сказал он милиционерам, — один остаётся здесь, второй идёт за ним. Тихо. Не трогать. Только посмотреть, куда пойдёт.
— Есть.
Домой он вернулся за полночь и лёг не раздеваясь.
В три часа ночи в окно тихо постучали.
Громов встал сбоку от рамы, держа руку на кобуре.
— Товарищ майор, — прошептал Хабибуллин. — Гнездилова вышла из барака. С узелком. Пошла к реке. Один из наших за ней идёт. Второй остался у барака. Я сразу к вам.
Мороз был такой, что снег скрипел под сапогами на всю улицу. Они шли переулками, вдоль заборов. Луна стояла низко, над крышами.
У спуска к Оке Хабибуллин тронул Громова за рукав и показал вниз.
По льду, вдоль берега, шла женщина в платке. Узелок она держала у груди. Не оглядывалась.
У старой пристани лежали вмёрзшие в лёд лодки, перевёрнутые днищем вверх. У третьей лодки женщина остановилась. Посмотрела по сторонам.
И опустилась на колени.
Глава пятая. Зарево.
Громов и Хабибуллин стояли наверху, у спуска, за кустами. Внизу, у берега, темнел за вмёрзшей лодкой милиционер, который шёл за ней от барака.
Наталья сидела на коленях у третьей лодки. Развязала узелок, разложила его прямо на днище. Маленькая фляжка. Гранёная рюмка. Кусок хлеба в тряпице.
Налила. Выпила. Посидела. Налила ещё.
Хлеб она так и не тронула.
Потом опустила голову на днище лодки и замерла. Ветер тянул позёмку по льду. И сквозь ветер до них донёсся тихий звук. Тонкий, тянущийся, будто собака скулит за дверью.
Хабибуллин переступил с ноги на ногу.
— Это лодка Сергея Александровича, — сказал он шёпотом. — Мать рассказывала. Он тут рыбачил. Всё лето с удочкой.
Громов ничего не сказал.
Наталья подняла голову, налила ещё одну, выпила и вытерла губы рукавом.
— Пошли, — сказал Громов. — Нечего нам тут.
Они развернулись.
И в этот момент небо за городом вспыхнуло.
Сначала свет — белый, потом жёлтый, вполнеба над крышами. Снег на берегу порозовел. А через несколько секунд пришёл звук. Один тяжёлый, глухой удар, долгий, будто кто-то уронил на город огромную бочку. В домах на спуске задребезжали стёкла.
Хабибуллин схватил Громова за рукав.
— Это у станции! Рязань-первая. Там депо.
Громов оглянулся. Внизу Наталья стояла у лодки, прижимая узелок к груди, и смотрела на зарево.
Машин на окраине не было. Они шли пешком, почти бежали, по скользким переулкам, через весь город. Зарево стояло над крышами и не гасло.
Город проснулся. Во дворах лаяли собаки. Люди выходили за калитки — кто в валенках на бОсу ногу, кто в одном пиджаке поверх рубахи. Стояли и смотрели в одну сторону. Какая-то старуха крестилась. Мальчишка лет десяти рвался туда, к станции, мать держала его за ворот.
— Немец опять? — спросил кто-то из темноты. — Самолёты?
— Не слыхать самолётов, — ответил другой голос.
На перекрёстке их обогнала полуторка с пожарными, гремя на ухабах. Потом ещё одна.
Хабибуллин всю дорогу молчал. Только у самого отдела сказал, не оборачиваясь:
— У меня дядька в депо раньше работал. Слесарем. Хорошо, что на пенсии.
До отдела добрались больше чем через час.
Там горел свет во всех окнах. Дежурный кричал в трубку. По коридору бегали люди, хлопали двери. Начальник отдела, подполковник Корсаков, сидел в кабинете бледный, курил одну за другой. Телефон звонил без перерыва, и Корсаков каждый раз вставал и отвечал стоя.
С вокзала докладывали: депо, паровозы, мастерские. Горит. Есть убитые — из ночной смены. Транспортники из НКГБ уже на месте, оцепление выставлено.
Громов сел в углу кабинета подполковника Корсакова и ждал. Не хотел отвлекать, ждал минут двадцать.
Дверь распахнулась, вошёл Дробышев. Шинель нараспашку, лицо красное с мороза.
— Товарищ подполковник, сторожей из охраны депо везут. Ночную смену переписываем.
Он увидел Громова и остановился.
— А, товарищ майор. Нашли своего немца?
Громов промолчал.
— Мы тут, значит, сеть ловим, — сказал Дробышев, глядя не на него, а на Корсакова. — А из Москвы присылают человека, который ничего толком не делает только мешает. Им предпочтения, а у нас под носом депо взлетает. Теперь на кого повесят? На нас и повесят.
— Хватит, капитан, — сказал Корсаков.
— Я что, неправду говорю?
Громов поднялся.
— Капитан. СторожЕй не трогайте. Пусть сначала расскажут, кто где стоял и что видел. Я сам с ними поговорю.
— Вы меня учить будете?
— Я вас прошу.
Дробышев хмыкнул, развернулся и вышел. Дверь хлопнула.
Корсаков потёр лицо ладонями.
— Не обижайтесь на него. У него в депо брат двоюродный работает. В ночную смену. Ещё не нашли.
Через полчаса зазвонил аппарат ВЧ.
Корсаков снял трубку, послушал, побледнел ещё больше и протянул её Громову.
— Вас. Москва.
— Громов слушает.
— Ты что там делаешь, Громов?! — голос Панкратьева было слышно на весь кабинет. — Мне звонили оттуда, откуда лучше не звонить! Узловая станция! Эшелоны на фронт! Я тебя зачем там оставил?!
— Товарищ полковник…
— Молчать! Двое суток ты там сидишь — и что?!
Громов дождался, пока в трубке станет тихо.
— Александр Михайлович. Вы меня оставили с пустой комнатой и с одним диверсантом, который ничего не знает. Я здесь вторые сутки. За это время я нашёл, где Петров работал. С кем общался. Знаю, когда он исчез. Знаю, что в городе есть второй — Земляк. Больше у меня ничего нет.
— Ничего у него нет…
— Сеть здесь работала давно. До меня. Её упустили не сегодня. Но я её распутаю. Я прошу вас — доверьтесь мне. Больше взрывов не будет. Ставлю погоны свои.
Корсаков поднял на него глаза.
В трубке долго молчали.
— Ты понимаешь, что сейчас сказал, Громов?
— Понимаю.
— Ловлю на слове. Если ещё один — я тебя уже не вытащу. И никто не вытащит.
Связь оборвалась.
Громов положил трубку.
— Смело, майор, — сказал Корсаков.
— Мне нужна машина. Я на место.
Депо горело.
Пожарные машины стояли вдоль путей. Рукава тянулись по снегу и тут же схватывались ледяной коркой. Вода замерзала прямо на железе. Крыша мастерских провалилась. Ближний паровоз осел на развороченные колёса, как убитая лошадь. У второго сорвало котёл.
Пахло гарью и мазутом.
Убитых уже вынесли и положили в ряд у водокачки, накрыли брезентом. Из-под брезента торчали валенки.
У оцепления толпились женщины. Платки накинуты прямо на пальто, наспех. Одна всё повторяла одну и ту же фамилию, спрашивала у каждого, кто проходил мимо.
Громов не стал показывать удостоверение и никого не дёргал. Стоял у забора и смотрел, как работают. Через полчаса подошёл к сапёрам.
Старший, лейтенант, совсем молодой, с опалённой бровью, стоял запыхавшись весь в поту, от него дымом пахло и казалось он сам дымит хотя это лишь было испарение на морозе.
— Лейтенант. Пару минут.
Тот обернулся, увидел шинель, погоны.
— Товарищ майор, вы из СМЕРШа, мы понимаем. Но вы нам мешаете. Мы ещё ничего толком не разгребли.
— Скажите, что можете. Остальное потом.
— Тротил. Это точно. Рвануло разом в нескольких местах — значит, по проводу. Обрывок у забора нашли. Обгорелый. Куда тянули — пока не скажу.
— Сколько людей?
— Депо охраняется, смена работает. Один бы не успел. Кто-то заложил, кто-то смотрел, кто-то сидел у машинки. Трое, наверное. Может, больше.
— Ещё что-нибудь?
— Похоже, один заряд не сработал. Под третьим паровозом. Пока близко не лезем. Разберём — будет ясно, чей тротил. К вечеру, не раньше.
— Мне сообщите. Громов, отдел контрразведки.
— Сообщу.
Лейтенант кивнул и пошёл обратно, к паровозам.
Громов прошёл вдоль забора туда, где нашли провод. В заборе не хватало двух досок. Снег за ним был истоптан сапёрами и пожарными. Дальше начинался пустырь.
Отсюда депо было видно целиком. Ворота, пути, будка охраны.
Громов постоял, достал блокнот и записал.
В комнату Петрова Громов вернулся под утро. До рассвета было ещё далеко.
Ключ от сеней Евдокия дала ему ещё в первый день. Он открыл, закрыл за собой. Евдокия спала. В доме было тихо и холодно. Он прошёл по коридору, вошёл к себе и подставил стул под дверную ручку. Внутренний замок закрывался только ключом. А ключа у него не было.
Зажёг лампу, сел за стол и открыл блокнот.
Писал медленно.
«Депо. Тротил. По проводу. Трое, не меньше. Один заряд не сработал».
«Парашютист. Петров — связной с тридцать седьмого. Земляк тоже ищет Петрова».
«Петров. Ушёл в октябре. Где — неизвестно».
«Неделю назад кто-то ночью был в комнате. С ключом. Взял книгу».
«Земляк. Невысокий. Ватник, шапка. Курит в тонкую бумагу. Ходил у барака. Лица никто не видел».
«Наталья. Ночью ходит к реке. Пьёт одна. Лодка мужа».
Он перечитал всё сначала.
Взрыв есть. Петрова нет. Земляка нет. Наталья ходит к реке, к мужниной лодке. Не туда он пошёл. Двое суток — и не туда.
Громов потянулся за кружкой с остывшим кипятком.
В коридоре скрипнула половица.
Громов замер.
Шаги были тихие. Не хозяйкины, не шаркающие. Человек ступал осторожно. Остановился у его двери.
Ручка медленно повернулась. Дверь толкнули — стул держал. Ещё раз, сильнее.
Потом в замочную скважину вставили ключ.
Громов потянулся к кобуре. Локоть задел кружку. Она слетела со стола и с грохотом покатилась по полу.
За дверью стало тихо. Потом — быстрые шаги по коридору. Хлопнула дверь в сени.
Громов отшвырнул стул, распахнул дверь. Коридор. Сени. Двор. Калитка настежь.
Он выскочил на улицу.
Луна стояла низко, снег светился. Шагах в тридцати по середине улицы бежал человек. Высокий. Бежал широко, сутулясь, и руки у него болтались ниже пояса — длинные, чуть не до колен.
— Стой!
Громов рванул за ним. Сапог поехал по накатанному льду, и он со всего маху упал на колено. Поднялся. Человек уже сворачивал за угол.
Громов добежал до угла. Переулок был пустой. Заборы, сугробы, тёмные окна. Где-то за домами лаяла собака.
Он постоял, тяжело дыша. Колено ныло.
Вернулся.
В коридоре стояла Евдокия Матвеевна в накинутом платке, со свечой.
— Господи, товарищ майор… Что там?
Громов смотрел на свою дверь.
Из замочной скважины торчал ключ.
Он вынул его. Железный, с кольцом. На кольце — красная шерстяная нитка.
— Евдокия Матвеевна. Чей ключ?
Она поднесла свечу.
— Так это его… Ивана Ивановича. Он ниточку привязал, чтоб не терять. Второго ключа не было. И от сеней у него свой был.
Громов сжал ключ в кулаке.
Значит, так. Сделал дело — и вернулся домой. Зачем вернулся? — Громов не знал.
— Ну ничего, невидимка, — сказал он тихо. — Я тебя всё-таки увидел. Хоть со спины, но увидел
Глава шестая. Земляк.
Июль тысяча девятьсот сорок первого года. Западная Белоруссия.
Их было четырнадцать вместе с комиссаром. Всё, что осталось от батальона после Белостока.
Шли к своим строго на восток лесами и болотами. Дороги обходили — по дорогам шли немцы.
Комиссар шёл первым. Высокий, худой, в гимнастёрке, почерневшей от болотной воды. На рукаве — красная звезда. Ему не раз говорили: срежьте, товарищ комиссар, немцы таких сразу к стенке. Он не срезал.
Боец Штро шёл в середине. Невысокий, рыжеватый, с винтовкой на плече. Шёл ровно, не спешил и всё время был рядом с тем, кому тяжелее.
— Давай, земеля, давай. — Он подхватил под локоть молоденького бойца, который совсем выбился из сил. — Ты откуда сам?
— С Царицына. Ну, со Сталинграда, по-новому.
— Ну! Так мы с тобой земляки. Я тоже с Волги, только повыше. Давай, землячок, ногу ставь, вот так.
В начале июля зашли в деревню. Хозяйка накормила их картошкой, спрятала на сеновале и на прощание отсыпала махорки в тряпицу. Бумаги не было. Двое бойцов подобрали за околицей немецкие листовки, что валялись на дороге, и крутили из них самокрутки.
Комиссар увидел. Подошёл, выдернул у одного самокрутку, развернул, прочитал и бросил в лужу.
— Газету найдёте — курите. Это — нет.
— Так другой бумаги нету, товарищ комиссар.
— Значит, не курите.
Комиссар был жёсткий, но не жестокий. Гнал без жалости, отстающих ругал так, что те из последних сил догоняли. Но последние сухари делил поровну, себе брал последним. И ночью дежурил, как все, в свою очередь, ни разу не пропустил.
Однажды утром Штро сказал ему:
— Товарищ комиссар. Когда вы ночью дежурите, я лучше всего сплю. Знаю, что не уснёте.
Комиссар никак не ответил.
А на привале, в другой раз, Штро не выдержал:
— Зря вы так, товарищ комиссар. Люди и так на пределе.
— А ты меня не учи, солдат. Я вас живыми хочу довести. Без дисциплины вы всЕ развалитесь за неделю. — Он махнул рукой. — Да что тебе объяснять, дурья башка.
К августу их всё ещё было четырнадцать. Ели что придётся: чернику, грибы, рожь из брошенных деревень.
Ночью, когда все спали, Штро сидел у маленького костра в яме и сушил портянки. Комиссар не спал. Лежал на спине, смотрел в небо сквозь ветки.
— Штро. Ты по-немецки хорошо говоришь?
— Как по-русски, товарищ комиссар.
Комиссар помолчал.
— А что ж ты в плен не сдался? Видел, сколько наших тогда с поднятыми руками шли? Тебе-то проще было. Свой.
Штро подкинул ветку в огонь. Долго смотрел, как она занимается.
— Комиссар, ты на что надавить хочешь? — сказал он тихо. — Уже сто раз давили. Ещё в военкомате. Ты как хочешь думай, но я русский. Хоть и немец. Не объяснить вам этого, раз такие вопросы задаёте.
Комиссар не ответил. Повернулся на бок, спиной к огню.
Двадцатого августа вышли к развилке.
Направо лесная дорога уходила к большаку. Налево — опять болото.
Штро присел и потрогал колею.
— Товарищ комиссар. Здесь машины ходили. Недавно. И слышите — собаки за лесом. Это не дворняги деревенские. Овчарки, басом лают. Там немцы стоят. Пойдёмте болотом. Дольше, зато живыми.
— Болотом мы ещё неделю будем ползти. Люди не выдержат. Направо.
Через час, у опушки, они увидели немцев первыми.
Колонна стояла на дороге. Впереди два мотоцикла с колясками, на одном пулемёт. За ними легковая машина — офицер и водитель. Последним — грузовик с пехотой под брезентом. У грузовика спустило колесо. Солдаты из кузова не вылезали, курили, переговаривались.
Отряд залёг в кустах.
Комиссар долго смотрел в бинокль.
— Офицер, — сказал он. — Возьмём живым — к своим не с пустыми руками выйдем.
— Товарищ комиссар, их втрое больше…
— Зато они нас не ждут. — Комиссар обернулся к бойцам. — Гранаты у кого?
Гранат было четыре. Берегли с июля.
— Двоим — на мотоциклы. Двоим — в кузов. Остальные — огонь по моей команде. Офицера не трогать.
Гранаты легли разом.
Мотоциклы опрокинуло вместе с пулемётом. Две гранаты влетели под брезент грузовика. Половина пехоты так и осталась в кузове.
Отряд ударил из кустов.
Но немцы опомнились быстро. Те, кто уцелел, скатились в канаву за грузовиком и начали отстреливаться. Из автоматов. А у наших винтовки, и патронов по пять, по десять на брата. Скоро у многих затворы щёлкали впустую.
Падали свои один за одним. Парнишка с Царицына поднялся перебежать и упал лицом в траву.
Штро бросился к ближнему мотоциклу. Там лежал убитый немец, а под ним автомат. Штро выдернул его и с колена дал очередь по канаве. Потом ещё одну. Трое немцев у грузовика сползли вниз.
У второго мотоцикла лежал ещё один автомат. Штро подхватил его и кинул комиссару.
— Держи, комиссар!
Комиссар всё это время лежал за поваленной сосной и бил из винтовки. Спокойно, будто в тире. Он поймал автомат, перекатился и ударил по канаве длинной очередью.
Стало тихо.
Из-за легковой машины выскочил офицер с пистолетом. Комиссар выхватил ТТ и выстрелил ему в лоб.
Они поднялись. Комиссар пошёл к машине, Штро за ним.
Водитель сидел за рулём, уронив голову на баранку. Весь в крови. Его посчитали убитым.
Он поднял голову и бросил в открытое окно гранату. Длинную, на деревянной ручке.
Штро выстрелил в окно. Граната упала у самых ног комиссара.
Когда Штро поднял голову, было тихо. Звенело в ушах. Его отбросило от машины.
Из четырнадцати живыми остались двое.
Комиссар лежал на спине у машины. Гимнастёрка на боку была мокрая, тёмная. Нога в крови.
— Комиссар! Живой?
Комиссар разлепил губы.
— Ранен… Не знаю… Глянь.
Штро разорвал гимнастёрку. Бок посекло осколками, нога выше колена разворочена.
Комиссар полез в нагрудный карман и вытащил платок. Грязный, замызганный, как всё на них. Но в углу ещё виднелись две буквы, вышитые красной ниткой.
— Мать вышивала, — просипел он. — На проводах.
Штро сбегал к убитым немцам. Собрал перевязочные пакеты, галеты, банки с консервами. Две фляги с водой. У офицера на ремне нашлась ещё одна, маленькая, плоская. Отвинтил, понюхал — шнапс. Пить не стал. Промыл им комиссару раны, тот выгнулся и застонал сквозь зубы. Перевязал немецкими бинтами туго, как умел.
Потом прошёл вдоль кустов. Собрал у своих красноармейские книжки, сколько нашёл, — одиннадцать. Завернул в тряпку, сунул за пазуху. Парнишке с Царицына закрыл глаза.
Взвалил комиссара на спину и пошёл. Налево. Болотом.
Он нёс его две недели.
Днём шёл, ночью лежал рядом, грел. Делил немецкие галеты, поил из фляги.
Комиссар то приходил в себя, то проваливался. Когда приходил — молчал, стиснув зубы. На четвёртый день сказал:
— Брось меня, Штро. Сам уйдёшь.
— Нет, земеля. Вместе пойдём. Одному я тебе помереть не дам.
— Я тебе не земеля. Я комиссар.
— Да хоть нарком. На спине у меня — значит, земляк.
Комиссар хрипло засмеялся и закашлялся.
— А ты молодец, землячок, — говорил Штро на ходу, перехватывая его поудобнее. — Не трус. Десять гадов с винтовки положил, я считал. А офицера — с ТТ, прямо в лоб. Хорошо. А как выжил после гранаты и ноги есть, хотя одна не красивая…..шучу!
— Хотел же живым взять… — прохрипел комиссар. Помолчал. Потом сказал тихо, ему в затылок: — А тебе не жалко, Штро? В своих стрелять?
— Я тебя сейчас в болоте утоплю, — сказал Штро. — Ты даже раненый не угомонишься, землячок.
На шестой день вышли к хутору. Хозяйка, старая белоруска, вынесла крынку молока.
— Немцы вчера были. Ступай, сынок. Скорей ступай.
Комиссар пил маленькими глотками, Штро держал ему голову.
— Как выйдем, — сказал комиссар, — я за тебя слово скажу. Слышишь? Скажу, кто меня вынес.
— Скажешь, скажешь. Ты сперва выйди.
Последние три дня комиссар в себя уже не приходил. Только ночью бредил, звал кого-то по имени.
На своих вышли в начале сентября. Окрик из кустов:
— Стой! Кто идёт?!
— Свои! Свои, земляк! Комиссар у меня раненый!
Комиссара сразу унесли в санбат. Штро видел только, как свешивается с носилок рука.
Его отвели в особый отдел.
Особист был молодой, в новой гимнастёрке, с аккуратным пробором. Листал красноармейскую книжку.
— Штро. Герман Генрихович. Девятьсот пятнадцатого года. Немец. Уроженец АССР немцев Поволжья. — Он поднял глаза. — Немец, значит. Из окружения. С комиссаром на горбу. Удобно. Чтоб поверили. Кто тебя вывел, Штро? Кто прислал?
— Я сам вышел. Комиссара вынес. — Штро положил на стол тряпку с книжками. — Вот. Одиннадцать. Остальные там остались.
Особист на книжки не посмотрел. Отодвинул их локтем на край стола.
— Часть твоя где? Под Белостоком. А ты здесь. Бросил часть — значит, трус. Или хуже. А знаешь, что с вашими сейчас делают? Указ вышел. Всех ваших немцев с Волги выселяют. В Сибирь, в Казахстан. Мать твою, отца. За то, что такие, как ты…
Штро ударил его через стол. Со всей силы. Особист отлетел вместе со стулом к стене.
Трибунал заседал через день, в избе. Трое за столом, лампа, чернильница.
Особист с распухшей скулой сидел сбоку. Когда зачитали — десять лет лагерей, — он повернулся к Штро.
— Тебя бы к стенке. По закону военного времени. Но я сегодня добрый. За то, что нашего комиссара дотащил.
Штро ничего не сказал. Только в дверях обернулся:
— Комиссар жив?
— Не твоё дело. Иди.
Эшелон шёл на восток медленно, подолгу стоял на разъездах. Кто-то в теплушке сказал, что везут в Карлаг. Кто-то — что на Урал.
Под Брянском налетели самолёты. Вагон подбросило, дверь сорвало. Охрана лежала под насыпью.
Штро выпрыгнул и побежал. Через поле, к лесу.
Никто не стрелял ему вслед.
Через неделю немецкий патруль нашёл его на лесной дороге. Он сам вышел им навстречу. Небритый, худой, в рваной гимнастёрке без ремня.
Офицер сидел на крыльце и пил кофе.
— Имя? — спросил он по-немецки.
Штро долго молчал. Потом ответил. Тоже по-немецки. Чисто, как говорили дома, на Волге.
— Штро. Герман Штро. Немец.
Офицер посмотрел на него, отпил кофе и усмехнулся.
— Что ж, солдат. Значит, к своим пришёл.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
* * *
Часть вторая
Глава седьмая. Мышка в клетке.
Здравствуйте, Андрей Сергеевич.
Не знаю, дойдёт ли. Адрес мне дал полковник Белов, сказал — перешлют. Пишу ночью, на дежурстве.
У нас всё по-прежнему. Раненых везут каждый день. Позавчера привезли танкиста, молодого, из-под Житомира. Обгорел, лицо всё в бинтах, одни глаза.
Я ему предложила написать домой. Он отвернулся к стене. Два дня молчал. На третий я опять пришла с бумагой.
Он говорит: «Не буду я писать, сестричка. Я урод. Как я вернусь к моей Пелагеюшке? Она ведь у меня самая красивая в деревне, за ней все парни бегали. А выбрала меня. Потому что я красавцем был. А сейчас что?»
Я ему сказала: «Мы не за красоту выбираем. Мы за мужество. А у вас его на троих. Давайте напишем. Вот увидите — она к вам сюда пешком придёт, из вашей… как там?»
«Из Достоевки», — говорит.
«Из Достоевки. А не придёт — так напишет, как любит».
Еле уговорила. Про лицо велел не писать. Я и не написала.
Берегите себя, Андрей Сергеевич. Пишите, когда сможете.
Ваша Аннушка.
Слово «Ваша» было подчёркнуто. Дважды.
Громов долго смотрел на эту черту.
Письмо переслали из Москвы, из управления. Его принесли в отдел ещё вчера, и оно сутки пролежало у Громова в планшете нераспечатанным — не было минуты. Вскрыл он его только сейчас.
Она писала ему, ещё не получив его письма. Их письма разминулись где-то в дороге.
Он два дня не решался отправить своё. Зачеркнул «Ваш», написал снова. А она просто взяла и написала. И подчеркнула.
Громов сложил письмо и убрал в нагрудный карман. Ключ с красной ниткой лежал перед ним на столе.
Ему нужен был невидимка.
За окном было черно. До рассвета оставалось часа три.
Петров не знал, что здесь кто-то живёт. Он шёл в пустую комнату. Свою. Как неделю назад, когда приходил за книжкой. И пришёл в ту ночь, когда весь город смотрел на депо и никому не было дела до окраины.
Значит, он шёл за чем-то ещё. За тем, без чего нельзя уйти.
Значит, это здесь. В комнате.
Громов встал и снова обошёл её, по часовой стрелке, как в первую ночь. Половицы — каждую простучал. Печь — каждый изразец. Часы на стене, без двадцати семь.
Ничего.
Он остановился у окна и сильно, всем весом, опёрся обеими руками о подоконник. Колено ещё ныло после падения.
Под руками что-то хрустнуло. Подоконник подался вниз и чуть вбок.
Громов отдёрнул руки. Чёрт. Сломал.
Он наклонился посмотреть. Подоконник не сломался. Он приподнялся с одного края — ровно, плавно, как крышка. Как капот у машины. Под ним в стене открылась ниша, аккуратная, обшитая изнутри тонкой доской. Петли были спрятаны в раме так, что снаружи не увидишь. Защёлку держала пружина.
Громов посветил фонариком.
Это делал не плотник. Это делал инженер.
В нише лежала коробка. Жестяная, крашенная в серый цвет, размером с большую Библию.
Он вынул её, поставил на стол и открыл.
Сверху лежали паспорта. Четыре, на разные фамилии. Под ними чистые бланки с печатями. Деньги пачками, перетянутые бечёвкой. Много.
А на самом дне, завёрнутые в фланелевую тряпочку, лежали часы.
Карманные, серебряные, на длинной цепочке. Громов нажал на головку, и крышка откинулась.
С внутренней стороны крышки на него смотрела женщина. Маленькая фотография, вырезанная по кругу. Немолодая, с высоко убранными волосами, с прямой спиной. Взгляд строгий и в то же время усталый.
Громов закрыл крышку и перевернул часы. На обратной стороне была гравировка. Мелкие, тонкие буквы, готический шрифт.
В комнате никого не было. Он прочитал вслух:
— Vergiss nicht, wer du bist.
Помолчал. Повторил по-русски:
— Не забывай, кто ты.
— Кто ты, невидимка?
Комната не ответила.
Громов сложил всё в коробку так, как было. Паспорта сверху, бланки, деньги, часы на дне в тряпочке. Поставил коробку в нишу и опустил подоконник. Пружина щёлкнула. Ничего не видно.
Петров вернётся. Обязательно. Без этой коробки ему некуда идти.
Но теперь он знает, что в комнате кто-то есть. Он слышал, как упала кружка. Видел, кто выбежал за ним. В занятую комнату он больше не пойдёт.
Значит, комната снова должна стать пустой.
Громов съедет. Открыто, при всех, чтобы видел каждый, кто смотрит. А в комнате останется человек, о котором в Рязани не знает никто. Ни отдел, ни милиция, ни Корсаков.
Кузьменко.
Громов не знал, где у этой сети корни. Значит, никому ни слова.
Петрова не убивать. Оглушить и связать. Громов не знал, чем тот владеет, что у него в карманах, как он умеет драться. Человек, который семь лет живёт невидимкой, может уметь многое. Старый способ — по затылку — самый верный.
Операция на двоих.
Утром Евдокия Матвеевна принесла кипятку.
— Евдокия Матвеевна. Присядьте. Разговор есть.
Она села на краешек стула, сложила руки на коленях.
— Сегодня я от вас съезжаю. Насовсем. Так и говорите всем, кто спросит. А в комнате будет жить один человек. Мой. Его никто не должен видеть. И вы никому о нём ни слова. Ни соседке, ни в очереди. Понимаете?
Евдокия Матвеевна выпрямилась, и глаза у неё заблестели.
— Ой, касатик, да не переживай ты так. Не выдам. Я ж артисткой могу. Я до войны в хоре пела, при клубе железнодорожников. Я так сыграю — никто и не догадается. Буду ходить, вздыхать: съехал, мол, майор…
Она уже вздыхала. Очень натурально. Даже слишком.
Громов представил, как она вздыхает у колодца и подмигивает соседке.
— Евдокия Матвеевна, — сказал он. — А у вас родня есть? Подруги? Может, давно к кому-то собирались?
— Так в Рыбное собиралась. К Марусе, подруге. Да и мамка с папкой у меня там лежат. Сколько лет на могилках не была. Да всё некогда, да и не на что.
Громов достал из планшета деньги и положил на стол.
— Вот и поезжайте. Сегодня. На недельку. Отдохнёте, на могилки сходите.
Она посмотрела на деньги, потом на него. Долго смотрела.
— Боишься, значит, что сыграю плохо, — сказала она без обиды.
— Боюсь, что сыграете хорошо.
Евдокия Матвеевна хмыкнула, взяла деньги и пошла собираться.
Через час Громов посадил её в пригородный.
Потом собрал свой вещмешок, вышел и нарочно громко хлопнул калиткой. Пусть видит, кто хочет. Улица была пустая. Только в доме напротив шевельнулась занавеска.
В отделе он сказал дежурному, что съехал с квартиры и ночевать теперь будет здесь. Пусть поставят койку.
Дежурный, старшина Леший, немолодой, с вислыми усами, записал что-то в журнал и кивнул.
— Сделаем, товарищ майор.
Потом пошёл на вокзал.
Поезд из Москвы опоздал на два часа.
На вокзале было тесно и тихо. Пахло гарью — ветер тянул от депо. Дежурный по станции, охрипший, отвечал всем одно и то же: паровозов нет, ждите, гонят из Москвы.
Кузьменко вылез из вагона последним. С вещмешком, в шинели не по росту, с красными от холода ушами. Увидел Громова и расплылся в улыбке.
— Товарищ майор! Андрей Сергеевич! Полковник Белов меня до Москвы самолётом связи отправил, а оттуда поездом. Думал, к вечеру не доберусь…
— Тихо, Кузьменко.
Кузьменко сразу замолчал и посмотрел по сторонам.
— Что, так плохо?
— Пошли. По дороге объясню.
Шли пешком. Переулками, через огороды, вдоль заборов. Громов говорил коротко. Комната, тайник, Петров. Взрыв. Сеть, о которой ничего не известно. Кузьменко слушал и не перебивал.
Только один раз спросил:
— А в отделе что, свои не свои?
— Не знаю, Кузьменко. В том-то и дело. Поэтому про тебя никто не знает.
Кузьменко кивнул и какое-то время шёл молча.
— Товарищ полковник Белов вам кланяться велел, — сказал он потом. — Сказал: передай майору — холопа отдаю, а он чтоб мне через месяц живым вернул. И с орденом.
— С орденом не обещаю.
— Я так и сказал. А он говорит: ну хоть живым.
К дому подошли со стороны огорода. Громов открыл сени своим ключом, провёл Кузьменко по коридору и запер за ним дверь комнаты изнутри.
— Вот. Тут будешь жить. Хлеб, сало, вода. Ведро за печкой. Печь топить нельзя — дым увидят. Свет не зажигать. Шинель не снимай, замёрзнешь.
— Он придёт ночью. Может, сегодня, может, через три дня. Откроет сени своим ключом, а дверь комнаты — отмычкой. Пойдёт к подоконнику. Тогда — по затылку. Не убить, Кузьменко. Оглушить. Связать. Он мне живой нужен.
— Понял, товарищ майор.
— И одна просьба.
— Слушаю.
— Не пой. Спугнёшь.
Кузьменко обиделся.
— Так я ж тихонько, Андрей Сергеевич. Про себя.
— И про себя не пой.
В отдел Громов вернулся к обеду.
Старшина Леший поднялся из-за стола и протянул ему конверт.
— Вам, товарищ майор. Спецпочтой. Лично в руки. Расписаться надо.
Конверт был плотный, серый, без обратного адреса. Сургучные печати целые. Его никто не вскрывал и не проверял — такие конверты не проверяют.
Громов расписался его карандашом и положил карандаш на стол. Леший взял его и машинально сунул в нагрудный карман. Потом спохватился, вынул и положил обратно в стакан с ручками.
Громов ничего не сказал. Отошёл к окну и вскрыл конверт.
Внутри лежал один листок. Почерк ровный, старательный, будто человек выводил каждую букву.
«Уважаемый Андрей Сергеевич.
Мне рассказали, как Вы поступили с моим другом Иосифом Львовичем. Вы могли поступить по букве. Вы поступили по сердцу. Он был хороший человек, хоть и сделал страшное. Вы это поняли. Немногие бы поняли.
Спасибо Вам.
Если когда-нибудь понадобится помощь — звоните. Не стесняйтесь».
Ниже стоял номер телефона. Короткий, без названия станции.
Подписи не было.
Громов долго смотрел на этот номер. Такие номера он видел один раз в жизни — в справочнике, который полковник Панкратьев держал в сейфе под замком и никогда не выпускал из рук.
Он сложил листок вчетверо и убрал во внутренний карман.
Дверь распахнулась без стука.
На пороге стоял Хабибуллин. Без шапки, запыхавшийся, с красным лицом.
— Товарищ майор! Наталью забрали!
Громов обернулся.
— Наш видел. Утром, у проходной. Посадили в машину и увезли. Я вас с утра ищу — на квартире нет, тут нет, на вокзале, говорят, были… — Хабибуллин перевёл дух. — Дробышев.
Глава восьмая. Личное дело.
В подвал вела узкая лестница. Внизу было сыро и душно, пахло табаком и мокрой известью. У двери сидел на табурете молоденький сержант. Увидев Громова, он вскочил.
Громов прошёл мимо него и открыл дверь.
Наталья сидела на стуле посреди комнаты. Руки были заведены за спинку стула и связаны. Платок сполз на плечи. Нижняя губа разбита, по подбородку засохла тёмная полоска.
Над ней стоял Дробышев. Рукава гимнастёрки закатаны.
— Ещё раз спрашиваю, — говорил он ровно, почти устало. — Где он был ночью? Где он сейчас? Ты же знаешь. Все знают, что ты знаешь.
Наталья смотрела в стену.
— Отставить, — сказал Громов.
Дробышев обернулся. Посмотрел на Громова долго, не торопясь.
— А. Товарищ майор. Пришли.
— Развяжите её.
— Это моя задержанная, товарищ майор. Взрыв в моём городе. Шесть человек в депо. — Он помолчал. — Брата моего утром нашли. Под паровозом. Двоюродного. Сашку.
Громов ничего не сказал.
— А эта, — Дробышев кивнул на Наталью, — с Петровым семь лет крутила. И ночью к реке бегала. Я что, должен её чаем поить?
— Петровым занимаюсь я. Это дело Москвы. Задержанную забираю. Под свою ответственность.
— На каком основании?
Громов шагнул к нему ближе.
— На том основании, что я старше вас по званию, капитан. И на том, что за мной Москва. Развязать.
Сержант в дверях переводил глаза с одного на другого.
— Развязать, я сказал.
Сержант подошёл и неловко, торопливо распутал верёвку. Наталья не шевельнулась. Только потом медленно вынула руки из-за спины и стала растирать запястья.
Дробышев стоял не двигаясь. Желваки ходили под кожей.
— Я тебе это припомню, Громов, — сказал он тихо. На «ты».
Громов не ответил. Он помог Наталье подняться и повёл к двери.
Наверху Громов посадил её на скамью в коридоре.
— Посидите. Я заберу ваши документы.
Она кивнула, не поднимая глаз.
Громов пошёл к дежурному. Старшина Леший долго искал в ящике её паспорт и пропуск на фабрику, перебирал бумаги, извинялся.
Пока он искал, по коридору прошёл Дробышев. Шёл быстро, мимо скамьи. Поравнявшись с Натальей, чуть наклонился и сказал так тихо, что никто, кроме неё, не услышал:
— Громов уедет. Неделя, две — и уедет. А я останусь. И я тебе, подстилка немецкая, жизни в этом городе не дам. Поняла?
И пошёл дальше, не оборачиваясь.
Когда Громов вернулся с документами, Наталья сидела так же, как он её оставил. Только лицо у неё было другое. Белое, неподвижное.
— Что-то случилось?
— Ничего. Пойдёмте отсюда. Пожалуйста.
На улице было холодно и ясно. Наталья шла рядом, придерживая платок у разбитой губы.
— Мне за дочкой надо. В садик. Её до шести держат.
— Я провожу.
Шли молча. Через рынок, мимо водокачки, мимо разбитой ещё в сорок первом церкви. Громов не спрашивал ничего. Он видел, что она ждёт вопросов. Что каждую минуту готова к ним. И не спрашивал.
У детского сада она остановилась.
— Вы подождите здесь. Не надо, чтобы она вас видела.
Через несколько минут вышла с Дашей. Даша была в валенках, в платке крест-накрест. Под мышкой — Лиза.
Увидев Громова, Даша остановилась.
— Здрасьте, — сказала она детским голосом, но очень серьёзно. Потом посмотрела на маму снизу вверх. — Мам. Ты упала?
— Упала, доча. Скользко сегодня.
Даша подумала и протянула ей куклу.
— Подержи Лизу. Она помогает.
Наталья взяла куклу. Прижала к груди. И Громов увидел, как у неё дрогнул подбородок.
Он отвернулся.
До барака дошли быстро. У двери Наталья остановилась, отдала Даше куклу и пропустила её вперёд. Сама осталась на пороге.
— Вы не думайте, товарищ майор, — сказала она. — Я вам ничего не должна.
— Я и не думаю.
Она посмотрела на него — впервые прямо, долго.
— Зачем вы это сделали?
— Потому что так нельзя.
Наталья ничего не ответила. Вошла и закрыла дверь.
Громов постоял. Окно было завешено изнутри. За ним — ни звука.
Потом он пошёл к дровяному сараю напротив. Двое милиционеров стояли там же, где и вчера, в тулупах, притоптывая.
— Снимайтесь, — сказал Громов. — Наблюдение снято.
Старший удивлённо поднял брови.
— Совсем, товарищ майор?
— Совсем. Участковому скажете — я приказал.
Милиционеры переглянулись, но спорить не стали.
Громов ушёл не оглядываясь. Пусть вокруг этого барака теперь будет чисто. Совсем чисто.
В кабинете подполковника Корсакова горела лампа под зелёным абажуром.
Дробышев стоял у стола навытяжку. Говорил спокойно, но голос был натянут, как струна.
— Товарищ подполковник. Разрешите доложить. До приезда этого майора в городе был порядок. Вы знаете, как я люблю порядок и дисциплину. За два года — ни одного происшествия. Он приехал — и через два дня взлетает депо. Шесть человек. А он ходит по фабрикам, разговаривает с бабами. Сегодня вытащил у меня из подвала сожительницу главного подозреваемого. Без протокола. Без основания.
Корсаков молча курил.
— Разрешите сделать запрос в Москву. На его личное дело. Я хочу знать, кто он такой.
Корсаков затушил папиросу. Долго молчал.
— Капитан. За ним Москва. За ним Панкратьев. Знаешь, кто такой Панкратьев? Вот и я знаю. Не лезь.
— Товарищ подполковник…
— Я сказал — не лезь. Свободен.
Дробышев отдал честь, развернулся и вышел.
В коридоре он остановился. Постоял у окна. Потом сказал вслух, сам себе:
— Тогда сам.
Громову поставили койку в пустом кабинете на втором этаже. Железная кровать, тощий матрас, шинель вместо одеяла.
Он лёг не раздеваясь. Не спалось.
Третьи сутки в Рязани. Пустая комната, немецкие чашки, детский рисунок. Взорванное депо. Москва, которая ловит на слове. И ни одного живого человека из этой сети в руках — кроме парашютиста, который больше ничего не знает.
Он думал о Петрове.
Человек семь лет прожил невидимкой. Ушёл в октябре — никто не знает куда. Неделю назад ночью вернулся за книжкой. А сегодня под утро, когда весь город ещё смотрел на зарево, опять пришёл в свою комнату. Значит, взорвал — и пришёл за коробкой. Деньги, паспорта, бланки. Всё, с чем можно уйти.
Он вернётся. Обязательно вернётся. Без этой коробки ему не уйти.
Вопрос только — когда.
Громов думал о Кузьменко.
Тот сидит сейчас в чужой холодной комнате, в темноте, в шинели. Печь топить нельзя. Свет зажигать нельзя. Курить нельзя. Петь — тем более. Час, другой, третий. Ночь. А если Петров придёт не сегодня? А через три дня? А если не один?
Громов сел на койке.
Можно было пойти туда. Проверить, как он. Принести горячего. Полчаса пешком.
Нельзя.
Если Петров следит за домом — а он следит, он семь лет только и делает, что следит, — то увидит майора у калитки. И всё. Мышка в клетку больше не зайдёт.
Остаётся ждать. И верить Кузьменко.
Громов лёг обратно. Ещё он думал о Наталье. О её лице, когда он вернулся из дежурки с документами. Белом, неподвижном. Пока его не было, что-то случилось. Что?
Он не знал.
И ещё одно не давало ему покоя. Наталья знает, где Петров. Громов был в этом почти уверен. Знает — и молчит. Даже в подвале, со связанными руками, промолчала. Значит, боится не за себя.
За кого тогда? За дочку? Или за него?
Было уже за полночь, когда Дробышев спустился в дежурку.
Старшина Леший сидел у коммутатора, клевал носом.
— Соедини с Москвой, — сказал Дробышев и назвал номер. — Капитана Зотова из управления кадров. Скажешь — Дробышев из Рязани. По личному.
Леший долго крутил ручку, вызывал. Наконец передал трубку.
— Зотов? Илья. Да, Илья Дробышев, из Рязани. Да. Слушай, дело есть. Майор Громов. Андрей Сергеевич. Из вашего управления. Нужно его дело. Нет, не на бумаге. Прочитай мне. Сейчас.
Он долго слушал. Потом сказал:
— Знаю, что нельзя. Знаю. Я тебе, Зотов, в сорок первом кое-что тоже сделал, чего было нельзя. Помнишь? Вот и ладно.
Он сел на край стола, достал блокнот и карандаш. Леший у коммутатора сидел неподвижно. Наушник он так и не снял.
— Давай. Пишу.
Голос в трубке был далёкий, с треском.
— Громов Андрей Сергеевич… родился семнадцатого октября тысяча девятьсот десятого… город Рига.
Дробышев записывал медленно, крупно, разборчиво.
— Рига, — повторил он. — Дальше.
— Отец — Громов Сергей Иванович, преподаватель иностранных языков… В семнадцатом — восемнадцатом годах служил переводчиком при штабе латышских стрелков… Умер в тридцать третьем году. Туберкулёз.
— Латышских стрелков… — повторил Дробышев и записал. — Так. Мать.
— Мать — Громова Агата Германовна, урождённая Берг… Национальность — немка… Умерла в тридцать девятом. Туберкулёз.
Карандаш остановился.
— Немка, — сказал Дробышев. — Дальше.
— С двадцатого года проживали в городе Твери, ныне Калинин. В сорок втором — командир роты, Сталинград. Ранен. С сорок третьего года в органах… Орден Красного Знамени… Холост.
Дробышев писал.
— Знание иностранных языков… — голос в трубке помолчал, шелестели листы. — Немецким не владеет.
Карандаш замер над бумагой.
— Повтори.
— Немецким языком не владеет. Так записано.
Дробышев медленно записал эту строку. Подчеркнул её. Дважды.
— Спасибо, Зотов. С меня причитается.
Он положил трубку. Посидел, глядя в блокнот.
— Мать немка. Родился в Риге. И не владеет, — сказал он тихо. И усмехнулся. — Ну-ну.
Он закрыл блокнот, сунул в карман и вышел.
Леший снял наушник. Посидел. Потом взял со стола карандаш, которым только что писал Дробышев, — тот так и забыл его на столе, — и машинально сунул себе в нагрудный карман.
Глава девятая. Мышка.
Кузьменко сидел на стуле у холодной печи, прислонившись спиной к гладким глазурованным изразцам, которыми она была облицована, и считал.
Считать он начал ещё вечером, когда стемнело. Сначала до ста. Потом до тысячи. Потом бросил и стал вспоминать.
Вспоминал Киев. Как возил полковника Белова по разбитым улицам, а тот на каждой яме ругался так, что даже водитель встречной полуторки высовывался послушать. Вспоминал, как пел ему вечерами в машине «Там, вдали, за рекой». Белов делал вид, что спит, но всегда говорил: «Ещё». Вспоминал мать. Как она пела ему песни, когда месила тесто, и пальцы у неё были в муке.
Мороз стоял крепкий. Шинель не спасала. Пальцы на ногах он давно перестал чувствовать и только шевелил ими в сапогах, чтобы не прихватило совсем.
Курить хотелось так, что сводило скулы.
Петь хотелось ещё больше.
«Не пой — спугнёшь», — промелькнуло у него в голове.
Кузьменко вздохнул. Беззвучно, одним носом.
В тёмной комнате тикали его собственные часы на руке. Немецкие часы на стене молчали. Где-то за окном лаяла собака. Потом перестала.
Он думал про хозяйку этого дома. Сам он её не видел — майор отправил её на станцию раньше, чем привёл его сюда. Только и сказал по дороге: «В хоре пела. Артистка. Хотела тебя прикрывать — еле отговорил».
Кузьменко представлял её себе. Почему-то большой, румяной, в цветастом платке, с голосом, от которого звенят стёкла. Он улыбнулся в темноте. Вот бы спеть с такой. На два голоса.
Ключ в сенях повернулся в самый глухой час ночи.
Кузьменко не сразу понял, что это. Может, почудилось. Потом услышал: тихо скрипнула дверь, и холодом потянуло по полу.
Он встал. Медленно, держась за печку, чтобы не хрустнули колени. Вынул из-за пояса наган и перехватил его за ствол. Встал у стены сбоку от двери, так, чтобы она открылась на него.
Шаги по коридору. Тихие, осторожные. С носка. Человек шёл так, будто знал здесь каждую половицу. Обошёл третью, ту, что скрипит.
Остановился у двери.
Тишина. Долгая, как вечность.
Потом в замке тихонько заскребло. Тонко, металлом о металл. Раз. Другой. Щёлкнуло.
Дверь медленно открылась.
В темноте вошёл человек. Высокий. Кузьменко видел только силуэт на фоне чуть более светлого коридора — длинный, сутулый. Человек постоял, прислушался. Потом прямо, не оглядываясь, пошёл к окну.
Положил руки на подоконник.
Кузьменко шагнул и ударил. Рукоятью нагана, по затылку. Не сильно — так, как учили ещё в сорок втором. Человек охнул, колени у него подогнулись, и он мягко завалился набок, на пол.
Кузьменко сел на него сверху, нащупал руки. Связал верёвкой, которую весь вечер держал наготове в кармане. Потом ноги. Потом сорвал с вешалки чужое полотенце и затолкал ему в рот.
Сидел и дышал. Сердце колотилось…
Потом обыскал. В карманах нашлись складной нож, связка тонких железок — отмычки — и кусок хлеба, завёрнутый в газету. Больше ничего.
— Ну вот, — шёпотом сказал Кузьменко. — Ну вот и мышка.
Человек пришёл в себя минут через десять. Застонал сквозь полотенце, пошевелился. Попробовал сесть.
Кузьменко поднял его и посадил на стул. Руки завёл за спинку.
В комнате было уже не темно, а серо — от снега за окном. Кузьменко разглядел лицо. Худое, немолодое. Губы синие. Человека трясло — то ли от удара, то ли от холода. Скорее от холода.
Кузьменко посмотрел на него. Потом на печку.
Майор сказал: печь не топить.
Майор сказал, что его здесь нет.
А человек на стуле трясся так, что стучали зубы.
— Тьфу ты, — сказал Кузьменко.
Он вынул у него изо рта полотенце.
— Кричать будешь?
Человек покачал головой.
Кузьменко зачерпнул кружкой воды из ведра и поднёс к его губам. Тот пил долго, жадно, проливая на подбородок.
Потом Кузьменко подошёл к печке, наломал лучины, сложил дрова, чиркнул спичкой.
Человек на стуле смотрел, как разгорается огонь. Долго смотрел. Потом сказал тихо, по-русски, совсем чисто:
— Ты не здешний.
Кузьменко не ответил.
— Говор не здешний, — повторил человек. — Южный.
Кузьменко сел у печки и протянул к огню руки. Ничего не сказал.
Человек помолчал. Потом произнёс — не ему, а скорее себе:
— Девочка… если меня утром не будет…
И замолчал.
Кузьменко подождал. Но тот больше ничего не сказал. Сидел, смотрел в огонь.
Какая девочка, Кузьменко не знал.
Посидели так. Огонь в печке разгорелся, загудел. От изразцов потянуло теплом.
Кузьменко вспомнил про хлеб, который нашёл у него в кармане. Развернул газету. Хлеб был чёрный, кислый, обычный пайковый кусок. Он отломил половину и поднёс человеку ко рту.
Тот посмотрел на хлеб. Потом на Кузьменко.
— Не буду, сам ешь, — сказал он.
Кузьменко подумал и съел. Вторую половину всё-таки скормил ему, по кусочку, как ребёнку. Человек жевал медленно и смотрел в огонь.
Больше они не разговаривали до самого утра.
Громов проснулся в отделе ещё затемно.
Полежал, глядя в потолок. Потом сел на койке.
Договорились, что майор придёт сам, на рассвете. Через огород, тихо. Но сейчас, на холодной койке, ему вдруг подумалось: Петров, может, и не придёт сегодня. И завтра не придёт. А Кузьменко там сидит в ледяной комнате без огня. Ждёт, что Андрей Сергеевич придёт. И каждое утро — ничего. Да что я буду над человеком так издеваться, подумал он. Не пришёл — так не пришёл.
А потом подумал и другое.
А если пришёл?
А если Кузьменко его взял — и сидит там один, с ним, и не знает, что делать дальше? Или не взял — и лежит сейчас на полу, а Петров ушёл с коробкой?
Громов не знал, какое решение правильное. Ни одно не казалось правильным.
Он встал, надел шинель.
Ладно. Постараюсь незаметно. А там будь что будет.
Он шёл задворками, вдоль заборов, проваливаясь в снег. Светало медленно, серо.
Город просыпался. У колонки уже стояли две женщины с вёдрами, переговаривались вполголоса. Старик в ушанке разгребал снег у своей калитки деревянной лопатой, медленно, с остановками. Прогремела по наледи пустая телега.
Громов шёл и думал о том, что сказал вчера Москве. «Больше взрывов не будет». Сказал — а у него в руках ничего. Пустая комната, Кузьменко в засаде и женщина, которая молчит. Ещё он думал о том, о чём думал ночью. Наталья боится не за себя. За кого?
Дом Евдокии Матвеевны он увидел издалека, из-за соседского огорода.
И остановился.
Из трубы шёл дым.
Ровный, густой, серый столб в неподвижном морозном воздухе. Видный с любого конца улицы.
У Громова оборвалось внутри.
Хозяйка уехала. Майор съехал. Дом пустой. А печь топится.
Он прибавил шагу. Перелез через низкий забор, обогнул сарай.
У калитки, привалившись плечом к столбу, стоял Кузьменко. Курил. Щурился на дым из своей же трубы с видом человека, у которого всё хорошо.
Увидел Громова — и расплылся в улыбке.
— Мышка в клетке, товарищ майор!
Громов остановился.
Секунду он просто стоял и дышал. Внутри отпустило — так, что ослабли колени.
А потом поднялась злость.
— Я сказал — не высовывайся!
Улыбка у Кузьменко поползла вниз.
— Так поймали ж, товарищ майор. Шпиён энтот замёрз совсем. Синий весь. Зубами стучит. Что ж я, смотреть буду? Печь затопил — и курить.
— А курить во дворе я тоже разрешал?
Кузьменко посмотрел на папиросу в своих пальцах, как будто первый раз её увидел. Быстро затоптал в снег.
Громов оглянулся на улицу. Пусто.
Он думал быстро.
Дым видели. Это уже не спрячешь. Значит, надо, чтобы дым был понятный. Если спросят — это майор заходил. Хозяйка, уезжая, просила протопить, чтобы в доме всё не перемёрзло. Майор протопил. Обычное дело.
А Кузьменко здесь не было. Никогда.
— Слушай меня, Кузьменко. Тебя в Рязани нет. Понял? Тебя никто не видел, ты никуда не приезжал. Ты теперь тоже невидимка.
Кузьменко посмотрел на него очень серьёзно.
— Понял, товарищ майор.
— В дом. Быстро.
В комнате было тепло. Печь гудела. Пахло дымом и сырыми дровами.
Громов зажёг лампу.
На столе лежало то, что Кузьменко нашёл в карманах. Складной нож. Кусок газеты. И связка тонких железок на кольце.
Громов взял отмычки, поднёс к свету. Самодельные. Каждая выточена, отшлифована, концы загнуты аккуратно, под разные замки. Это делал не вор. Это делал мастер, который всю жизнь чинил тонкие механизмы.
На стуле посреди комнаты сидел человек. Руки заведены за спинку и связаны. Ноги связаны. Худое, длинное лицо. Седина на висках. Руки — Громов посмотрел на них — действительно длинные. Очень.
Громов долго смотрел на него.
— Петров Иван Иванович?
Кузьменко за спиной фыркнул.
— Какой он Иван Иваныч, товарищ майор? Скорее я Ефросинья, чем он Иван Иваныч.
Человек на стуле никак не отозвался. Сидел, смотрел на Громова. Спокойно, внимательно. Так смотрят на человека, о котором много слышали.
Молчание тянулось долго.
Потом человек тихо сказал с выдохом. По-немецки. Будто сам себе.
— Da steh ich nun, ich armer Tor, und bin so klug als wie zuvor.
Громов не шевельнулся.
— Что он сказал, товарищ майор? — спросил Кузьменко.
— Гёте. «Фауст», — ответил Громов, не сводя глаз с человека на стуле. — «Вот я стою, бедный глупец, и не умнее, чем был».
Кузьменко задумался. Но, как всегда, ненадолго.
— Дах-бах… мух-гроз-бах… — передразнил он. — Ну и язык. Прямо как ихние овчарки лають.
Никто не засмеялся.
Человек на стуле поднял глаза на Громова.
— Вы — майор, — сказал он. Уже по-русски. — Который вчера забрал Наталью из подвала.
Громов молчал.
— Она мне сказала.
Глава десятая. Йохан.
Человек на стуле открыл рот, чтобы сказать что-то ещё.
— Кузьменко, — сказал Громов, не оборачиваясь. — Заткни ему рот.
Кузьменко помедлил секунду. Потом взял полотенце и затолкал обратно.
Громов не сел. Он ходил по комнате — от окна к двери, от двери к окну. Половицы скрипели под сапогами.
Потом остановился прямо перед стулом.
— Слушай сюда, фашист.
Голос у него был тихий. Кузьменко от этого голоса стало не по себе.
— Меня зовут Громов. Громов Андрей Сергеевич. Для тебя — гражданин майор. Не товарищ я тебе. Запомни.
Он наклонился ближе.
— Сразу скажу. О тебе никто не знает. Что ты у меня в руках — никто не знает. Ни отдел, ни милиция, ни твои. Я тебя взял тихо. Понимаешь, что это значит? Это значит, я могу сделать с тобой всё что угодно. Не гарантирую тебе, что ты выйдешь отсюда живым. А вот сколько ты ещё проживёшь — зависит от того, как подробно ты будешь отвечать.
Человек на стуле смотрел на него не мигая.
— Ты не по локоть в крови. Ты по горло. Вчера говорили — шесть человек в депо. За ночь разобрали мастерские. Двадцать семь. Двадцать семь, слышишь? И сорок три в больнице. Диспетчер. Сторож. Мальчишки из ночной смены, им по шестнадцать лет было.
Громов выпрямился и снова пошёл по комнате.
— А ты тут устроился. Германию себе построил посреди России. Чашечки. Кофе. Гёте на полке. Зачем ты сюда приехал? Сидел бы у себя. Кто тебя звал?
Он остановился.
— Женщину использовал. Втёмную. Её вчера в подвале били. По лицу. Из-за тебя.
Он расстегнул планшет, вынул сложенный тетрадный листок и развернул его перед лицом человека на стуле. Дом, яблоки, три фигурки. «ДЯДЕ ВАНЕ ОТ ДАШИ».
— И ребёнка тоже использовал?
Человек на стуле посмотрел на рисунок. И впервые отвёл глаза.
— Вокруг тебя только смерть, — сказал Громов. — Кто ты такой?
Кузьменко стоял у двери и не шевелился. Он никогда не видел майора таким.
Громов подошёл и выдернул полотенце.
Человек на стуле долго дышал. Потом сказал тихо. По-немецки.
— Ich bin kein Faschist. Ich bin Deutscher. — Он помолчал. — Obwohl ich daran schon zweifle.
Я не фашист. Я немец. Хотя уже в этом сомневаюсь.
Громов смотрел на него сверху. И ответил тоже по-немецки. Медленно, жёстко.
— Glaub ja nicht, dass ich dir glaube. Meine Mutter hat mir als Kind Andersen auf Deutsch vorgelesen. Du bist ein M;rchenerz;hler.
Даже не думай, что я тебе поверю. Мне мать в детстве читала Андерсена по-немецки. Ты сказочник.
Кузьменко у двери кашлянул.
— Андрей Сергеевич. Вы когда вот так, по-немецки, друг с другом, — я вас обоих пристрелить хочу. Мне кажется, вы оба шпионы.
Громов медленно обернулся к нему.
Кузьменко сделал честное лицо.
— А я ничего и не слышал, товарищ майор. Я по-немецки только «хенде хох» знаю.
Громов ничего не ответил. Снова повернулся к стулу.
Человек на стуле сказал уже по-русски:
— Можете мне не верить, гражданин майор. Но в депо я не был. Я был с Дашей. Спросите её. Дети не умеют врать незаметно.
Громов молчал.
— Разрешите рассказать. С начала. Может быть, вы поймёте. А не поймёте — делайте, что хотели.
Громов взял табурет, поставил напротив и сел. Медленно.
— Говори.
— Йохан фон Пенке. Старая семья, с севера, из-под Штеттина. Офицер разведки. Русский, польский, украинский, сербский. В тридцать седьмом меня отправили сюда с паспортом Ивана Ивановича Петрова. Устроиться, жить, смотреть. Первые два года я по выходным ездил в Москву и передавал сведения. Потом перестал.
— Почему?
— Потом скажу. Если будет потом.
Он кивнул на стены.
— Эту комнату просила мать. Не забывай, кто ты. Часы её. Днём я был Иван Иваныч, вечером приходил сюда — и был собой. Час. Два. А потом оказалось, что Иван Иваныч — это тоже я. Не заметил, когда.
Громов молчал.
— В сорок первом город бомбили, — сказал Йохан. — У нас на фабрике была Оленька. Девчонка совсем. В апреле вышла за Колю, нашего шофёра. В октябре ходила на шестом месяце. Шла со смены. Я — за ней, шагах в двадцати.
Он замолчал. Печь гудела.
— Она лежала передо мной. Она и ребёночек, которого она так и не родила. Я стоял над ней и думал: это сделали мои. Мой народ. — Он поднял глаза. — А какие они теперь мои, гражданин майор? После этого.
Громов не ответил. Но и голоса больше не повышал.
— Осенью сорок третьего ко мне пришла женщина из городской библиотеки. Закрыла дверь и сказала:
Он произнёс по-немецки, отчётливо:
— Wir verlieren den Krieg. Wir brauchen eine laute Operation. Etwas, das die Logistik der Russen l;hmt.
И по-русски:
— Мы проигрываем войну. Нужна громкая операция. Чтобы парализовать русским перевозки. И потребовала книжку. Ту, что стояла у меня между Гейне и сказками.
— Что в книжке?
Йохан помолчал.
— Места. Точками под буквами. В тридцать восьмом я сам закладывал тайники. Вокруг Рязани. На будущее, на случай войны. Тротил. Детонаторы.
Громов медленно поднял голову.
— Сапёры сказали — тротил в депо немецкий.
— Мой, — сказал Йохан. — Я не взрывал. Но тротил мой.
Громов встал так резко, что табурет отъехал по полу.
— Значит, на тебе всё-таки кровь.
— На мне, — сказал Йохан. — Я этого с себя не снимаю. И не прошу.
Громов постоял над ним. Потом медленно сел обратно.
Долго никто не говорил.
— Я ей сказал, что сжёг книжку. В октябре купил два билета в кино, хотел позвать Наталью. А через три дня понял, что за мной ходят. И ушёл. Снял угол на другом конце города, по второму паспорту. Хромал на людях — инвалид, контуженый. С фабрики уволился сам. Фотографию из дела забрал ночью. Хозяйке заплатил только за октябрь — чтобы потом не спросили, откуда знала.
Громов вспомнил четыре следа от клея на картоне в личном деле. Значит, фотографию забрал он сам.
— Земляк.
— Я его не знал. Мы из разных времён: я из тридцать седьмого, он из этой войны. Знаю только, что он главный. Он нашёл меня через Наталью — ходил за ней. Встретил вечером на улице. «Здорово, земляк». Сказал: будешь делать, что скажем, — или твою бабу с девчонкой прирежут. С улыбкой сказал.
— Сколько их?
— Не знаю. Видел троих молодых. Похожи друг на друга, как братья. И ещё одного. Тот всё время молчит. И руки держит в карманах. — Йохан помолчал. — Его я боюсь больше, чем Земляка.
— Книжку ему отдал ты.
— Я. Пришёл сюда ночью своим ключом и взял. За неделю до вас.
— Река.
— Он знал, что у барака ваши люди. Велел послать её к реке, будто с передачей, — чтобы ваши ушли за ней. Велел рассказать ей всё, чтобы пошла и не спрашивала. Я рассказал. Она пошла. А я сидел у кровати Даши. Потом за окном стало светло, как днём.
— Под утро ты пришёл за коробкой.
— Хотел увезти их за Урал. Не знал, что здесь кто-то живёт.
— А вчера?
— Наталья пришла с разбитой губой. Рассказала про подвал. И что сказал ей капитан в коридоре. Что вы уедете, а он ей, немецкой подстилке, жизни не даст. Тогда я пошёл за коробкой снова.
Громов долго смотрел в пол.
Белое неподвижное лицо на скамье в коридоре. Он сам её туда посадил. Сам ушёл.
— Красная нитка на ключе, — сказал он.
— Чтобы не терять. У наладчика карманы полны железа.
— Кто курит у барака в тонкую бумагу?
Йохан посмотрел на него с удивлением.
— Земляк. Махорка здешняя, бумага своя. От газеты, говорит, кашляет.
Про бумагу не знал никто, кроме Громова и двух милиционеров.
— Что будет, если ты сегодня не вернёшься?
— Земляк ждёт к вечеру. Не приду — пойдёт к бараку.
— Почему ты мне всё это рассказываешь?
— Наталья спросила вас, зачем вы её вытащили. Вы ответили — потому что так нельзя. Она мне это повторила. Два раза.
Тишина стояла долго.
Громов думал.
Если это легенда — то очень хорошая. Он знает, что таких людей учат годами. Учат плакать вовремя, учат вспоминать девочку на шестом месяце. Если он сейчас поверит, а это ложь — значит, он сам отпустит того, кто привёз в город смерть. И Москва будет права. И Дробышев будет прав.
А если это правда?
Тогда перед ним сидит единственный человек, который может провести его внутрь сети. Единственный, кого Земляк ждёт к вечеру. А в бараке на окраине — женщина с разбитой губой и девочка с куклой. И если к вечеру он не вернётся, Земляк пойдёт к ним.
Громов потёр лицо ладонями.
Потом Кузьменко отлепился от двери и сделал шаг вперёд.
— Не знаю, Андрей Сергеевич, — сказал он тихо. — А я вот ему верю.
Громов не обернулся. Он смотрел на человека на стуле. Долго. Тот смотрел в ответ.
— Кузьменко, — сказал Громов. — Выйди.
Кузьменко вышел в сени и прикрыл дверь.
Сел на ларь. В сенях было холодно, изо рта шёл пар.
Он думал: а может, майор его сейчас пристрелит. Тихо, без свидетелей. А меня выгнал, чтобы я был ни при чём. Чтобы потом, если спросят, честно сказать: не видел, не слышал.
Кузьменко не знал, чего хочет больше. Чтобы выстрел был — или чтобы не было.
Выстрела не было.
Говорили долго. Час. Другой. Третий. Сначала тихо. Потом голоса поднялись. Громов что-то говорил резко, отрывисто, будто рубил. Тот отвечал. Иногда оба срывались на немецкий, и тогда Кузьменко не понимал вообще ничего — только слышал, как один голос перебивает другой. Потом опять тихо. Потом опять громче.
Кузьменко сидел на ларе, смотрел, как в щели под дверью то светлеет, то гаснет от лампы, и считал. Как ночью. До ста. До тысячи.
Солнце поднялось, постояло над крышами и пошло вниз.
Во втором часу дня на окраинной улице прозвучали два выстрела.
Из калитки дома Евдокии Матвеевны выбежал не невидимка.
Выбежал Йохан фон Пенке. С серой жестяной коробкой под мышкой.
И побежал в сторону реки.
Глава одиннадцатая. Легенда.
Он бежал задворками, мимо сараев, через чужие огороды, прижимая к боку серую коробку. Снег был глубокий, ноги проваливались по колено. Сзади никто не гнался.
У спуска к реке он остановился. Сел на корточки за перевёрнутой лодкой и долго дышал.
Потом набрал снега в ладонь и приложил к лицу.
Губа была разбита. Бровь рассечена, кровь засохла коркой. Под глазом наливался синяк. Сержант бил честно. Так, чтобы поверил любой.
Йохан посидел ещё немного. Потом встал и пошёл. Не к реке. К бараку.
Дверь была не заперта.
Он вошёл и остановился на пороге.
В комнате было холодно. Печь не топлена со вчерашнего. На столе — две немытые чашки. Детские валенки не стояли у порога, как всегда.
Пусто.
А на кровати, на подушке, лежала Лиза.
Вышитыми шёлковыми глазами смотрела в потолок.
Даша с ней не расставалась никогда. Ни в садике, ни ночью, ни в бане.
Йохан подошёл и взял куклу в руки. Постоял.
Он сам вышивал ей эти глаза. Три ночи. Белки — белой ниткой, зрачки — голубой. Даша тогда сидела рядом на табуретке и следила за каждым стежком, не дыша.
Он сел на край кровати. Положил Лизу к себе на колени.
Не успел…
Хабибуллин прибежал на выстрелы через двадцать минут. Запыхавшийся, без шапки, с наганом в руке.
Громов встретил его у калитки и сразу завёл в сарай.
— Тихо, лейтенант. Убери наган. Никто не убит.
Хабибуллин смотрел на него, ничего не понимая.
— Слушай внимательно. Повторять не буду. В комнате сидит мой человек. Из Киева. О нём в городе никто не знает и знать не должен. Для всех — он убит. Петров вырвал у него наган и застрелил. Меня ранил. Понял?
— Так точно… А на самом деле?
— А на самом деле ты сейчас возьмёшь у соседей сани, накроешь его брезентом и вывезешь отсюда, как покойника. Отвезёшь к себе домой. Спрячешь. Чтобы ни одна душа.
Хабибуллин моргнул.
— К матери?
— К матери. Мать у тебя, я слышал, человек надёжный.
— Надёжный, товарищ майор. Только строгая очень.
— Вот и хорошо.
— А вас куда ранило?
Громов чуть усмехнулся.
— В ногу. В левую. Под Сталинградом ещё. Она у меня в мороз и так ноет, мне притворяться не надо. Бинт намотаю для вида. Под галифе никто проверять не полезет.
Хабибуллин долго молчал. Потом спросил тихо:
— Товарищ майор. А Петров — он кто?
Громов посмотрел ему в глаза.
— Это ты узнаешь потом, лейтенант. Обещаю. А сейчас — сани.
Громов поднимался по лестнице отдела медленно, держась за перила. На левую ногу он ступал осторожно, будто боялся на неё опереться. Старое ранение, Сталинград, ныло в мороз и без всякого притворства. Сегодня ему просто не мешали ныть.
Старшина Леший у коммутатора поднял голову и проводил его глазами.
В кабинете Корсакова сидел Дробышев. Увидев Громова, он откинулся на стуле.
— Товарищ подполковник, — сказал Громов, не садясь. — Докладываю. Сегодня утром я взял Петрова. В его комнате. Он вырвался. Ушёл.
Корсаков медленно положил папиросу в пепельницу.
— Как — ушёл?
— Вырвал наган у моего человека. Два выстрела. Мой человек погиб. Меня — в ногу. — Громов помолчал. — Тело заберёт участковый Хабибуллин. Я распорядился. Человек мой, из Москвы. Оформлять буду сам.
Тишина стояла секунды три.
Потом Дробышев засмеялся. Негромко, с удовольствием.
— Москва прислала, — сказал он. — Взял — и упустил. Ещё и своего положил. Ну, товарищ майор…
Громов стоял и молчал.
— Я же вам говорил, товарищ подполковник, — продолжал Дробышев. — Говорил? Ходит, с бабами разговаривает. Вот и доразговаривался.
— Упустил, — сказал Громов ровно. — Признаю.
Он помолчал и добавил:
— Но у меня есть идеи.
Дробышев захохотал в голос.
— Идеи у него! Слышите, товарищ подполковник? Идеи!
Корсаков не смеялся. Он смотрел на Громова долго и внимательно. Но ничего не сказал.
Громов повернулся и вышел, прихрамывая.
В коридоре было пусто. Только старшина Леший за стойкой что-то быстро записывал в журнал.
На крыльце Громов остановился и закурил.
Через час об этом будет знать весь отдел. К вечеру — весь город. Майор из Москвы взял и упустил. Своего положил. Хромает.
Пусть знают. Ему было нужно, чтобы об этом знали все.
А на окраине, у дома Евдокии Матвеевны, Хабибуллин запрягал в сани соседскую клячу.
На санях лежало что-то длинное, накрытое брезентом.
Хабибуллин огляделся по сторонам. Улица была пустая. Он наклонился к брезенту и сказал тихо, сквозь зубы:
— Ты дыши потише, покойник. Брезент ходуном ходит.
Из-под брезента так же тихо ответили:
— А ты вези ровнее. Я ж не мешок с картошкой.
— Мать у меня строгая, — сказал Хабибуллин. — Сразу говорю. Платок заставит носить.
Под брезентом помолчали.
— Какой ещё платок?
— Узнаешь.
Сани тронулись.
Городская библиотека закрывалась в шесть. Йохан пришёл без четверти.
В читальном зале было пусто и холодно. Женщина за стойкой — немолодая, в пенсне, с гладко зачёсанными волосами — подняла глаза и увидела его лицо. Ничего не сказала. Только медленно сняла пенсне.
— Мне нужен адрес, — сказал он тихо.
Она взяла с полки карточку читателя, что-то написала на обороте карандашом и вложила в книгу. Протянула ему книгу через стойку, как выдают обычный заказ.
И сказала по-немецки, едва слышно:
— Er wartet auf dich.
Он тебя ждёт.
Йохан взял книгу и вышел.
На углу у рынка его окликнули:
— Иван Иваныч! Батюшки… Живой!
К нему, переваливаясь, бежала маленькая полная женщина в пуховом платке, с кошёлкой в руках. Жена мастера Арутюняна, Седа. Посмотрела на его лицо и всплеснула руками.
— Кто ж тебя так? Подрался, что ли? На старости лет?
— Упал, — сказал Йохан.
— Упал он… — Седа покачала головой. — Ты только не пугайся. Твои у нас. Со вчерашнего. У Ашота день рождения был, бабы с цеха собрались, Наташу позвали. Посидели, попели. Она и осталась ночевать, куда ж ночью с ребёнком. А Дашка твоя весь вечер ревела — куклу дома забыла. Пока Ашот ей коробку леденцов не подарил, железную, круглую. Тогда только успокоилась.
Йохан стоял и не мог сказать ни слова.
— Я вот за хлебом пошла, — сказала Седа. — Ты заходи. Наташа там с утра сама не своя.
Она похлопала его по рукаву и заковыляла дальше.
Йохан постоял. Потом вдохнул — медленно, глубоко, впервые за этот день.
И сразу же подумал другое.
Земляк этого не знает.
Дом стоял у самой станции, третий от водокачки. Низкий, вросший в землю, с покосившимся крыльцом.
Дверь открыла старуха. Маленькая, сгорбленная, в трёх платках. Посмотрела на Йохана снизу вверх, на его разбитое лицо, на коробку. Он что-то сказал — она не ответила, только махнула рукой: проходи. Глухая.
Глаза у неё были светлые, цепкие. Йохан, проходя мимо, почувствовал на спине её взгляд.
Земляк сидел в задней комнате за столом и пил чай из блюдца. Увидел Йохана, его лицо, коробку под мышкой, — и улыбнулся.
— Здорово, земляк. Долго ты.
Йохан положил коробку на стол.
— Засада была. В комнате. Двое. Один у двери, с наганом. Я ему по руке, наган вырвал. Выстрелил два раза. Одного, кажется, насмерть. Второму — в ногу. Майору.
— Майору, — повторил Земляк.
— Майору.
Земляк смотрел на него, не мигая, и улыбался.
— Наган какой был?
— Обычный. Старый. Рукоять потёртая, вытертая до блеска. Я его потом в снег бросил, у реки.
— Чего ж бросил? Пригодился бы.
— Руки тряслись, — сказал Йохан. — Я здесь с тридцать седьмого, земляк. Семь лет машины чинил. В людей не стрелял.
Земляк кивнул, будто именно этого и ждал.
— Отдай моих, — сказал Йохан. — Я сделаю всё, что скажешь. Всё.
Земляк помолчал. Подул на блюдце.
— Отдам, — сказал он. — Когда сделаешь.
Потом встал.
— Посиди тут. Я сейчас.
В сенях было темно. У двери стоял человек. Невысокий, широкий, в ватнике. Руки держал в карманах.
— Найди мне бабу с девчонкой, — сказал Земляк тихо. — Пока он думает, что они у нас, — он наш. Сделает, что надо. А потом всё на него и повесим. И уберёшь его.
Человек у двери чуть шевельнулся.
— Всех уберу, — сказал он. Голос был ровный, без выражения. — И девчонку сам.
Земляк помолчал.
— Девчонку не трожь.
Человек ничего не ответил. Повернулся и вышел. Дверь за ним закрылась тихо, будто сама.
Он вернулся через три часа.
Йохан всё это время сидел в задней комнате. За стенкой глухая старуха гремела ухватом. Часы на стене тикали громко. Земляк пил чай и молчал.
В окно Йохан видел, как человек в ватнике вышел со двора и пошёл в сторону города. Не спеша. Руки в карманах.
Йохан смотрел ему в спину, пока тот не скрылся за водокачкой.
Он знал, куда тот пошёл. Искать. Барак, фабрика, садик. Соседи. Кто-нибудь да скажет — у Арутюнянов. Кто-нибудь всегда говорит.
Земляк налил ему чаю. Йохан взял кружку, подержал и поставил обратно. Пить не мог.
Он думал о том, что Седа пошла за хлебом и сейчас вернётся домой. Что Даша, наверное, сидит у Арутюнянов на сундуке и считает леденцы в железной коробке. Что Наталья смотрит в окно.
Йохан надеялся только на одно: что тот, который держит руки в карманах, не успеет их найти.
Часы тикали. Земляк молчал.
Потом в сенях хлопнула дверь. Земляк вышел.
Человек в ватнике стоял у порога и стряхивал снег с шапки.
— Нигде нет, — сказал он. — В бараке пусто, печь холодная. Соседи не видали.
Земляк молчал.
— Клептоман подтвердил, — продолжил тот. — Майор приходил в отдел. Хромает. Сказал, своего человека потерял. Сам признался, при начальстве. Куда ранен — не говорил.
— Ладно, — сказал Земляк. — Ищи дальше.
Он вернулся в комнату и сел напротив Йохана.
— Твои слова насчёт Громова подтвердились, — сказал он. — Хромает. Своего потерял. Сам признался, при начальстве.
Йохан не шевельнулся.
Хромает. Признался при начальстве.
Это было сказано в отделе. Всего несколько часов назад.
Значит, в отделе у них свой человек.
Земляк налил себе ещё чаю. Подул на блюдце. Посмотрел на Йохана поверх края.
— Значит, делаем так…
Глава двенадцатая. Ариец.
Апрель тысяча девятьсот сорок второго года.
Польша. Окрестности Варшавы. Разведывательная школа абвера.
Окно было большое, с двойной рамой. Стекло чистое — его мыли каждое утро.
Герман Штро стоял у окна рядом с гауптманом Краузе и смотрел во двор.
Во дворе работали пленные. Человек сорок. Таскали камни от груды у ворот к новой ограде. Медленно, по двое, по трое. Шинели висели на них, как на вешалках. Лица серые. Вдоль ограды ходили двое часовых с овчарками на коротких поводках. Собаки не лаяли. Просто шли рядом и смотрели.
Один пленный, с камнем в руках, споткнулся и упал на колени. Камень скатился в грязь.
Надзиратель подошёл неторопливо. Посмотрел. И ударил его палкой по спине. Раз. Второй.
Пленный встал. Поднял камень. Пошёл дальше.
Краузе смотрел на это без всякого выражения. Потом сказал по-немецки, спокойно, как говорят о погоде:
— Sieh hin, Stroh. Du k;nntest unter ihnen sein.
Смотри, Штро. Ты мог бы быть среди них.
Он помолчал.
— Vergiss nicht die G;te des deutschen Kommandos gegen;ber denen, die sich verirrt haben. Und danke deinen Eltern f;r das arische Blut.
Не забывай доброту германского командования к заблудившимся. И благодари своих родителей за арийскую кровь.
Штро смотрел в окно.
Ещё полгода назад он сам таскал бы такие камни. Если бы дожил.
— Jawohl, Herr Hauptmann, — сказал он.
Так точно, господин гауптман.
Учили много. Карты. Рация. Шифры. Взрывчатка — сколько тротила на рельс, сколько на мост, как ставить замыкатель, чтобы рвануло под паровозом, а не под последним вагоном. Учили, как вести себя в советском городе. Как здороваться. Как ругаться. Как стоять в очереди за хлебом и не выделяться.
Штро учился лучше всех. Не потому, что старался. Просто он и так знал, как стоят в очереди за хлебом.
На занятиях часто сидели офицеры. Смотрели, слушали. И говорили между собой по-немецки, прямо при нём, будто его в комнате не было. Будто он был столом или стулом. Хотя знали, что он понимает каждое слово.
— Der Wolgadeutsche ist gut. Die Russen folgen ihm.
Этот, с Волги, хорош. Русские за ним идут.
— Er spricht wie sie. Er denkt wie sie.
Говорит, как они. Думает, как они.
— Ein Volksdeutscher. Aber brauchbar.
Фольксдойче. Но пригодный.
Штро сидел за партой и смотрел в тетрадь.
Он понимал, что его выделяют. Понимал, что это хорошо. Что из таких, как он, делают инструкторов, а не пушечное мясо, которое сбрасывают в лес с парашютом и забывают.
И понимал, что для них он всё равно — фольксдойче. Немец второго сорта. Пригодный.
У своих было так же.
По вечерам с ними говорил инструктор. Бывший русский офицер, ещё царский, с аккуратной седой бородкой. Говорил по-русски, тихо, с болью в голосе.
Про выселение немцев Поволжья.
— Их выгоняли из домов зимой, — говорил он. — С узлом в руках. Старики, дети. Всё нажитое — дома, скотину, хлеб — забирали. Гнали к эшелонам по снегу. Кто не дошёл — оставался лежать. Девушек… — он замолкал и смотрел в стол. — Девушек насиловали. Прямо у вагонов. Комиссары.
Курсанты молчали.
Штро сидел в последнем ряду.
Он думал о матери. Об отце. О сестре Марте.
Когда его забрали в армию, Марте было семнадцать. Тоненькая, с косой до пояса. Она бежала за подводой до самого края села и махала платком.
Где она теперь? Где мать? Жив ли отец?
Ему никто не мог ответить. Ни здесь, ни там.
Он не знал, правда ли то, что говорит инструктор. Может, правда. Может, половина. Может, ничего.
Но он видел Марту у края села. С платком в руке. И не мог перестать видеть.
В мае пленного привели во двор после обеда.
Молодой ещё, лет тридцати. Худой, обросший. Гимнастёрка без ремня. На левом рукаве — красная звезда, наполовину оторванная.
Политрук. Взяли под Харьковом.
Краузе стоял на крыльце. Штро — рядом.
— Er war dabei, — сказал Краузе. — Bei der Aussiedlung. An der Wolga.
Он был там. При выселении. На Волге.
Штро посмотрел на пленного.
— Ты был на Волге? В сорок первом? При выселении?
Пленный поднял голову. Посмотрел на Штро. Долго.
— Был приказ, — сказал он хрипло.
И всё. Больше ничего.
Какой приказ — Штро так и не узнал. Может, этот человек гнал его мать по снегу. Может, никогда в жизни не был на Волге. А может, ему за час до этого сказали: признаешься — будешь жить.
Краузе протянул Штро пистолет.
Штро взял.
Он смотрел на звезду на рукаве. Наполовину оторванную. Красную.
Однажды он уже видел такую звезду. Близко. У самого лица. Две недели подряд.
Он выстрелил.
Пленный упал в грязь лицом вниз.
Краузе забрал пистолет, кивнул и ушёл в дом. Не сказал ни слова.
Штро стоял на крыльце долго. Потом пошёл в казарму. Лёг на нары, лицом к стене. Ночью не спал.
Больше он никогда не спрашивал, был тот на Волге или нет.
В июне Краузе вызвал его к себе. Налил коньяку. Себе и ему.
— Ты думаешь о семье, Штро. Я знаю. Это хорошо. Немец должен думать о семье.
Он подошёл к карте на стене. Провёл пальцем по синей ленте реки — далеко на востоке.
— Летом мы будем на Волге. Сталинград. Саратов. Твой Энгельс. — Он обернулся. — Мы найдём твою мать, Штро. И сестру. Обещаю.
Штро смотрел на карту. На синюю ленту, на кружочек с надписью «Engels».
Он не верил ни одному слову. И всё-таки выпил.
Летом его сделали инструктором.
Новых курсантов привозили из лагерей. Худых, запуганных, с пустыми глазами. Штро подходил к каждому. Клал руку на плечо.
— Ты откуда, браток?
— С Тамбова.
— Ну! Так мы с тобой земляки, считай. Я с Волги. Держись меня, землячок, не пропадёшь.
Через месяц его во всей школе звали Земляком. Даже немцы.
Он вёл подрывное дело. Стоял у доски с мелом, а за спиной висел плакат: паровоз в разрезе.
— Один заряд — это шум, — говорил он. — Паровоз починят за неделю. Три заряда разом — это пробка. Депо встанет. Эшелоны встанут. Фронт останется без снарядов. Значит, что?
— По проводу, — отвечали из-за парт. — Разом.
— Правильно, землячок. По проводу. Разом. И один смотрит, один закладывает, один у машинки.
Курсанты записывали. Краузе в дверях кивал.
Штро стирал с доски мел и не смотрел на них.
В ноябре Краузе взял его с собой в Германию.
Ехали на машине, через Польшу. Шёл мокрый снег. Дворники скребли по стеклу.
Под вечер Краузе велел свернуть с шоссе. У дороги, за полем, стояли бараки, обнесённые проволокой. Вышка. Прожектор.
— Kurz, — сказал Краузе. — Ich habe hier zu tun.
Ненадолго. У меня тут дело.
Он ушёл в комендатуру. Штро остался у машины.
За проволокой были дети.
Много детей. Человек двести, может, больше. В чём попало — в мешковине, в рваных пальто, в одних рубашках, хотя шёл снег. Кто-то стоял у самой проволоки. Кто-то сидел на земле.
Штро сунул руку в карман шинели. Там был хлеб, завёрнутый в бумагу, — с утра, на дорогу. Он вынул его и сделал шаг к проволоке.
Часовой на вышке повернул голову.
Штро остановился. Постоял. Убрал хлеб обратно в карман.
Маленький мальчик, лет четырёх, ходил вдоль проволоки туда и обратно и звал:
— Мама… Мама…
По-русски.
Девочка постарше держала за руку младшую и вглядывалась в лица солдат у вышки. Будто искала среди них одного. Своего. Отца.
А старшие, лет десяти-двенадцати, ничего не делали. Сидели у стены барака. Просто сидели. Смотрели перед собой. Глаза у них были уже не детские. Никакие.
Штро стоял у машины и смотрел.
Он стоял и смотрел.
Краузе вернулся через полчаса. Сел в машину, отряхнул снег с фуражки.
Поехали.
Штро долго молчал. Потом сказал, глядя прямо перед собой:
— Я рад, что мы уехали.
Краузе повернул к нему голову. Посмотрел внимательно. Почти с сочувствием.
— Du bist noch nicht so weit, Stroh.
Ты ещё не готов, Штро.
Он помолчал.
— Nur die Kinder der Arier haben das Recht zu leben.
Право жить имеют только дети арийцев.
И добавил тихо, почти ласково:
— Du bist doch ein Arier, Stroh?
Ты ведь ариец, Штро?
Машина шла по мокрому шоссе. Дворники скребли по стеклу.
— Ja, — сказал Штро.
Да.
А внутри прозвучало другое. По-русски.
Я никогда не стану таким, как вы.
Краузе отвернулся к окну и заговорил о погоде.
Штро обернулся назад.
За мокрым стеклом, в сумерках, у самой проволоки ещё виднелась маленькая фигурка. Мальчик. Тот, что звал маму.
Потом поворот. И ничего.
КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ
* * *
Часть третья
Глава тринадцатая. Полный нокаут.
Здравствуйте, Аннушка.
Пишу ночью. Печка прогорела, чернила загустели, перо цепляет. Так что за кляксы простите.
Многое хочется написать, а сел и не знаю, с чего начать. Со мной такое впервые. Я привык быть одиночкой, всегда видел впереди только службу. А теперь сам себе удивляюсь. После встречи с Вами мне больше не хочется быть одному.
Новостей особых нет. Разве что появилось у меня увлечение: шахматы. Сижу вечерами, изучаю, продумываю одну комбинацию. Чем кончится, пока не знаю.
Как Вы? Как Ваша служба? Не позволяйте себе, Аннушка, не высыпаться. Сейчас кажется ерундой, а потом всё равно скажется на здоровье.
Танкисту Вашему привет. С такими парнями мы точно победим.
Иногда ловлю себя на том, что жду конца войны. Чтобы снова пройти по Киеву, и Вы показали мне свечки на каштанах, о которых тогда говорили. Хорошо бы весной.
Берегите себя.
Жду Ваших писем. С нетерпением.
Ваш Громов.
«С нетерпением» он зачеркнул. Сверху написал: «Очень».
В задней комнате у глухой вдовы было жарко натоплено. За стенкой старуха гремела ухватом. Часы на стене тикали с хрипотцой.
Земляк встал и задёрнул занавеску. Постоял у окна, послушал улицу. Потом повернулся.
— Знаешь, кем я был в Энгельсе, Пенке? — хмуро спросил он. — Немцем. Фрицем. Пацаны кричали: «Немец-перец-колбаса». А приехал в Германию, и кто я? Фольксдойче. Русский. Ихний офицер мне руку жмёт, а потом платочком вытирает. Думаешь, я не видел?
Йохан молчал.
— А ты фон Пенке, — зло продолжал Земляк. — Твои с Римом рубились, когда мои в Гессене свиней пасли. Тебе доказывать ничего не надо. Родился, и уже всё доказал. Тебе дали всё. Деньги, связи, дорогу наверх. А ты что? Пять лет молчишь. Сидишь у русской бабы, чужой девчонке сказки читаешь.
Он усмехнулся.
— Так кто из нас фольксдойче, землячок? Для них теперь ты. Можешь мне поверить.
Йохан смотрел на его руки. Короткие, крепкие, с чёрной каймой под ногтями. Руки сапожника.
— Депо мы взорвали, — Земляк сел и придвинул блюдце. — Паровозы, мастерские, двадцать семь трупов. Москва на ушах. А дорога работает. Через двое суток эшелоны пошли. Знаешь почему?
— Нет.
— Потому что под паровозами рвануло, а на путях — пшик. Шнур отсырел. — Он ткнул пальцем Йохану в грудь. — Был бы ты, рвануло бы всё. Ты инженер. Ты бы часы поставил, и всё разом, минута в минуту. А я с кем работаю? С тремя деревенскими дуболомами. Они шнур от верёвки не отличат.
— Я понял, — глухо сказал Йохан.
— Понял он. — Земляк отхлебнул из блюдца. — Теперь слушай. Через Рязань на днях пойдут эшелоны. Катюши, зенитки, пополнение. Под Корсунем наши в мешке. Пока у русских нет снарядов, их оттуда вытащат. Значит, эшелоны должны остаться здесь. Здесь их путь и закончится. Ты слышишь меня, Йохан?
— Слышу.
— Ты боксировал? — вдруг спросил Земляк. — Руки у тебя хорошие, длинные. Такого просто так не возьмёшь. Вот и мы бить будем не в лоб. Под дых. Взорвём дорогу и мост. Разом. Чтобы встало всё. Я это назвал «Полный нокаут». — Он хмыкнул. — Или «Сталин капут». Как тебе больше нравится.
Он помолчал.
— Если б ты не сбежал, я бы сейчас у себя в кабинете сидел. Кофе пил. Мюнхенский табак курил. А я тут у глухой бабки чай хлебаю. — И твёрдо добавил: — Тротил возьмём из твоих тайников. А ты сделаешь часы к зарядам. Шесть штук. Чтоб минута в минуту. Сделаешь?
— Сделаю.
— Будешь делать, что скажу, и всё будет хорошо. Хочешь, оставайся потом. Бери свою русскую с девчонкой, вали за Урал, становись Ваней. А хочешь, уходи со мной. Я тебе такую бумагу напишу, что про твои годы молчания все забудут. И пойдёшь ты вверх, длиннорукий. Под самый потолок.
Йохан протянул руку за кружкой.
Рукав старой рубахи сполз. На запястье показалась красная шерстяная нитка, завязанная узелком.
Земляк перестал пить.
— Это что?
— Мать так повязывала, — Йохан пожал плечами. — От сглаза. Привык.
Земляк долго смотрел на нитку. Потом отвернулся к окну. Кадык у него дёрнулся.
— У нас в Энгельсе бабка тоже так вязала, — глухо сказал он.
Больше он ничего не сказал. Допил чай. Встал.
— Посиди.
В сенях было холодно. Пахло овчиной и мёрзлыми дровами.
У двери стоял Клык. Руки в карманах. Чуть дальше переминался высокий светловолосый парень в железнодорожной шинели. Степан Лещёв.
— Ты, — сказал Земляк Клыку. — Ходи за бароном. Тенью. Куда он, туда и ты. С кем говорит, что берёт, кому что суёт. Мне каждый вечер.
Клык сплюнул под ноги.
— Не веришь ему, значит, — лениво сказал он.
— Я никому не верю. И тебе тоже. Иди.
Земляк повернулся к Степану.
— А вы с братьями ищите бабу с девчонкой. Город маленький. Барак, фабрика, садик, соседи. Найдёте — тихо, на хутор, к отцу. Отец присмотрит.
— А если с ними кто будет? — неуверенно спросил Степан.
Земляк подошёл к нему вплотную. Степан был выше на голову, но попятился.
— Тихо, я сказал, — жёстко повторил Земляк.
На рынке было людно. Пахло морозом, навозом и жареными семечками. Безногий на тележке растягивал гармошку, «Синий платочек», в шапку падали медяки.
С краю ряда на перевёрнутом ящике сидела маленькая крепкая татарка в трёх платках. Перед ней мешок с семечками и гранёный стакан.
Йохан подошёл, прихрамывая. Пальто старое, шапка на глаза, на скуле жёлтый синяк.
— Почём стакан, мать?
— Рубль, — сказала татарка, не глядя. Потом подняла глаза. На лицо. На руку с деньгами.
Из-под рукава торчала красная нитка.
— Рубль, говорю! — заорала она на весь ряд. — Чего вылупился? Не нравится — иди к Маньке, у неё полтора и все гнилые!
— Дорого, мать.
— Дорого ему! Война идёт, а ему дорого! Я полночи у печки стояла!
Йохан протянул мятый рубль, сложенный вчетверо. Она сунула его за пазуху, насыпала стакан в кулёк, свернула.
— На здоровье. И не болей.
В двадцати шагах, у столба с объявлениями, стоял Клык. Руки в карманах. Смотрел на ряды. Ни на кого в отдельности. На всех сразу.
Татарка достала рубль, расправила на коленке. Между сгибов лежал тонкий листок папиросной бумаги.
Она сунула его в рукав и рявкнула на мальчишку, который тянул руку к мешку:
— А ну пошёл! Вот я мамке твоей скажу!
В доме Хабибуллина было тесно и тепло. Пахло тестом и луком.
Кузьменко сидел у печки и чистил картошку. Чистил и вполголоса тянул: «Там, вдали, за рекой…»
Разия Хатямовна, мать Хабибуллина, вошла, разматывая платки. Послушала. Посмотрела на Кузьменко долгим взглядом. Потом повернулась к сыну.
— Марат. Спроси у своего майора. Этот — женат?
Кузьменко поперхнулся. Хабибуллин отвернулся к окну, плечи у него затряслись.
— Не женат, — серьёзно сказал Громов.
— Хорошо, — кивнула мать. — У меня соседка есть, Евдокия Матвеевна. Вдова. Тоже поёт. В хоре пела. Сейчас в Рыбное уехала, к сестре. Вернётся — познакомлю.
Громов поднял брови.
— Евдокия Матвеевна? Так я у неё живу.
— Значит, знаешь, — мать ничуть не удивилась. — Хорошая женщина. Строгая. Как раз ему.
Она достала из рукава листок и положила перед Громовым на стол. Разговор был окончен.
Почерк мелкий, ровный, немецкий.
«Хотят взорвать дорогу и мост, разом. Ждут эшелоны. Срок не назван. Тротил берут из тайников. Мне велено сделать часы к зарядам. Наталью ищут три брата. Найдут — на хутор к отцу. За мной ходит один. Невысокий, широкий. Руки в карманах. Адрес Земляка мне дала библиотекарша».
Громов прочитал дважды.
— Ну так что, Андрей Сергеевич, — Кузьменко отложил нож. Голос уже был другой. — Адрес есть. Вдова глухая, у станции. Пойдём ночью, возьмём этого земляка тёпленьким — и всё. Чего ждать-то? Пока они дорогу взорвут?
Громов не ответил.
Он и сам этого хотел. Взять. Сегодня же. Ночью, тихо, вчетвером. Утром позвонить в Москву и доложить. Корсаков ещё вчера говорил: Москва торопит, Москва спрашивает, почему у майора Громова по городу ходят диверсанты, а майор Громов читает чужие записки.
Взять — и всё.
Только нюх говорил другое. Взять сейчас — значит взять половину. А вторая половина останется и будет сидеть в отделе, в двух шагах от него.
— Возьмём, — устало сказал он. — Этих. А кто им в отделе сливает?
— Кто?
— Вот и я говорю — кто. — Громов постучал пальцем по столу. — Земляк знал, что ты убит. Знал, что я хромаю. Знал, что у барака наши люди. Про то, что ты убит, в отделе знали трое. Корсаков. Дробышев. И дежурный, Леший, за стенкой. Больше никто.
— Так, может…
— Может. Кто-то из троих. — Громов помолчал. — Возьму я сейчас Земляка. Через месяц абвер пришлёт других. И этот, в отделе, сдаст их снова. Только я уже не буду знать, кого ловить.
— А если не брать, — Кузьменко подался вперёд, — они ж рванут, Андрей Сергеевич! Дорогу, мост, эшелоны! Вы это на себя берёте?
— Беру.
— А если ошибаетесь?
— Не рванут, — твёрдо сказал Громов. — Часы к зарядам делает Йохан. А часы у Йохана могут и не тикать.
Кузьменко долго смотрел на него. Потом медленно взял нож и картофелину.
— Ну, глядите, — хмуро сказал он. — Вы майор.
Громов смотрел в окно. Ошибётся — погибнут все. И в Москве спросят не с Корсакова. С него.
— Наталью надо перевозить, — сказал он. — Сегодня ночью. Ищут уже.
Мать Хабибуллина, не оборачиваясь от печки, сказала:
— Пусть у меня живут. Места хватит.
Хабибуллин пригнал сани к Арутюнянам в третьем часу ночи. Седа открыла сразу, будто не спала. Ни о чём не спросила. Вынесла узел.
Даша спала на ходу, обняв Лизу. Наталья вышла следом, в платке, в старом пальто. У саней обернулась на тёмные окна.
— Опять бежим, — тихо сказала она.
— Недалеко, — сказал Громов.
Она помолчала. Потом спросила, не глядя на него:
— Он живой?
— Живой.
Наталья кивнула и села в сани.
Утром мать Хабибуллина снова сидела на рынке, на своём ящике. Торговала семечками и ругалась с покупателями.
В кармане у неё лежал мятый рубль. В рубле — листок.
На листке было одно слово.
«Продолжай».
Глава четырнадцатая. Клык.
У распределителя на Почтовой стояла чёрная «эмка». Мотор работал, из выхлопной трубы шёл пар.
Шофёр, пожилой, в кожаной куртке, таскал из подъезда сумки и ставил на заднее сиденье. Рядом топтался человек в пальто с каракулевым воротником и в шапке пирожком. Поглядывал на часы. Торопил.
— Живее, Петрович. Меня в райкоме ждут.
На той стороне улицы, у забора, стоял невысокий широкий человек в ватнике. Руки в карманах. Смотрел на сумки. Из одной торчало кольцо колбасы.
Он стоял так минуту. Потом перешёл улицу.
Шофёр нагнулся к сиденью, ставя последнюю сумку. Широкий подошёл сзади. Одно короткое движение. Шофёр осел на сиденье лицом вниз, будто устал.
Человек в каракуле обернулся.
— Петрович, ты что…
Он не договорил.
Широкий вытер нож о каракулевый воротник. Забрал две сумки. Спокойно, не оглядываясь, пошёл вдоль забора.
У пивной на углу толклись мужики. Он прошёл мимо них, нагнулся будто поправить валенок, и нож остался в снегу под забором.
«Эмка» так и стояла с работающим мотором. Минут через десять из подъезда выбежала продавщица в белом халате поверх ватника, с пачкой масла в руках. Забыли.
Она заглянула в машину. Масло упало в снег. Продавщица закричала.
В отделе было накурено.
— Бандиты, — громко говорил Дробышев. — Ясно как день. Нож у пивной нашли, под забором. Там ворьё с утра трётся. Троих уже взяли. К вечеру расколются.
Корсаков сидел за столом мрачный, тёр переносицу.
— Инструктор райкома, — сказал он. — Среди бела дня. В центре города. Мне из обкома звонили. Из Москвы звонили. Москва спрашивает, что у нас в Рязани творится. То депо, то это.
Громов стоял у окна. Он полчаса назад вернулся с Почтовой. Машину уже увезли, кровь на снегу засыпали песком. Но Хабибуллин, который приехал туда первым, рассказал всё.
— Не бандиты, — сказал Громов.
Дробышев повернулся.
— Это почему ещё?
— Машину не угнали. Мотор работал, садись и езжай. Не сели. У инструктора часы на руке золотые — не сняли. Бумажник в кармане — не взяли. Взяли только сумки с едой. — Громов помолчал. — Голодный убивал. Злой. Не за деньги.
— А нож у пивной?
— А нож подкинули. Чтобы вы троих взяли.
Дробышев усмехнулся.
— Опять твой нюх, Громов? Ты своего немца прошляпил, теперь за чужое взялся?
Громов не ответил.
Корсаков устало махнул рукой.
— Хватит. Дробышев, работай с задержанными.
Дробышев вышел, хлопнув дверью. Корсаков посмотрел на Громова.
— Сколько тебе ещё надо, Громов?
— Неделю.
— Нет у тебя недели. — Корсаков потёр глаза. — Москва сказала: три дня. Через три дня либо ты мне кладёшь на стол диверсантов, либо я твоё дело отдаю Дробышеву.
— Понял.
— Иди.
Громов вышел в коридор.
За стойкой сидел дежурный, старшина Леший. Перед ним лежал журнал и десяток карандашей. Он точил их перочинным ножиком, один за другим, аккуратно, в одну стружку. На Громова не поднял глаз.
Громов прошёл мимо и спустился во двор.
Мороз ударил в лицо. Он постоял, глядя на заиндевелые окна отдела.
Трое. Корсаков, Дробышев, Леший. Один из них сидит сейчас в тепле и знает про Громова больше, чем Громову хотелось бы. Корсаков — начальник, ему докладывают всё. Дробышев — ему всё равно кого, лишь бы Громова утопить. Леший — за стенкой, всё слышит, и его никто не замечает. Как мебель.
Кто из них?
Нюх молчал. Нюх вообще не любил, когда его торопят.
А Москва торопила. Три дня. Семьдесят два часа. И один из этих троих будет знать о каждом его шаге.
У глухой вдовы было жарко. Земляк сидел у стола в нательной рубахе и шилом ковырял каблук. Йохан чертил на газете схему.
Дверь распахнулась. С мороза вошёл Клык с двумя набитыми сумками. Грохнул их на стол.
— Гуляем, мужики.
Он выкладывал не торопясь. Колбаса копчёная, кольцом. Сало. Две банки тушёнки. Масло в бумаге. Сахар кусковой. Бутылка коньяка, грузинского. Пачка «Казбека».
Земляк отложил сапог.
— Это что?
— Паёк, — Клык ухмыльнулся. — Райкомовский.
— Откуда?
— У распределителя стоял один. В каракуле. Шофёр ему сумки грузит. Я гляжу — колбаса, коньяк. А я третий день на сухарях. — Клык сплюнул на пол. — Ну я сзади и подсел. Он даже не пискнул. Нож у пивной под забор кинул. Пусть на мужиков думают.
Йохан смотрел на колбасу. На руку Клыка. На манжете бурое пятно.
Земляк встал.
— Ты дурак, Клык? — зло спросил он. — Ты зачем шум в городе поднимаешь? Ты понимаешь, что сейчас будет? Патрули. Облавы. На каждом углу проверка документов. А у нас эшелоны на днях.
— Да не переживай ты, — лениво сказал Клык. — Свалят на местных воров. Их в городе как вшей.
— А парашютист?
— А что парашютист?
— Он в больнице лежит и разболтался! — Земляк повысил голос. — Ты его сегодня должен убрать. Сегодня! А ты мне устроил тут…
Клык перестал улыбаться. Посмотрел на Земляка в упор.
— Я сказал прирежу — значит, прирежу. С болтливыми у меня разговор короткий.
— Я в работе твоей не сомневаюсь, — сказал Земляк. — Я в соображаловке твоей сомневаюсь. Нам шум не нужен. Нам нужна тишина. Понял?
Клык помолчал. Потом медленно сунул руки в карманы.
— Понял.
— Сначала тайник. Потом больница. До утра успеешь. Тротил спрячем — и сидим тихо. Дату нам Клептоман скажет.
Клык взял со стола кольцо колбасы, откусил прямо от него и вышел в сени.
Земляк долго смотрел на закрытую дверь. Потом сгрёб всё со стола обратно в сумку. Коньяк, колбасу, «Казбек».
— Отпразднуем, как закончим, — буркнул он.
Йохан сидел не шевелясь.
Он думал о том, что этот человек ходит за ним тенью. Стоит в двадцати шагах на рынке. Смотрит в спину, когда он идёт к бараку. И у этого человека на манжете чужая кровь.
— Почему его так зовут? — спросил он наконец. — Клык.
Земляк хмыкнул. Отрезал себе сала.
— В сорок первом его в лагерь пригнали, под Смоленском. Пленных там травили собаками. Для смеху. Спустили и на него овчарку. А он её — руками за пасть. Порвал. Держал, пока не сдохла. Вцепился в челюсть так, что у него в пальцах клык остался. Немцы ржали, хлопали. Так и пошло: Клык. И у нас, и у них.
Он прожевал.
— Он этот клык до сих пор в кармане носит. В тряпочке. Поэтому руки там и держит. — Земляк посмотрел на Йохана. — Так что, барон, если он при тебе руку из кармана вынет — не оборачивайся. Не надо.
Ельник за Окой стоял чёрный, тяжёлый.
Громов и Кузьменко лежали здесь уже час. Записку Йохана Разия Хатямовна передала утром: «Сегодня ночью. За Окой. Сосна с раздвоенной вершиной, сорок шагов на восток».
Кузьменко лежал и тихо дул в кулак. Перед тем как лечь, он выкурил самокрутку. Громов посмотрел на него, но ничего не сказал. Было поздно.
Громов думал об «эмке» на Почтовой. Золотые часы на руке. Сумки с колбасой. Так убивает не вор. Так убивает зверь, который проголодался.
— Андрей Сергеевич, — шёпотом сказал Кузьменко. — А эта… Разия Хатямовна. Она что, серьёзно? Про вдову-то?
— Серьёзно.
— Я ж у этой Евдокии сутки в доме прожил, а её саму и в глаза не видал. Она у подруги была. А теперь, значит, сватают. — Он вздохнул. — И мать эту я боюсь. Она на меня смотрит, как на картошку. Которую чистить надо.
— Евдокия Матвеевна поёт хорошо, — сказал Громов. — В хоре пела.
Кузьменко помолчал.
— Ну, если поёт… — сказал он задумчиво.
— Тихо.
Они пришли со стороны реки. Четверо. Впереди Йохан, длинный, сутулый. За ним два брата Лещёва с ломами и мешками. Последним, чуть в стороне, — невысокий, широкий. Руки в карманах.
Громов прищурился. Ватник. Походка. Тот самый, что ходит за Йоханом.
Йохан остановился у сосны. Отсчитал шаги. Сорок. Ткнул сапогом в снег.
— Здесь.
Братья взялись за ломы. Земля была мёрзлая, лом звенел. Минут через двадцать железо стукнуло о дерево. Вытащили первый ящик. Второй. Третий.
— Четверо их, — выдохнул Кузьменко в самое ухо. — Возьмём, Андрей Сергеевич.
— Лежи, — едва слышно сказал Громов.
Кузьменко беззвучно шевелил губами. Считал.
— Шесть, — шепнул он. — Шесть ящиков.
Тротил уходил. Ящик за ящиком. Громов смотрел и не чувствовал ничего. Пусть везут. Часы к зарядам делает Йохан.
Широкий вдруг поднял голову.
Повёл носом. Медленно, как пёс.
— Табаком тянет, — сказал он. — Махрой. Свежей.
Братья перестали копать.
Он повернулся. Вынул руку из кармана. Сделал шаг к ельнику. Второй.
Кузьменко рядом с Громовым перестал дышать. Громов тихо положил палец на спуск.
Ещё шаг. До ельника оставалось метров двадцать.
— Ай! Держи! — заорал Йохан. — Держи, уроню!
Ящик выскользнул у него из рук на обледенелом краю ямы и пополз вниз. Йохан упал на колени, вцепился в угол. Братья кинулись к нему.
Широкий обернулся.
— Ты что, барон, сдурел? — рявкнул он. — Это ж тротил, а не картошка!
— Руки замёрзли, — глухо сказал Йохан.
— Руки длинные, а дырявые. — Широкий подошёл, рывком вытащил ящик. Постоял. Снова посмотрел на ельник.
Потом сплюнул.
— Мало ли кто тут шастает. Грузите. Мне ещё в больницу. Человека проведать.
Они ушли к реке. Скрип полозьев стих.
Громов лежал и смотрел им вслед. Ящик Йохан уронил не случайно. Сыграл за них. Первый раз по-настоящему, рискуя шкурой. А широкий постоял и ещё раз посмотрел на ельник. Такие не забывают.
Кузьменко долго лежал лицом в снег. Потом приподнялся.
— Андрей Сергеевич, — хрипло сказал он. — Я из-за этого пса курить брошу. Ей-богу.
Громов не ответил. Он уже стоял на коленях и смотрел на часы.
— Слышал? В больницу. Человека проведать.
— Ну.
— Кто у них в больнице, Кузьменко? Один человек. Парашютист.
Кузьменко сел.
— Так это ж… они раньше нас будут. У них сани.
— У них сани, — сказал Громов. — Только им сначала тротил спрятать. А больница — через весь город. — Он поднялся. — Бегом, Кузьменко.
Они бежали по льду через Оку. Снег скрипел. Кузьменко хрипел сзади. Громов бежал, не чувствуя ноги, той самой, сталинградской.
Город спал.
Только в больнице, на втором этаже, в коридоре, горела одна лампа.
Глава пятнадцатая. Формуляр.
Городская больница стояла тёмная. Только на втором этаже, в конце коридора, горела лампа.
Дверь чёрного хода была приоткрыта.
Громов остановился. Дышал тяжело, нога горела огнём.
— Открыто, — шепнул Кузьменко.
— Вижу.
Они вошли. На лестнице пахло карболкой и кислой капустой. Громов достал пистолет.
Парашютист лежал здесь с того самого дня, как его взяли. С загипсованной ногой, в общей палате, у дальней стены. Первую неделю у койки стояли двое бойцов с автоматами. Потом одного забрали. Бойцов не хватало. Парашютист никуда не денется, нога в гипсе.
Боец сидел на табуретке у двери палаты, уронив голову на грудь. Автомат лежал на полу.
Громов тронул его за плечо. Тот застонал. Живой. На затылке шишка с кулак.
Дверь в палату была приоткрыта.
Громов прислушался. Кто-то храпел. Кто-то стонал во сне. И скрипнула половица. Там, у дальней стены.
Он толкнул дверь ногой.
В палате было темно. Восемь коек. Окно в конце открыто настежь, ветер мотал занавеску. Над последней койкой стоял человек. Невысокий, широкий.
Он обернулся на скрип.
Громов выстрелил. Мимо. Человек уже был не там. Он метнулся вдоль коек, прямо на Громова, и ударил головой в грудь. Громов отлетел к стене. Пистолет выбило.
Палата проснулась. Кто-то закричал. Старик на ближней койке натянул одеяло на голову.
Кузьменко кинулся из коридора, схватил широкого за ватник. Тот развернулся и коротко ударил его локтем в лицо. Кузьменко охнул и сел на пол.
Громов поднялся. Широкий был уже у окна. Громов прыгнул, вцепился ему в ногу. Тот лягнул его валенком в лицо, раз, другой. Во рту стало солоно.
Громов не отпускал.
Широкий нагнулся. В темноте блеснуло. Громов дёрнул голову в сторону, нож распорол рукав. Пальцы разжались сами.
Широкий перевалился через подоконник. Глухо ухнул в сугроб. Тень мелькнула у забора и пропала.
Громов подполз к койке.
Парашютист лежал на спине. Одеяло было тёмным и мокрым.
Он ещё дышал. Смотрел на Громова. Губы шевелились.
— Кто? — Громов наклонился к самому лицу. — Кто это был?
— Клык… — выдохнул парашютист.
— Что?
— Клык…
Больше он ничего не сказал.
Громов сидел на полу у койки. В палате кто-то плакал. Кузьменко стоял в дверях, зажимая нос рукавом.
— Ушёл, Андрей Сергеевич, — гнусаво сказал он. — Со второго этажа. Как кошка.
— Не кошка, — глухо сказал Громов. — Пёс.
Старик с ближней койки высунул голову из-под одеяла.
— Я видал, — прошептал он. — Не спал я. Он вошёл, как к себе домой. Тихо. Бойца по голове — и в палату. Постоял, посмотрел на всех. Потом к тому пошёл. А тот и не проснулся сперва.
— Лицо видел?
— Темно, сынок. Плотный такой. И руки всё в карманах держал. Даже когда шёл.
Громов поднялся с пола.
Клык. Что это? Фамилия? Кличка? Парашютист знал его. Узнал в темноте. Значит, видел раньше. Там, у немцев. Или здесь.
Клык. Широкий. Руки в карманах.
Тот самый, что ходит за Йоханом. Тот самый, что ночью нюхал воздух у ельника.
Под утро Разия Хатямовна прикладывала Кузьменко к носу снег, завёрнутый в тряпку. Кузьменко сидел смирно, как на приёме у врача.
— Певец, — сказала она с осуждением. — Нос береги. Нос певцу нужен.
Даша стояла рядом, в одной рубашке, босиком на половике, и смотрела на Кузьменко круглыми глазами.
— Дядя, вас побили?
— Это я упал, — гнусаво сказал Кузьменко. — Об одного дядю.
— А дядя тоже упал?
— А дядя убежал.
Даша подумала.
— Значит, вы победили, — решила она и ушла к матери.
Кузьменко посмотрел на Громова поверх тряпки.
— Слыхали, Андрей Сергеевич? Победили.
Утром в кабинете Корсакова было тихо. Корсаков стоял у окна спиной к двери.
— Свидетеля зарезали, — сказал он, не оборачиваясь. — Под охраной. В больнице. Вчера инструктор райкома с шофёром. Сегодня диверсант-парашютист. Что будет завтра, Громов?
— Не знаю.
— Не знаешь. — Корсаков повернулся. — Два дня у тебя осталось. Два.
Дробышев сидел у стены, нога на ногу. Улыбался.
— Говорил же, бандиты, — сказал он. — А ты — нюх, нюх…
— Бандиты, Дробышев, свидетелей в больнице не режут, — устало сказал Громов. — Бандитам свидетели не нужны. Это немцам он был нужен мёртвый.
— Каким ещё немцам? — Дробышев подался вперёд. — Ты их видел? Ты их знаешь? Так возьми! Или опять упустишь, как своего немца?
— Хватит, — сказал Корсаков.
Громов сидел у себя и думал.
Когда Громов в отделе сказал, что его человек из Москвы убит, знали об этом трое. Корсаков. Дробышев. Леший за стенкой. А теперь убит тот, кто давал показания. Про то, что охрану у парашютиста сократили, тоже знали только в отделе.
Корсаков. Сухарь, осторожный, за кресло держится. Чтобы сливать немцам, нужна причина. Страх, деньги, обида. Где она у Корсакова? Пока не видно. Хотя и у Седых никаких признаков не было.
Дробышев. Ненавидит Громова. Но Дробышев глуп и громок. Таких абвер не вербует. Такие сами себя выдают в первую же неделю. Своей тупостью.
Леший. Старшина. Дежурный. Сидит за стенкой, точит карандаши. Про него Громов не знал ничего. Совсем ничего.
Вот это и было плохо.
Он спустился вниз. За стойкой сегодня сидел другой дежурный, старшина Короленко. Толстый, румяный, с чайником.
— Чайку, товарищ майор? С сахарином.
— Давай.
Громов сел на лавку. Отхлебнул.
— Сменщик твой, Леший. Что за человек?
Короленко пожал плечами.
— Да мужик как мужик. Тихий. Даже попроще меня будет. — Он хохотнул. — Я вот хоть полуграмотный, а весь «Капитал» прочитал. Два раза! Ничего не понял, а прочитал. А тот газету в руки не возьмёт. Ленится. Я ему говорю: Антон, политинформация, ты хоть заголовки глянь. А он: на кой мне?
— Совсем не читает?
— Газеты — нет. А в библиотеку бегает. — Короленко подлил себе чаю. — Каждую смену. Сдаст дежурство — и туда. Я ещё смеялся: ты, говорю, Антон, там зазнобу завёл, что ли? Библиотекаршу? А он отмахивается. Какая, говорит, зазноба, она ж старая, как моя бабка.
Громов поставил кружку.
— В какую библиотеку?
— Да в городскую. Другой у нас нет. — Короленко прищурился. — А чего спрашиваете, товарищ майор?
— Характеристики пишу, — сказал Громов. — На всех. Начальство велело. Тебе тоже напишу. Про «Капитал» отдельной строкой.
Короленко довольно засопел.
Громов поднялся к себе. Сел. Достал блокнот.
Он листал назад, страницу за страницей. Допрос Йохана. Пять часов. Он тогда записывал всё, даже то, что казалось лишним.
Вот.
«Осенью 43-го пришла женщина из городской библиотеки. По-немецки. "Нужна громкая операция". Потребовала книжку с тайниками».
И записка из рубля, позавчерашняя: «Адрес Земляка мне дала библиотекарша».
Громов долго смотрел на эти строчки.
Человек, который не читает газет, каждую смену бегает в библиотеку. К той самой женщине.
Нюх не шепнул. Нюх заорал.
Громов надел шинель. По дороге он думал, как войти. Прийти и спросить про одного Лешего нельзя: она поймёт в ту же минуту. Значит, надо спросить про всех. Скучно, по-казённому. Так, чтобы ей стало неинтересно.
Библиотека была в старом купеческом доме. Высокие окна, полки до потолка, печь в изразцах.
За конторкой сидела немолодая женщина. Прямая, волосы гладко назад, пенсне на шнурке.
В углу, у стола с детскими книжками, сидел мальчишка лет восьми в отцовской ушанке. Листал картинки и шмыгал носом. Грелся.
— Мальчик, — сказала библиотекарша, не поднимая головы. — Здесь не греются. Иди домой.
Мальчишка положил книжку и ушёл. Она проводила его взглядом. В этом взгляде не было ничего. Совсем ничего. Так смотрят на муху.
Громов подошёл к конторке. Положил удостоверение.
— Майор Громов. Контрразведка.
Она взглянула на удостоверение. Потом на него. Лицо не дрогнуло.
— Чем могу?
— Проверка, — скучным голосом сказал Громов. — Политическая грамотность личного состава. Что читают сотрудники отдела. Мне нужны формуляры всех, кто у вас записан.
— Всех?
— Всех.
Она встала. Открыла ящик картотеки. Перебирала карточки быстро, ловко. Положила перед ним стопку.
Громов листал не торопясь. Корсаков: Горький, Островский, брошюры. Короленко: «Капитал», том первый, том первый, том первый. Громов чуть не улыбнулся.
Леший Антон Демьянович.
Толстой, «Война и мир». Взял вечером. Сдал утром.
Гончаров, «Обломов». Взял вечером. Сдал утром.
Жюль Верн, «Пятнадцатилетний капитан». Взял. Сдал на следующий день.
И так весь листок. Толстые книги. Одна ночь.
Человек, который ленится читать заголовки в газете.
Громов посмотрел на одну строчку внимательнее. Книга сдана в тот самый день, вечером которого взорвали депо.
— Благодарю, — сказал Громов и сложил формуляры стопкой. — Хорошо читают товарищи. Можно позавидовать.
— Можно, — сказала библиотекарша.
Он чувствовал её взгляд спиной, пока шёл к двери. Тот же взгляд, что на мальчишку.
На улице Громов остановился.
Значит, так. Книги. Леший сдаёт книгу — в ней то, что он слышал в отделе. Она забирает. Дальше — Земляку. А дальше Земляка — куда? Этого Громов не знал.
Брать Лешего сейчас? Два дня. Корсаков ждёт. Москва ждёт.
Нет.
Если это он, то всё, что говорилось в отделе, уходило через книжки. Про Кузьменко. Про охрану в больнице. Про Громова. А может, и про эшелоны: дежурный слышит все звонки, все разговоры.
А если так, то по этой же дорожке можно пустить и своё. То, что нужно Громову. Пусть читают.
Но это потом.
Формуляр — это не улика. Это мысль. Леший скажет: читаю, товарищ майор, люблю книжки. И что? Сначала проверить. Один раз. Так, чтобы самому поверить.
Громов вспомнил строчку в формуляре. Жюль Верн. Он читал эту книгу мальчишкой, в Риге, под одеялом. Дик Сэнд, пятнадцать лет. Китобойная шхуна. Капитан Гуль.
Громов усмехнулся.
Ну что ж, старшина. Поговорим о литературе.
Смена Лешего начиналась в восемь вечера.
Глава шестнадцатая. Клептоман.
Рубль Разия Хатямовна принесла к обеду. Положила на стол молча и ушла к печке.
Громов развернул листок.
«Широкого зовут Клык. В вашем отделе их человек. Земляк зовёт его Клептоман. Через него ждут дату эшелонов. Как только будет дата — всё начнётся».
Громов прочитал. Потом ещё раз. Одно слово.
Клептоман.
Не Корсаков. Не Дробышев. Кличку просто так не дают. Кличку дают за дело. За привычку. За то, что видно каждый день и что все давно перестали замечать.
Он закрыл глаза.
Отдел. Дежурка. Конверт спецпочтой. Он расписался карандашом и положил карандаш на стол. А старшина Леший взял его и сунул себе в нагрудный карман. Машинально. Потом спохватился и положил обратно в стакан.
Громов тогда ничего не сказал. Подумал: мелочь. Мало ли.
А на стойке у Лешего всегда десяток карандашей. Разных. Чужих.
Громов открыл глаза.
Три ниточки. Формуляр в библиотеке. Записка Йохана. Карандаш. И все три тянутся к одному человеку.
Клептоман. Значит, тащит всё, что плохо лежит. Не от нужды — от болезни. Таких Громов видел. Руки сами берут, а голова потом стыдится. И если такого однажды поймали за руку — поймали не наши, а чужие, — дальше всё просто. Или в лагерь за кражу в особом отделе, или маленькая услуга. Одна. Потом ещё одна. А потом уже поздно: на тебе кровь, и назад дороги нет.
Немолодой старшина с вислыми усами. Двадцать семь человек в депо.
Кузьменко сидел напротив с распухшим носом и смотрел на него.
— Он, Андрей Сергеевич?
— Похоже.
— Так берём?
— Похоже — это не он, — устало сказал Громов. — Похоже — это мысль. Сначала проверю. Сам. Глаза в глаза.
— А как?
Громов чуть усмехнулся.
— Поговорю с ним о книжках.
Смена Лешего начиналась в восемь вечера.
Громов весь вечер просидел у себя. Думал, как начать. Спросить в лоб нельзя. Леший не дурак, раз столько времени сидит под носом у всего отдела. Нужен ход, которого он не заметит. Такой, после которого он сам себя выдаст и даже не поймёт, что проиграл.
Громов спустился в дежурку без четверти девять. Отдел пустел. В коридоре горела одна лампочка. Леший сидел у коммутатора, немолодой, с вислыми усами, и точил карандаш перочинным ножиком.
— Не спится, товарищ майор?
— Не спится. — Громов сел на лавку у стены. — Чайку не нальёшь, старшина?
— Это можно.
Леший налил из чайника в жестяную кружку. Громов взял, обхватил ладонями.
Помолчали.
— Короленко говорит, ты книжки читаешь, — сказал Громов. — Завидует. Говорит, ты больше его читаешь. А он «Капитал» два раза осилил.
Леший хмыкнул.
— Так дежурство длинное, товарищ майор. Ночью чего делать? Читаю помаленьку.
— И что читаешь?
— Да разное. Что дадут.
— А я вот с детства Жюля Верна люблю, — Громов отхлебнул чаю. — «Пятнадцатилетнего капитана» раз пять перечитывал. Мальчишкой. Под одеялом.
Леший оживился.
— Так и я ж его недавно брал! Хорошая книжка.
— Хорошая, — кивнул Громов. — А помнишь, как Дик Сэнд капитана Гуля за борт скинул? Чтоб самому капитаном стать?
Леший улыбнулся. Покачал головой.
— Помню, как не помнить. Лихой парень. Пятнадцать лет, а такое…
Громов смотрел на него поверх кружки.
Капитана Гуля убил кит. Гуль вместе с матросами пошёл на шлюпке за китом, и кит разбил шлюпку. А Дик Сэнд остался на шхуне один, мальчишка, и повёл её, потому что больше было некому. Это знает каждый, кто открывал эту книгу хоть раз.
Леший её не открывал.
Детский мат, подумал Громов. В три хода.
— Лихой, — сказал он вслух и поставил кружку. — Спасибо за чай, старшина.
На лестнице он остановился. Постоял, держась за перила.
Он ждал радости. Её не было. Была тяжесть. Старшина с вислыми усами наливал ему чай. Сколько раз за эти недели наливал. Здоровался по утрам. Передал письмо от Аннушки. И в это же время носил в библиотеку всё, что слышал за стенкой.
Через полчаса Громов спустился снова. В руке у него был листок.
— Старшина. Шифровка из Москвы. Я расшифровал. Зарегистрируй во входящих.
Леший пододвинул журнал. Обмакнул перо.
Громов диктовал ровно, скучным голосом:
— «Рязань. Особый отдел. Майору Громову. Литерные эшелоны пройдут через узел в ночь на двадцатое. Усилить охрану железнодорожного моста. Исполнение доложить». Подпись — Панкратьев.
Перо скрипело. Леший писал медленно, старательно. Только на слове «двадцатое» рука у него на миг остановилась. Совсем на миг.
— Записал, товарищ майор.
— Хорошо. Никому ни слова. Даже Корсакову — утром я сам доложу.
— Понятно, товарищ майор.
Громов поднялся к себе.
Никакого двадцатого не было. Никакой шифровки из Москвы не было. Двадцатое Громов придумал сам. Пусть Леший несёт эту дату туда, куда носил всё остальное. Пусть немцы готовятся к двадцатому.
Смена кончается в восемь. Библиотека открывается в десять. Туда Леший и понесёт. Там Громов его и возьмёт. С поличным.
Он лёг на койку в своём кабинете, не раздеваясь. Не спалось.
Ход сделан. Теперь ход за ними. Земляк получит двадцатое. Начнёт готовиться к двадцатому. Стянет людей, тротил, Клыка. А Громов будет знать, где и когда их ждать. Если всё пойдёт как надо.
Если.
Он смотрел в потолок до рассвета.
Дробышев в ту ночь пил.
Пил у себя в комнате, один, из гранёного стакана. Пил со вчерашнего утра, с той самой минуты, как Короленко в коридоре сказал ему, посмеиваясь:
— А твой Громов, товарищ капитан, теперь Лешего пытает. Про книжки. Чего это он, а?
Дробышев тогда ничего не ответил. А потом сел и подумал. С сорок первого года он знал одно: кто первый, тот и живой. Громов два дня ходит, как охотничья собака. Громов что-то знает. И если Громов возьмёт крота в отделе — Громов будет героем. А Дробышев так и останется тем, кто кричал «бандиты».
Нет уж.
Под утро он надел шинель. Проверил пистолет. Сунул в карман.
Без пяти восемь он стоял в подворотне напротив отдела. Голова гудела. Мороз жёг лицо.
В восемь сменился дежурный. Леший вышел на крыльцо, поднял воротник и пошёл. Не к дому. Не в библиотеку — библиотека ещё закрыта. Быстро, не оглядываясь, — к станции.
Дробышев пошёл следом.
За водокачкой, у старых пакгаузов, было пусто и темно. Леший остановился у штабеля шпал. Ждал.
Из-за пакгауза вышел невысокий широкий человек в ватнике. Руки в карманах.
Леший заговорил быстро, захлёбываясь:
— Двадцатое. Ночью. Через мост. Шифровка из Москвы, сам в журнал писал. Громов принёс.
— Громов сам принёс? — переспросил широкий.
— Сам. Сказал, никому ни слова. Даже Корсакову.
Широкий помолчал. Сплюнул в снег.
— Сам, значит, — сказал он. — Ладно. Земляк разберётся.
Дробышев не стал ждать. Он вышел из-за штабеля с пистолетом в руке.
— Стоять! — заорал он хрипло. — Руки! Оба! Руки, я сказал!
Леший охнул и попятился. Широкий даже не вздрогнул. Медленно повернулся. Посмотрел на Дробышева. На пистолет. На то, как пистолет ходит в руке.
— Руки из карманов, гнида! — Дробышев шагнул ближе. — Ну!
— Как скажешь, начальник, — спокойно сказал широкий.
И вынул руки.
Он ударил раньше, чем Дробышев понял, что происходит. Короткий тычок в горло. Пистолет ушёл в сторону, грохнул выстрел в небо. Второй удар — в висок, чем-то твёрдым, зажатым в кулаке.
Дробышев упал боком на рельс. Затылком.
И затих.
Клык разжал кулак. На ладони лежал жёлтый собачий клык, длинный, загнутый. Клык обтёр его о ватник и сунул обратно в карман.
Леший стоял белый, трясся.
— Ты что… Ты что наделал… Это ж капитан Дробышев… Из нашего отдела…
— Был капитан. — Клык нагнулся, поднял пистолет. Сунул за пазуху. Обшарил шинель, вынул удостоверение, сунул туда же. — Чего встал? Иди отсюда. Иди, я сказал. Тебя тут не было.
— Его ж найдут…
— Найдут. — Клык спихнул тело с рельса в сугроб, присыпал снегом. — Пьяный капитан. Упал. Голову разбил. Бывает.
Он посмотрел на Лешего. Долго. Тот съёжился.
— Двадцатое, значит, — сказал Клык. — Хорошо. Иди книжку сдавай. Как всегда. Чтоб всё как всегда.
Леший пошёл. Почти побежал.
Он шёл вдоль путей и плакал. Беззвучно, по-стариковски, вытирая усы рукавицей. Илья Дробышев. Которого Корсаков звал сынком. А Корсаков… Корсаков его, Лешего, когда-то из милиции к себе взял к себе. Пожалел. Сказал: «Руки у тебя, Антон, шальные, а сердце доброе». Знал бы он.
Клык постоял ещё немного над сугробом. Потом сунул руки в карманы и ушёл за пакгаузы.
Дробышева нашёл путевой обходчик в начале десятого. Сначала увидел торчащий из сугроба сапог.
В отдел его принесли на шинелях. Живого. Лицо синее, висок разбит, затылок в крови.
Корсаков стоял над ним бледный. Опустился на колено, прямо на грязный пол. Взял Дробышева за руку, как берут сына.
— Илья. Илья, ты меня слышишь? Кто тебя?
Дробышев открыл глаза. Мутные, пустые. Пошевелил губами.
— Не… помню.
— Где пистолет? Где удостоверение?
— Не помню… Пил я… Вечером пил…
Громов стоял в дверях и смотрел.
У станции. На рассвете. Без пистолета. Без удостоверения. Дробышев, который вчера ещё смеялся над его нюхом. Пьяный, один.
Что он там делал? За кем шёл?
Громов вдруг вспомнил Короленко с его чайником. Короленко, который любит поговорить.
Громов вышел в коридор. За стойкой сидел новый дежурный. А в стакане с ручками стояли карандаши. Десяток. Разных.
— Где Леший?
— Сменился, товарищ майор. В восемь. Сказал, в библиотеку пойдёт, книжку сдать.
Громов посмотрел на часы.
Леший сменился в восемь. Библиотека открывается в десять. Два часа. Где он был два часа? И где в эти два часа был Дробышев, который вчера узнал, что Громов спрашивает про Лешего?
А если Леший видел, как Дробышева…
Тогда Леший напуган. А напуганный человек может сделать что угодно. Может не прийти в библиотеку. Может прийти и всё рассказать ей. Может сбежать.
Библиотека открывалась в десять.
Было без пяти.
Громов уже бежал по лестнице.
Глава семнадцатая. Детский мат.
Леший шёл по переулку медленно, ссутулившись, как старик. Под мышкой у него была книга.
Громов догнал его за квартал до библиотеки. Кузьменко вышел из-за афишной тумбы навстречу.
— Старшина. Погоди.
Леший обернулся. Лицо серое, глаза красные.
— Товарищ майор… Я вот… книжку сдать…
— Дай-ка.
Гончаров, «Обломов». Между страниц лежал сложенный листок. Почерк крупный, неровный. Тот самый, которым вчера в журнал записали шифровку.
«Громов копает в отделе. Дату сказал Клыку».
Громов сложил листок.
— Капитана Гуля кит убил, старшина, — тихо сказал он. — Кит. А Дик Сэнд повёл шхуну, потому что больше некому было. Это знает каждый, кто хоть раз открывал эту книгу.
Леший молчал. Усы у него дрожали.
— Знал я, — прошептал он наконец. — Как вы вчера про капитана Гуля спросили… ночь не спал. Думал, пронесёт.
— Не пронесло.
— Детский мат тебе, старшина Леший. Детский мат.
В отделе Корсаков вышел из кабинета навстречу. Увидел Лешего между Громовым и Кузьменко. Прочитал листок. Долго читал.
— Антон, — тихо сказал он. — Антон, это правда?
Леший смотрел на него и плакал.
— Товарищ подполковник… простите…
Он рванулся, вывернулся из рук Кузьменко и выдернул наган из кобуры у солдата при двери. Ствол поднял себе к виску.
— Антон! — Корсаков кинулся к нему, схватил за руку.
Выстрел.
Корсаков осел у стены, держась за плечо. Кузьменко сбил Лешего с ног. Леший лежал лицом в пол и выл:
— Я ж не в него… Я ж себя… Он мне как отец…
В задней комнате у глухой вдовы Степан Лещёв стоял у двери в шапке, запыхавшийся.
— В особом отделе стрельба. Утром. Дежурного взяли. Говорят, он начальника ранил.
Земляк отложил сапог. Посмотрел на Клыка.
— Клептоман, — сказал Клык. И ухмыльнулся. — Может, мне туда пробраться? Ночью. Прирезать, пока не запел.
— Сиди, — хмуро сказал Земляк. — Туда ты не пройдёшь. А и пройдёшь — не выйдешь. Да и петь ему нечего. Он видел тебя и книжницу. Больше никого. Ни меня, ни этот дом, ни их. — Он кивнул на Степана. — Пусть поёт.
— А двадцатое?
Земляк помолчал. Потом засмеялся. Тихо, нехорошо.
— Двадцатое, Клык, — это ловушка. Майор шифровку принёс, Клептоман записал, в тот же день Клептомана взяли. Так не бывает. Это майор нам подсунул. Думал меня переиграть.
— И что теперь?
— Ничего. С хаты не снимаемся. Сидим тихо. Действуем по плану. Настоящую дату мне сегодня скажут. — Он встал, надел ватник. — Мне надо отлучиться. До вечера. Ты, Клык, с бароном. Никуда.
Дверь за ним закрылась.
Йохан сидел над часами и не поднимал головы. Пальцы работали сами.
Настоящую дату скажут сегодня. Не Клептоман. Кто-то другой. Громов этого не знает. Громов сейчас радуется, что взял крота. А крот был не последний.
Надо, чтобы узнал. Сегодня же.
Клык сидел у печки и маялся. Сумка с коньяком стояла на полке. Земляк сказал: как закончим. Клык смотрел на сумку. Потом на Йохана.
— Скучно, барон.
Йохан крутил отвёрткой в часовом механизме. Не поднимал головы.
— На рынке, — сказал он, будто между делом, — один мужик самогоном торгует. Хорошим. Пшеничным. Я у него брал.
Клык прищурился.
— Где?
— Там бабка с семечками сидит, в трёх платках. Она знает, где он стоит. Он у неё всегда семечки берёт.
Клык долго смотрел на него.
— Земляк сказал — никуда.
— Земляк сказал — ты со мной, — пожал плечами Йохан. — Я и пойду с тобой. За час обернёмся.
Клык подумал. Потом встал.
Пока он натягивал ватник, Йохан сунул в карман брюк крохотный листок папиросной бумаги. Написал он его ещё днём, пока Клык смотрел на сумку с коньяком.
— Одевайся, барон.
Разия Хатямовна увидела их издалека. Длинного, с красной ниткой. И рядом широкого, руки в карманах.
— Семечки! — закричала она на весь ряд. — Жареные, отборные!
— Мать, — Йохан подошёл первым. — Тут Митрич стоял. С бутылью. Где он сегодня?
— Митрич? — Она махнула рукой за угол. — У ворот, где дрова. Где ж ему ещё быть, отравителю народа.
Клык двинулся к воротам. Йохан протянул ей мятый рубль.
— Стакан, мать.
— Рубль, — громко сказала она.
Рубль ушёл за пазуху.
У ворот бородатый мужик в тулупе наливал Клыку из бутыли в кружку. Клык выпил, крякнул, вытер рот рукавом и полез за деньгами.
Потом обернулся. Посмотрел на Йохана долгим взглядом.
— А чего ты с бабкой так долго?
— Цену сбивал, — сказал Йохан. — Рубль за стакан. Грабёж.
Клык хмыкнул. Сунул бутыль под ватник.
— Барон, а торгуется, как жид на базаре. Пошли.
Библиотека закрылась в шесть. Земляк постучал в заднюю дверь в половине седьмого. Три раза. Потом ещё раз.
Она открыла. Молча впустила.
В задней комнате горела настольная лампа. На столе — стопка формуляров, чернильница, стакан остывшего чая.
Земляк снял шапку. Остался стоять у двери. Прямо, руки по швам.
— Guten Abend, Frau Eleonore.
«Добрый вечер, фрау Элеонора».
Земляк, который со всеми говорил «ты», который плевал на офицеров и ругал Клыка дураком, стоял перед пожилой женщиной в пенсне как солдат перед командиром.
— Setzen Sie sich, Stroh.
«Садитесь, Штро».
Он сел на край стула.
— Клептоман взят, — сказала она по-русски, ровно. — Двадцатое — подлог. Вы это поняли?
— Так точно. Понял.
— И ещё. — Она сняла пенсне, посмотрела на него без всякого выражения. — Ваш человек зарезал инструктора райкома. Из-за колбасы. Теперь по городу патрули. Держите своего пса на цепи, Штро. Иначе я попрошу, чтобы на цепь посадили вас.
Земляк побледнел.
— Виноват, фрау Элеонора. Больше не повторится.
— Хорошо. — Она достала из ящика стола телеграмму и положила перед ним. — Читайте.
«ТЁТЯ ЭЛЯ ПРИЕЗЖАЮ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕГО НОЧНЫМ ВСТРЕЧАЙТЕ ЦЕЛУЮ».
Земляк прочитал. Поднял глаза.
— Двадцать третье.
— Двадцать третье. Ночью. — Она забрала телеграмму, открыла дверцу печки и бросила внутрь. Бумага вспыхнула. — Наш человек в Москве не ошибается. Готовьтесь к двадцать третьему, Штро. И чтобы ваш барон сделал часы вовремя.
— Jawohl.
«Так точно».
Она надела пенсне и снова взялась за формуляры. Разговор был окончен.
Земляк надел шапку. У двери обернулся.
— Фрау Элеонора. Майор этот. Громов. Он к вам приходил?
— Приходил, — не поднимая головы, сказала она. — Смотрел формуляры. У всего отдела. Скучный человек.
Земляк постоял. Хотел что-то сказать. Не сказал. Вышел.
На улице он остановился, зачерпнул горсть снега и вытер лицо.
Перед ней он всегда становился тем, кем был в школе под Варшавой. Курсантом. Фольксдойче. Пригодным. Она ни разу не повысила на него голос. Ей и не нужно было.
Он сплюнул в снег и пошёл к станции.
В больнице Громов сидел на табурете у койки Дробышева.
Дробышев лежал с забинтованной головой. Лицо серое, под глазами чёрные круги. Смотрел в потолок.
— Не помню, — повторил он в третий раз. — Вечером пил. Один. У себя. Утром — уже здесь. Всё. Хоть убей, Громов. Не помню.
— Зачем ты пошёл к станции?
— Не знаю. — Дробышев закрыл глаза. — Не помню я станции.
Громов долго смотрел на него. Не врал. Это было видно. Человек, который всегда врал громко и нагло, сейчас не врал. И от этого было ещё хуже.
— Громов, — вдруг сказал Дробышев, не открывая глаз. — Пистолет мой где? Удостоверение? Мне ж за это…
— Найдём, — сказал Громов.
— Найди, — тихо сказал Дробышев. И первый раз за всё время в его голосе не было злости.
В соседней палате лежал Корсаков. Плечо навылет, кость цела. Будет жить.
Громов заглянул к нему. Корсаков открыл глаза.
— Антон как? — спросил он первым делом.
— Сидит. Молчит.
— Не бейте его, Громов. — Корсаков отвернулся к стене. — Я его двенадцать лет знаю. Он моего сына из проруби вытащил.
Громов постоял. Ничего не сказал. Вышел в коридор. Встал у окна.
Что у него есть? Леший — пустой. Всё, что знал, уже отдал. Корсаков ранен. Дробышев — чистый лист. Москва ждёт результат.
Что он знает? Библиотекаршу. Дом глухой вдовы. Земляка. Клыка. Йохана. Тротил, шесть ящиков. И что Клык знает дату двадцатое, но верят ли они ей теперь?
А чего не знает? Где три брата. Как их зовут, где живут, где работают. Есть ли кто-то ещё. Где пистолет Дробышева и его удостоверение.
Можно было бы брать хоть сегодня ночью. Кузьменко, Хабибуллин, десяток бойцов. Дом у водокачки, библиотека. Земляк, вдова, библиотекарша, Клык, если окажется там. К утру доложить Москве.
Взять сейчас тех, кого знает?
Громов покачал головой.
Он ещё в первый день, когда Йохан сидел перед ним на табурете, назвал это для себя «Коренной зуб». Коренной зуб не рвут по кусочку. Тянешь по кусочку — он крошится, корни остаются, и всё загнивает. Рвут целиком. Разом. С корнем.
А он ещё не видел всех корней.
Вечером в отделе, при Кузьменко, Хабибуллин положил перед ним на стол мятый рубль.
— Мать передала. Сказала, тот, с ниткой, приходил не один. С широким. Широкий самогон у Митрича брал.
Громов развернул листок.
Почерк мелкий, ровный, немецкий.
«Клептомана взяли — Земляк знает. Знает, что двадцатое — ловушка. Смеётся: майор думал меня переиграть. Настоящую дату ему дадут сегодня. Не через Клептомана. Ищи другой источник».
Он сидел и смотрел на листок. За окном стемнело. В коридоре кто-то прошёл, скрипнули половицы.
Ищи другой источник.
Глава восемнадцатая. Первое дело Земляка.
Июнь тысяча девятьсот сорок третьего года.
Курская область. Прифронтовое село.
Сапожник появился в селе в мае. Пришёл пешком, с котомкой и деревянным ящиком на ремне. Хромал на левую ногу. Справка из госпиталя, справка из военкомата: комиссован после ранения, негоден. Поселился у бабки Фёклы на краю села, в пустой половине избы. Повесил над дверью старый сапог на гвозде.
И через неделю к нему уже несло всё село.
Мужиков в селе не было. Были бабы, старики и дети. А обувь у всех горела. Бабы носили сапоги, оставшиеся от мужей. Старики — валенки, подшитые по пять раз. Дети бегали босиком, но зимой и им что-то надо.
Сапожник брал недорого. Где яйцами, где хлебом, где просто «спасибо». Работал быстро, молча, на совесть. Шило, дратва, смола. Каблук ставил так, что не отлетит и через год.
Звали его Герман. Говорил — с Волги, из немцев, оттого и имя. В селе поначалу косились. Потом привыкли. Немец не немец, а сапоги шьёт.
Заходили и военные. Полк стоял рядом. Однажды молоденький лейтенант принёс хромовые сапоги с оторванной подмёткой. Посмотрел, как сапожник работает, и засмеялся:
— Немец, а шьёт по-нашему. Крепко.
— Я и есть наш, товарищ лейтенант, — сказал Штро. — Волжский.
Лейтенант кивнул и ушёл довольный. А Штро ещё долго сидел над сапогом, не начиная работу. Наш. Сказал — и сам не понял, соврал или нет.
На самом деле Герман Штро был лучшим инструктором разведшколы абвера под Варшавой. За год он подготовил и отправил через линию фронта двадцать три группы. Половина не вернулась. Он помнил всех по именам.
А в мае его вызвали к начальству.
Летом немцы готовили большое наступление. Здесь, под Курском. Всё решали недели. И у абвера в одном русском полку был человек, дороже которого в те дни ничего не было. Начальник штаба. Майор. Он знал всё: где стоят батареи, куда их переставят, когда и какие части подойдут.
Такой источник нельзя было доверить курсанту, который пропадёт через неделю. Нужен был тот, кто не пропадёт.
— Sie gehen selbst, Stroh, — сказал полковник.
«Пойдёте сами, Штро».
Краузе, провожая его, сказал у машины уже по-дружески:
— Если летом всё получится, мы будем на Волге. В твоём Энгельсе. Найдём твою мать. И сестру. Слышишь, Штро? Всё решится здесь, под Курском.
Штро слышал. Он думал об этом каждую ночь, пока шёл через линию фронта. Марта. Тоненькая, с косой до пояса. Бежит за подводой до края села и машет платком.
Раз в три дня к избе бабки Фёклы подъезжала подвода из полка. Правил ею старшина хозвзвода, Кравцов. Невысокий, широкоплечий, с обветренным лицом. Сгружал мешок с солдатскими сапогами — в починку. Забирал готовые. Курил на крыльце, ругал жару и интенданта.
В голенище одного из сапог всегда лежала свёрнутая бумажка.
Штро её не читал при старшине. Ночью разворачивал, переписывал цифрами, которые понимал только он, и прятал в каблук готового сапога. Через два дня сапог уходил дальше, с другим человеком, за линию фронта.
Майора он ни разу не видел. Знал только, что тот есть. И что тот боится. По бумажкам было видно: почерк чужой, писарский, а цифры — его. Майор всегда торопился. И всегда ставил после часов точку.
Штро это нравилось. Порядок.
Днём у верстака вертелись дети. Им нравилось смотреть, как сапожник вгоняет гвоздики в подошву. Раз, раз, раз — и ни одного мимо.
Однажды пришла девочка лет шести. Белобрысая, босая. Принесла тряпичную куклу. У куклы отвалилась нога.
— Дядь Герман, почини.
Штро взял куклу. Повертел. Пришил ногу дратвой — крепко, мелким стежком, как пришивают подошву. Отдал.
— Теперь не оторвётся.
Девочка прижала куклу к себе и убежала, не сказав спасибо. Бабка Фёкла на крыльце засмеялась.
— Любишь ты их, Герман.
Штро ничего не ответил. Он смотрел вслед девочке. У него за Волгой была сестра. Марта. Он не знал, жива ли.
В ночь на пятнадцатое июня над селом стоял туман.
Кравцов должен был приехать к вечеру. Штро ждал. Сидел на крыльце, курил, смотрел на дорогу.
Кравцов не приехал.
Инструктор Штро двадцать три раза говорил курсантам одно и то же: связной опоздал на час — жди. Опоздал на ночь — уходи. Кто ждёт лишнюю ночь, тот садится.
Это ещё ничего не значило. Подвода могла сломаться. Старшину могли послать в другое место. Но Штро не спал. Он сидел у тёмного окна до рассвета. Ящик с инструментами стоял у двери. Собранный.
На рассвете в окно поскреблись. Соседский мальчишка, Колька, лет десяти. Глаза круглые.
— Дядь Герман! Там, на дороге, старшину с подводой взяли! Который к тебе ездит! Особисты! Двое! Мамка видела!
Штро погладил его по голове.
— Беги домой, Колька. Мамке скажи — пусть дома сидит.
Мальчишка убежал.
Штро постоял посреди избы. Посмотрел на верстак. На недошитый сапог, на шило, воткнутое в голенище.
Значит, всё. Кравцов заговорит. Не сегодня, так завтра. Все говорят.
Он взял ящик. Вышел через огород. Через три минуты его в селе не было.
На верстаке остался недошитый сапог.
Он шёл оврагами, по пояс в росе. Хромать перестал сразу, как вышел за огороды. Нога у него никогда не болела.
У ручья, на выходе из оврага, его окликнули.
— Стой! Кто идёт?
Двое. Патруль. Молодые, лет по девятнадцать. Один с винтовкой наперевес, второй с автоматом на плече.
— Сапожник я, ребята, — Штро улыбнулся, захромал. — С села. В район иду. За дратвой.
— Документы.
— Сейчас, сейчас…
Он поставил ящик на землю. Нагнулся, будто за справкой. И выпрямился уже с ножом.
Тот, что с винтовкой, даже не успел вскрикнуть. Второй успел сорвать автомат с плеча. Не успел поднять.
Через минуту у ручья было тихо.
Штро вытер нож о траву. Постоял над ними. Им было лет по девятнадцать.
У одного из кармана гимнастёрки выпал листок. Треугольник. Письмо домой, недописанное. Штро поднял его. Подержал. Сунул обратно в карман убитому.
Потом взял ящик и пошёл дальше.
Пустым он не ушёл.
Это было его правило. Ещё с болот сорок первого. Проиграл — забери хоть что-то. Не уходи с пустыми руками.
На вторую ночь он вышел к железной дороге. По ней к фронту шли эшелоны. Один за другим. Страна стягивала под Курск всё, что у неё было.
Он лежал в кустах у насыпи и считал. Пустые на восток. Гружёные на запад. Танки под брезентом. Орудия. Вагоны с людьми.
В ящике сапожника, под двойным дном, лежал тротил. Немного. Но на один рельс хватит.
Он заложил заряд на закруглении пути, у самого откоса. Шнур отмерил на глаз. И отошёл к лесу.
Эшелон шёл тяжело, медленно. Танки на платформах, за ними — теплушки. В теплушках пели.
Рвануло под третьей платформой. Паровоз ушёл вперёд, а платформы и теплушки за ним сложились, как гармошка, и покатились под откос. Танки посыпались с платформ.
Пение оборвалось.
Штро не стал смотреть, что будет дальше. Он ушёл в лес. Через двое суток он был у своих.
Крест ему вручали в штабе, в большой комнате с портретом фюрера.
Полковник прикрепил ему на грудь Железный крест второго класса. Пожал руку.
— Gute Arbeit, Stroh.
«Хорошая работа, Штро».
Сбоку, у окна, стояли двое офицеров. Один сказал другому негромко, не заботясь, слышит ли Штро:
— F;r einen Volksdeutschen nicht schlecht.
«Для фольксдойче неплохо».
Штро стоял навытяжку и смотрел прямо перед собой. На портрет.
Потом, уже в коридоре, он догнал Краузе.
— Герр гауптман. Энгельс. Вы обещали.
Краузе посмотрел на него с лёгким удивлением, как на ребёнка.
— Sp;ter, Stroh. Sp;ter.
«Потом, Штро. Потом».
Через месяц под Курском всё кончилось. Не так, как обещали. Волги немцы больше не увидели.
Крест на груди был тяжёлый. Тяжелее, чем он думал.
А в то утро, когда сапожник ушёл из села, в избу бабки Фёклы вошли двое.
Один — капитан, плотный, с тяжёлыми руками. Второй — старший лейтенант контрразведки. Худой, с усталыми глазами. Прихрамывал. По-настоящему.
Изба была пустая. Бабка Фёкла сидела на лавке и крестилась.
— Ушёл он, — повторяла она. — Утречком. Колька прибег, а он и ушёл. Хороший был человек. Сапоги шил…
Старший лейтенант подошёл к верстаку.
На верстаке лежал недошитый сапог. В голенище торчало шило.
Он взял шило. Оно было уже холодное. Взял сапог. Повертел. Долго смотрел на шов. Мелкий, ровный, крепкий. Двойной стежок с узелком на конце. Так шьют не в каждой деревне.
В дверях кто-то шмыгнул носом. Девочка. Лет шести, белобрысая, босая. С тряпичной куклой в обнимку.
— А дядя Герман где? — спросила она.
Старший лейтенант присел перед ней на корточки.
— Уехал дядя Герман. Это он тебе куклу чинил?
Девочка кивнула. Он осторожно взял куклу. Посмотрел на пришитую ногу. Мелкий, ровный стежок. Двойной. С узелком на конце.
Точно такой же, как на недошитом сапоге.
Он отдал куклу девочке. Она убежала.
— Ушёл, Андрюха, — сказал капитан от двери. — Опоздали. У ручья двоих наших нашли. Мальчишки. Ножом. Его работа.
Старший лейтенант долго смотрел вслед девочке.
Кукле ногу пришил. Двоим мальчишкам — ножом. Один и тот же человек. Одними и теми же руками.
— Ушёл, — согласился старший лейтенант.
Он положил сапог обратно на верстак. Аккуратно, как было.
Это было первое дело Громова.
Рязань. Зима сорок четвёртого.
В задней комнате у глухой вдовы горела лампа. За стенкой старуха гремела ухватом.
Земляк вернулся от Элеоноры Карловны поздно. Скинул ватник. Сел к столу. Взял недочиненный сапог, шило, дратву.
Работал молча. Шило входило в кожу ровно. Стежок, стежок, узелок на конце.
— Думал меня переиграть, майор, — сказал он вслух. Тихо, ни к кому. — Не ты первый.
Он затянул стежок и откусил дратву.
— Меня уже раз переигрывали. Под Курском. Почти.
КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ
* * *
Часть четвёртая
Глава девятнадцатая. Двойной стежок.
Здравствуйте, Андрей Сергеевич.
Письмо Ваше получила. С кляксами. Я их рассматривала дольше, чем буквы.
У нас опять история. Вы же знаете, у меня всегда какие-то истории.
Привезли к нам мальчика. Сержант, а на вид мальчик, девятнадцать лет. Ранение в ногу, гангрена началась. Наши хирурги посмотрели и сказали: резать выше колена. Сказали спокойно, как говорят каждый день. Для них это и правда каждый день.
А он не дал. Плакал, держался за ногу двумя руками, как за ребёнка. Кричал, что лучше умрёт. Что он у матери один, что он плотник, что как он без ноги. Его уговаривали, ругали, грозились. Он не подписывал.
А в эти дни в Киев приехал мамин однокурсник. Знаменитый хирург, из Москвы. Мама с ним в институте училась, ещё до революции. Я набралась смелости, пошла к нему и попросила посмотреть. Одного. Только одного.
Он посмотрел. Долго молчал. Потом сказал: ногу спасти можно. Большой палец он потеряет, это как минимум. А может, и два-три. Но остальное сохраним. Ходить будет. Научится. Хромать будет немножко. Но с ногой.
Видели бы Вы, Андрей Сергеевич, как он обрадовался. Будто ему орден дали. Будто ему не пальцы отнимают, а жизнь возвращают. Он согласился сразу, ещё профессор договорить не успел.
Вчера его прооперировали. Утром он мне сказал: «Сестричка, а плотнику пальцы на ногах и не нужны. Плотник руками работает». Теперь каждое утро шевелит теми, что остались, и считает вслух.
А профессор, уходя, сказал мне: «У вас мамины глаза, Анечка». Я в тот же вечер написала маме. Она ответила, что ей так приятно, будто ей самой двадцать лет и она снова на лекциях сидит. А я весь день потом улыбалась.
Берегите себя.
Ваша Аннушка.
На рынок Наталья напросилась сама.
Две недели она просидела у Разии Хатямовны за печкой. Не выходила, не показывалась, вздрагивала от каждого стука. А утром сказала Громову тихо, но так, что спорить было нельзя:
— У Даши валенки дырявые. Пальцы наружу. Я сама куплю. Мне надо выйти, Андрей Сергеевич. Хоть на час. Иначе я с ума сойду.
Громов подумал и решил: с ним безопаснее, чем одной. Пошли втроём.
Рынок в то утро был злой и тесный. Над возами стоял пар от лошадиных морд. Подвоза не было три дня, и народ толкался у каждого воза. Мужик с санями торговал мороженой картошкой, стучал ею, как камнями, о край саней — показывал, что крепкая. Две бабы ругались из-за места. Милиционер в тулупе ходил между рядами и отворачивался от того, от чего ему положено было отворачиваться.
Наталья держала Дашу за руку и шла к ряду, где торговали валенками. Громов шёл за ними в трёх шагах.
А потом у мясного ряда качнулась толпа. Кто-то крикнул: «Бьют!» Люди хлынули в одну сторону, потом в другую. Громова оттёрли к возу. А когда он выбрался, Натальи с Дашей впереди не было.
Он огляделся. Платки, ушанки, мешки, спины. Ни одного знакомого платка.
Громов отошёл к стене рыночной конторы, двухэтажного кирпичного домика, где сидел председатель рынка. Оттуда было видно ряды. Встал. Смотрел.
Рядом кто-то встал. Близко, плечом к плечу.
— Ну здравствуй, Громов, — негромко сказали рядом. — Как ты, земляк?
Громов повернул голову.
Невысокий, крепкий. Ватник. Шапка надвинута. Короткие, сильные руки, без рукавиц, с чёрной каймой под ногтями.
Громов понял всё сразу. Рука сама пошла к кобуре, тело — вперёд.
— Тише, тише, Громов, — спокойно сказал Земляк. И не шевельнулся. — Не дёргайся. Ты ж не один пришёл. С женщиной и с девчонкой. Я видел. Ты их потерял, а мои — нет. Твоя женщина с ребёнком сейчас под прицелом у моих. Тронешь меня — и всё. Понял?
Громов остановился.
Он смотрел в ряды. Платки, ушанки, спины. Ни Натальи, ни Даши. А может, правда? А может, блеф? Он не знал. И проверить не мог.
Он мог бы сейчас сломать этому человеку руку. Повалить в снег, придавить коленом, крикнуть милиционера. Секунды три. А что за эти три секунды случится там, в рядах, он не знал. Даша в дырявых валенках. Наталья, которая две недели не выходила из-за печки.
Нюх говорил: блефует. Но нюх — это не прицел.
Рука вернулась на место.
— Вот и хорошо, — сказал Земляк. — Постоим. Поговорим. По-соседски.
— Мы с тобой не соседи, — глухо сказал Громов.
— Как не соседи? Земляки. — Земляк усмехнулся. — Ты рижский, я волжский. А кровь-то у нас одна. Немецкая. Что у меня мать немка, что у тебя. Твоя — Агата Германовна, урождённая Берг. Царствие ей небесное. Отец — при латышских стрелках, переводчиком. Сталинград, ротный. — Он помолчал. — И в анкете: немецким не владеет.
Громов молчал.
— Du verstehst mich doch, Gromow, — тихо сказал Земляк.
«Ты же меня понимаешь, Громов».
— Понимаю, — сказал Громов по-русски. — Только отвечать буду по-русски.
Земляк засмеялся, коротко.
— Вот это мне в тебе и нравится. Ты сам себе эту строчку вписал, а, майор? В тридцать девятом? Когда немцев у вас подчищали? Сам. Чтобы не тронули.
Он придвинулся ближе.
— Ты всю жизнь прятался, Громов. Как и я. Только я прятаться устал. А ты всё прячешься. За погонами. За орденом. Они ж тебя всё равно своим не считают. Ни один. Сегодня нужен — завтра к стенке.
Он вдруг улыбнулся. Почти весело.
— Я тебе стишок сочинил. Специально. Слушай.
«Коль мамаша твоя немка —
значит, светит тебе стенка».
— Запомни, Громов. Ещё вспомнишь. Когда тебя свои же спросят, почему ты не предатель, раз мать у тебя немка. Вот тогда и вспомнишь.
Громов не ответил.
— Знаешь, где сейчас мои? — тише продолжал Земляк. — Мать, сестра? Не знаю. В сорок первом их в теплушках за Урал. Всех, кто немец. А я в это время по болотам комиссара на себе тащил. Ихнего комиссара, Громов. И за это мне — десять лет. А твои где? В земле. Россия тебе что дала? Анкету с враньём? Нам с тобой эта страна мачеха, майор. Не мать.
Громов долго смотрел в ряды.
— Мачеха — это когда мать умерла, — сказал он наконец. — У меня мать не умирала. Ни та, ни эта.
— Красиво говоришь.
— Я не прятался, — сказал Громов. — Я выбрал.
Земляк помолчал. Достал кисет, свернул самокрутку одной рукой. Ловко.
— Тогда слушай последнее. Отступи. Неделю. Не ходи, не ищи, не нюхай. Через неделю мы уйдём, и ты нас больше не увидишь. А не отступишь — будет кровь. Много. И вся она будет на тебе.
Громов опустил глаза. На ноги Земляка.
Сапоги. Старые, кирзовые, стоптанные. Перешитые не раз. Подошва подбита заново, и по ранту — шов.
Мелкий. Ровный. Крепкий.
Двойной стежок. С узелком на конце.
Громов вдруг вспомнил.
Июнь. Туман. Изба на краю села. Бабка на лавке крестится. На верстаке недошитый сапог, в голенище шило. И кукла в руках у белобрысой девочки. Нога пришита тем же стежком.
Он медленно поднял голову и посмотрел Земляку в лицо.
— Ты сапоги сам шьёшь? — спросил он.
— Что?
— Двойной стежок. С узелком на конце, — сказал Громов. — Так шьют не в каждой деревне. Июнь сорок третьего. Курская область. Изба у бабки Фёклы. Старшина Кравцов на подводе. Недошитый сапог на верстаке.
Земляк перестал крутить самокрутку.
— Я в ту избу пришёл в тот же день, — сказал Громов. — Шило было уже холодное.
Впервые за весь разговор Земляк не нашёлся что ответить.
Он смотрел на Громова. Долго. Будто видел его в первый раз.
— Так это ты был, — сказал он наконец. Тихо. — Молодой, из особого отдела. Кравцов про тебя говорил: новенький, тихий, всё в столовую ходит.
— Я.
— Опоздал ты тогда, майор.
— На полдня, — кивнул Громов. — Больше не опоздаю.
Земляк рассмеялся. Нехорошо, сквозь зубы.
— Тогда я тебя переиграл, Громов. Переиграю и сейчас.
— Почти переиграл, — сказал Громов. — Лобанова и Кравцова я взял. А тебя — почти.
— Почти, — повторил Земляк.
Он сунул самокрутку за ухо. Посмотрел на Громова прямо.
— Скажи мне одно. Только честно. Ты, сын немки. Мать тебе по-немецки колыбельные пела. А ты ловишь немцев. Против своих воюешь. Как ты с этим живёшь? Ночью как спишь?
Громов долго молчал.
— Ты как хочешь думай, — сказал он наконец. — Но я русский. Хоть и немец. Не объяснить тебе этого, раз такие вопросы задаёшь.
Земляк побелел.
Это было видно даже под щетиной, даже на морозе. Будто кто-то ударил его под дых.
Он ничего не сказал. Только смотрел.
И Громов увидел, как в этих глазах на одну секунду мелькнуло что-то другое. Не злость. Не насмешка. Что-то из болот. Из сорок первого. Из той жизни, когда этот человек был кем-то другим.
— Дядя Андрей!
Тонкий детский голос. Громов обернулся.
Даша бежала к нему между возами, в распахнутом пальтишке, с новыми серыми валенками в обнимку. За ней, запыхавшись, Наталья.
— Дядя Андрей! Мы тебя потеряли! А мне валенки купили!
Живые. Обе. Никого рядом. Никакого прицела.
Громов присел, подхватил Дашу. Она уткнулась холодным носом ему в щёку.
— Андрей Сергеевич, — Наталья смотрела на него испуганно. — Вы белый весь. Что случилось?
— Ничего. Потерял вас. Испугался.
— А кто с вами стоял?
— Знакомый, — сказал Громов. — Земляк.
Громов обернулся назад.
У стены конторы никого не было. Только снег, следы и чужие спины.
Земляк стоял за возами, у забора, и смотрел.
На майора. На русскую бабу. На девочку с валенками, которая повисла у майора на шее.
Издали, в толпе, он их не разглядел. А теперь разглядел.
Ага. Баба барона и её девчонка. Здесь. Живые, весёлые. С майором.
А барон у нас спокойный. Ходит, часы крутит. И не боится. С чего бы ему не бояться?
А не из-за него ли мы Клептомана потеряли? И на рынок он что-то зачастил. Каждый раз — семечки.
А Клык при нём, Клык ничего не видит. Соображаловка у Клыка как у пня.
Земляк сплюнул в снег.
— Ничего, — тихо сказал он. — Разберёмся.
Глава двадцатая. Мой ТТ.
Земляк вошёл к глухой вдове и хлопнул дверью так, что звякнули стёкла.
Клык сидел у печки и резал сало. Йохан — у стола над часами.
— Ты что, дурак? — с порога сказал Земляк Клыку. Тихо. Страшно тихо. — Я тебе что велел? Ходить за ним. За каждым шагом. А ты его на рынок водишь. За самогоном.
— Да он только семки брал, — лениво сказал Клык. — Стакан семок. У бабки.
— Семки. — Земляк подошёл к нему вплотную. — А в рубль что заворачивают, ты смотрел? Это ж самый лучший способ передавать. Чему тебя в абверовской школе учили, Клык? Пить?
Клык перестал резать сало.
Земляк повернулся к Йохану. Взял со стола один из часовых замыкателей, готовый, собранный. Повертел. Завёл ключиком. Поставил на стол.
Часы тикали.
Земляк сел напротив. Положил руки на стол. И стал ждать.
Минута. Две. Стрелка дошла до метки. Контакт должен был щёлкнуть.
Не щёлкнул.
Часы тикали дальше. Ровно. Спокойно. Мёртво.
— Красиво сделано, барон, — тихо сказал Земляк. — Тикают. Как настоящие. А не замыкают.
Йохан молчал.
— Твоя баба с девчонкой у майора. Я сегодня их видел. На рынке. Весёлые. Девчонка майору на шее висит. — Земляк наклонился через стол. — Ты знал. Давно знал. И сидел тут, часики мне чинил. Это ты Клептомана сдал, а?
— Не понимаю, о чём ты, — ровно сказал Йохан.
— Не понимаешь.
Земляк кивнул Клыку.
Клык ударил Йохана сбоку, в ухо. Тот слетел с табурета. Клык бил ногами, молча, деловито, как рубят дрова. Йохан закрывал голову длинными руками и молчал.
— Хватит, — сказал Земляк. — Живой нужен. Пока.
Йохану связали руки за спиной, ноги. Сунули в рот тряпку. Клык откинул в углу половик, поднял крышку подпола и столкнул его вниз. Крышка упала. Сверху на неё бросили половик.
Глухая вдова стояла у занавески. Видела всё. И ничего не сказала. Ушла к себе, гремя ухватом.
Земляк сел на табурет над самой крышкой. Говорил, не понижая голоса, — от злости или нарочно.
— Часов больше нет. Будем по-дедовски, на шнуре. Как я под Курском. И мост теперь не наш. Барон про мост знал, значит, и майор знает. Там будут ждать. Пойдём на перегон. За Дягилевом, где поворот и лес к самой насыпи. Там никто не ждёт.
— А братья? — спросил Клык.
— Братья пусть сидят тихо. Ты им пушки раздал?
— Раздал. — Клык ухмыльнулся. — Старшему ещё и комиссарский ТТ дал. Пускай носит. Если что — на него повесят. Мне лишнего не надо.
Внизу, в темноте, на холодной земле, лежал Йохан. Сквозь щели в половицах падали тонкие полоски света. Он слышал каждое слово.
Дягилево. Поворот. Лес к самой насыпи.
Он повторял это про себя, как молитву. Чтобы не забыть.
Наталья и Даша живы. У майора. Весёлые. Земляк сам сказал.
Значит, всё было не зря.
Теперь надо было только одно. Дожить. Дожить до того, как сюда придёт Громов. А Громов придёт. Йохан не знал откуда, но знал: придёт.
Наутро Разия Хатямовна вернулась с рынка раньше обычного. Сняла платки. Села.
— Длинный не приходил, — сказала она.
Громов поднял голову.
— Совсем?
— Совсем. Я до обеда сидела. И широкого не было.
Громов встал. Подошёл к окну.
Вчера не было записки. Сегодня не было. После рынка. После Земляка. После «отступи, неделя».
Нюх не шептал. Нюх кричал во всё горло.
Йохан раскрыт.
А если раскрыт, то внутри больше никого. У Земляка тротил, шесть ящиков. И неделя, которую он сам назвал. А может, и не неделя. Может, завтра.
Коренной зуб не рвут по кусочку. Но если зуб начал гнить, ждать уже нельзя.
— Кузьменко, — сказал Громов, не оборачиваясь. — Шинель.
Леший сидел в подвале отдела на нарах. За несколько дней он стал совсем стариком. Усы обвисли.
Громов сел напротив на табурет.
— Антон Демьянович. На тебе депо. Двадцать семь человек. Ты хочешь ещё? Больше?
Леший молчал.
— Я тебя спрашивал про Дробышева, — сказал Громов. — Ты сказал: не видел. Ты видел.
Долгая пауза.
— Видел, — прошептал Леший. — У пакгаузов. Утром, как сменился. Я к Клыку пошёл, дату отдать. Двадцатое. А капитан за мной. С пистолетом. Пьяный. Кричит: руки. А Клык… Клык его чем-то в висок. Капитан на рельс упал. Клык ТТ его забрал, удостоверение забрал. В сугроб его. Сказал мне: тебя тут не было.
Громов помолчал.
Значит, у Клыка удостоверение капитана СМЕРШ. И ТТ капитана СМЕРШ.
И двадцатое ушло к Клыку. Двадцатое, которое Громов сам придумал. Которое они раскусили.
Значит, даты у Громова нет. Никакой. Может быть любой день.
Он поднялся.
Ещё он думал о Йохане. Если раскрыт — жив ли? Брать дом у водокачки прямо сейчас? Если Йохан там, Земляк его застрелит раньше, чем выбьют дверь. А тротила там, скорее всего, нет. Возьмёшь пустой дом и двоих злых волков, а заряд кто-то другой заложит туда, где не ждёшь.
Сначала — те, кто носит тротил. Братья.
— Спасибо, Антон Демьянович.
Леший поднял на него мокрые глаза.
— Как там товарищ подполковник?
— Будет жить.
Леший закрыл лицо руками.
Москва ответила через час.
— Графики, Громов? — Голос Панкратьева трещал в трубке. — По телефону? Ты в своём уме? Шифровкой. Через сутки.
— Через сутки может быть поздно, товарищ полковник.
— Значит, работай так, чтобы было не поздно.
Связь оборвалась.
Громов положил трубку.
Значит, сутки вслепую. Надо ставить людей на мост, на узел, на горловину. Проверять каждую шпалу. Каждый рельс. Каждый метр насыпи, где можно заложить заряд.
Он вызвал Хабибуллина.
— Марат. Всех, кого можно, на мост и на горловину. Обходчиков — с фонарями, каждый метр. Скажи — учения. Шума не надо.
— Есть.
А людей мало. И тех, кто ставит заряды, он даже по именам не знает.
Дробышев сидел у себя в кабинете с перевязанной головой. Серый, злой. На столе папки, папиросы, пустой стакан.
Громов вошёл без стука. Закрыл дверь.
— Чего тебе? — хмуро спросил Дробышев.
— Помощь твоя нужна, Илья.
Дробышев посмотрел на него, как на сумасшедшего.
— Чего?
— Я не местный. Ты местный, — сказал Громов. — У диверсантов трое здешних. Братья. Молодые, до тридцати. Двоих я видел ночью у тайника. Рослые, светлые. На одно лицо, будто близнецы. В железнодорожных шинелях. Больше ничего не знаю. Мне их без тебя не найти. Я тебе прямо говорю: без тебя не справлюсь.
Дробышев долго молчал. Потом откинулся на стуле. И что-то в его лице разгладилось. Впервые за всё время.
— Без меня, значит, не справишься, — повторил он медленно. Будто пробовал на вкус.
— Не справлюсь. И ещё. Я знаю, у кого твой ТТ. И удостоверение.
Дробышев подался вперёд.
— У кого?
— Найдём братьев — найдём и его.
Дробышев встал. Подошёл к шкафу. Долго гремел ящиками. Вытащил тонкую серую папку.
— Близнецы, говоришь. Трое. Светлые. На железке. — Он раскрыл папку. — Так вот же они. Лещёвы. Иван, Степан, Фёдор. Погодки. Все трое на железной дороге. Потому и не на фронте — бронь у них. — Он скривился. — Я бы таким уродам бронь не давал.
Громов промолчал.
— Отец их до революции у немецкого барона служил, у фон Дервиза в Кирицах. Конюхом. По-немецки болтает, как немец. В тридцатом раскулачили, сослали. Вернулся тихо, живёт на хуторе за городом. А сыновей я в сороковом брал. Хищение на железке. Вагон сахара. — Он помолчал. — Выкрутились. Свидетели как воды в рот набрали. Из моих рук ещё никто не уходил. А эти ушли.
Он захлопнул папку и сунул обратно в шкаф.
— Всё сходится.
— Тогда поехали, Илья, — сказал Громов. — Пока они опять не ушли.
Ехали молча. Дробышев сидел рядом с Громовым, кутался в тулуп, держался за перевязанную голову.
— Чего ты ко мне-то пришёл? — вдруг спросил он, не глядя. — Мог бы и без меня. В Москву позвонить.
— Москва далеко, — сказал Громов. — А ты здешний. И ты злой. Мне сегодня злой нужен.
Дробышев хмыкнул. Ничего не ответил. Но до самого хутора больше не держался за голову.
Хутор Лещёвых стоял за городом, в низине, у самой железной дороги. Дом, сарай, баня. Из трубы шёл дым.
Подъехали затемно, на двух санях. Громов, Дробышев, Кузьменко, Хабибуллин и четверо бойцов. Оцепили с трёх сторон.
Громов подошёл к двери. Постучал.
— Лещёвы! Особый отдел! Выходи по одному! Руки на виду!
Тишина.
Потом в окне блеснуло, и стекло вылетело наружу вместе с выстрелом.
Громов упал в снег. Пуля ушла в притолоку.
— Значит, они, — сказал рядом Дробышев. И почти засмеялся. — Честные так не стреляют.
Из дома били из двух стволов. Из окна и с чердака. Бойцы отвечали. Кузьменко пополз вдоль сарая к задней двери. Хабибуллин — за ним.
— Живыми! — крикнул Громов. — Живыми мне нужны!
Дробышев не слушал. Он поднялся на колено, поймал в прицел окно и выстрелил. Раз. Второй.
В окне кто-то охнул и пропал.
С чердака ещё стреляли. Потом сзади грохнула дверь, закричал Кузьменко, и стрельба оборвалась.
Громов вошёл в дом первым, с пистолетом в руке.
У окна на полу лежал рослый светлый парень. Лицом вверх. Глаза открыты. Мёртвый.
На лестнице с чердака Хабибуллин держал второго, с простреленным плечом. Тот выл и матерился.
Третий, самый молодой, стоял в сенях с поднятыми руками. Кузьменко держал его за шиворот. Парня трясло.
— Не стреляйте, — шептал он. — Не стреляйте. Я скажу. Я всё скажу. Только не стреляйте.
В углу на лавке сидел седой старик. Отец. Ноги укутаны старым одеялом — отнялись, видно, давно. Он смотрел на мёртвого сына. На старшего. Не плакал.
Потом поднял глаза на Громова.
— Как же я вас всех ненавижу, — сказал он тихо. Без крика. — Если б ноги не отнялись… сам бы вас всех тут перестрелял. Всех до одного.
Голос у него сорвался. И снова стал ровным. Горе и злость в нём были одним и тем же.
Громов нагнулся над убитым. Из разжатой руки выпал пистолет.
ТТ.
Громов поднял его. Повернул к свету лампы. Прочитал номер.
Дробышев стоял в дверях. Громов молча протянул ему пистолет.
Дробышев взял. Посмотрел на номер. Потом на убитого. Потом снова на номер.
Лицо у него стало странное. Будто он что-то вспомнил. И тут же потерял.
— Так это ж мой ТТ, — тихо сказал он.
Глава двадцать первая. Книжница.
Степан Лещёв лежал в больнице, в той самой палате, где неделю назад умер парашютист. Плечо перевязано, лицо серое. У двери боец с автоматом.
Громов сел на табурет у койки. Было четыре утра.
— Степан. Брат твой убит. Иван.
— Знаю. — Степан смотрел в потолок. — Сказали уже.
— Мне знать надо, где они заряд положат. И когда.
Степан повернул голову. Глаза злые, мокрые.
— А с чего я тебе душу изливать должен? — зло спросил он. — Брата моего убили, а я тебе рассказывай?
— С того, что твой младший у нас сидит и трясётся, — твёрдо сказал Громов. — Я так понимаю, вы его как хвост с собой таскали. А ему теперь стенка светит. Тебя вытащить не обещаю. А за Фёдора хлопотать буду. От стенки спасу, слово даю. В рапорте напишу, что бойца ранил Иван. Не ты. Хоть я и знаю, что ты. Боец под твоим окном стоял.
Степан долго молчал.
— Федька ни при чём, — сказал он наконец, глухо. — Трусливый он. За нами ходил, и всё.
— Чтобы был ни при чём, дай мне что-нибудь.
— Да не знаю я ничего! Ни где, ни когда. Нам не говорили. — Степан облизнул губы. — Знаю, где тротил был.
— Где?
— У нас. На хуторе. — Степан скривился. — Земляк сказал: у вас глушь, никто не сунется. В сарае, под соломой, яму выкопали. Туда и сложили.
Громов подался вперёд.
— Он и сейчас там?
— Да нету его там. — Степан отвернулся. — Позавчера ночью Клык с санями приехал. Всё забрал. Куда — не сказал. Сказал: не ваше дело. Сидите тихо.
— А ещё что? Что ещё он делал? Вспоминай. Всё вспоминай.
Степан помолчал.
— Лыжи у бати взял. Две пары. Батя ещё ругался, говорит, зачем тебе лыжи, ты в городе живёшь. А Клык смеётся.
Громов посидел ещё минуту. Смотрел на него. Не врёт. Злой, раненый, напуганный — но не врёт.
Он встал.
— Брата твоего жалко, — сказал он.
Степан отвернулся к стене.
— Батю не трогайте, — глухо сказал он в стену. — У него ноги. Он ничего не знал.
На хутор Громов поехал сам, с Кузьменко, ещё затемно.
Отец Лещёвых сидел у окна, под одеялом, и даже не повернул головы, когда они вошли. Громов не стал его спрашивать. Прошёл через двор прямо в сарай.
Солома. Старые сани без полоза. Хомуты на стене.
— Разгребай, — сказал Громов.
Кузьменко разгребал вилами, Громов руками. В дальнем углу под соломой нашлись доски. Под досками — яма. Квадратная, аккуратная, обшитая горбылём.
Пустая.
На дне — вмятины от ящиков. Шесть. Ни проводка, ни щепки. Вычищено.
Громов вылез из ямы, вышел за ворота. Снег. Ровный, нетронутый. Двое суток мело. Если следы и были — их давно замело.
Пусто.
— Лыжи, — сказал Громов вслух.
— Чего, товарищ майор?
— Лыжи, Кузьменко. В городе на лыжах не ходят. На мосту лыжи не нужны. На узле не нужны. Лыжи нужны там, куда на санях не подъедешь. В лес.
— Так лесу-то вокруг… — Кузьменко развёл руками.
— Вот именно.
Значит, не мост. Не горловина. Перегон. Где-то в лесу, где насыпь и деревья, и до ближней будки обходчика вёрсты. А таких перегонов от Рязани — десятки.
Направление есть. Места нет.
В кабинете его ждал Хабибуллин. Шапка в руках, валенки в снегу по колено.
— Мост прошли, товарищ майор. Горловину прошли. С обходчиками, с фонарями. Каждую шпалу. Под каждый пролёт лазили.
— И?
— Чисто. — Хабибуллин развёл руками. — Ничего. Ни одного проводка. Ни ямки. Будто и не было никого.
Пусто. Опять.
Шифровка пришла в восемь. Громов расшифровывал её сам, в кабинете, карандашом, буква за буквой.
«Двадцать третье. Ночь. Через узел Рязань — два литерных воинских. Один пассажирский особого назначения. Дети. Реэвакуация».
Он сидел над бланком и смотрел на это слово. Дети.
Два воинских и один с детьми. На какой они нацелились? На воинский, конечно. Катюши, снаряды. Им нужен фронт.
А если нет?
Позвонил Панкратьев.
— Прочёл?
— Прочёл, товарищ полковник.
— Ты мне погоны свои ставил, Громов. Помнишь? Чтоб ни одного взрыва.
— Помню.
Пауза. Треск в трубке.
— Там же ещё и дети пойдут, Андрей Сергеевич, — сказал Панкратьев другим голосом. Тише. — Ты это… Ты давай.
И положил трубку.
Громов достал блокнот. Листал назад.
Леший носил книги библиотекарше. «Громов копает в отделе. Дату сказал Клыку» — это ей.
Дальше. Допрос Йохана. «Осенью пришла женщина из библиотеки. Потребовала книжку».
Записка Йохана: «Адрес Земляка мне дала библиотекарша».
Кузьменко: «Вечером ходила к станции. Третий дом от водокачки. Пробыла час».
Громов закрыл блокнот.
Всё шло через неё. Если кто и знает, где, так это она.
Последняя ниточка.
— Кузьменко. Дробышева зови. Едем в библиотеку.
В санях Дробышев сидел, втянув голову в ворот тулупа. Громов долго молчал, потом сказал:
— Я вчера у Лешего был. Ты ж помнишь, он всё молчал? А тут разговорился. Он тогда у пакгаузов был, Илья. Когда тебя… Шёл Клыку дату нести. А тут ты, откуда ни возьмись. С пистолетом. Выпивши. Ну, Клык тебя и огрел.
— Огрел, значит, — сказал Дробышев. — А я, выходит, следил за ним? За Лешим? Сам?
— Выходит, сам.
— И ничего не помню. — Он стукнул себя кулаком по колену. — Вот хоть убей, Громов. Ничего. Вечером пил. Потом — больница. А посередине — дыра.
— Может, и к лучшему.
— Чего ж к лучшему? — Дробышев зло усмехнулся. И вдруг повернулся к Громову. — А этот… Клык. Он где сейчас?
— Не знаю. Найдём.
Дробышев пощупал кобуру.
— Выходит, я первый на крота вышел. Раньше тебя. А теперь этого никто и не знает. Даже я сам.
На двери библиотеки висела табличка: «Санитарный день». Кузьменко подёргал ручку, постучал. Тишина.
Тогда он пошёл к чёрному ходу, присел, достал ножик. Поковырял в замке. Щёлкнуло.
— Это где ж ты так наловчился? — спросил Дробышев.
— Нигде, товарищ капитан. — Кузьменко убрал нож. — Мать говорила: ты, сынок, не умный. Ты умелый.
Она была там. Сидела за конторкой. Писала. Подняла голову, посмотрела на них. Не вздрогнула, не встала.
— Я ждала вас раньше, майор, — сказала она.
— Одевайтесь.
— Мне нечего брать с собой.
Она надела пальто. Застегнула все пуговицы, не торопясь, сверху вниз. И пошла между бойцами к двери, прямая, как на прогулке.
До двадцать третьего оставалось чуть больше суток.
В допросной Громов бился с ней три часа.
Он положил перед ней записку Лешего. Ту, из «Обломова». Она взглянула. Одним глазом, мельком. И отвела взгляд.
— Леший всё рассказал, — сказал Громов. — Всё. Как носил, кому носил, что носил.
У неё чуть дрогнул уголок рта. Не страх. Усмешка. Мол, Леший — и всё? Смешно.
Он спрашивал про Земляка. Она молчала. Про Клыка. Молчала. Про то, где и когда. Молчала. Про книги, про Лешего, про Йохана. Ни слова.
Не отказывалась. Не дерзила. Просто сидела и смотрела. Мимо Громова. На стену. Как будто его тут не было.
— Ну хоть скажите — зачем? — Громов наклонился через стол. — Вы ж тут двадцать лет живёте. Книжки людям выдаёте. Детям. Зачем?
Молчание.
Дробышев стоял у стены и курил одну за другой. Окурки бросал под ноги, давил сапогом.
— Громов, — сказал он сквозь зубы. — Дай я. Пять минут.
— Нет.
— Время, Громов! Время уходит!
— Я сказал — нет.
И тут она впервые повернула голову. Не к Громову. К Дробышеву. Посмотрела на него внимательно, будто узнавала.
— Капитан Дробышев, — сказала она негромко. — Как ваш брат? Александр. Сашенька.
Дробышев замер с папиросой у рта.
— Его ведь нашли? Под паровозом? — Она чуть наклонила голову. — Вот видите. Его хотя бы нашли. А многих не нашли. Это хорошо, что нашли. Было что хоронить.
Громов не успел.
Дробышев ударил её один раз. Наотмашь, кулаком. Её швырнуло с табурета. Она ударилась виском об угол стола и упала на пол.
И больше не шевельнулась.
Громов стоял на коленях над ней. Щупал шею. Пульса не было.
Он медленно поднялся.
— Ты что наделал, — сказал он. Тихо. Без вопроса.
Дробышев не ответил. Он смотрел на свой кулак. Потом на неё. Потом сел. Прямо на пол, у стены, где стоял. Сполз по стене, как будто ноги отказали.
— Сашка, — сказал он. — Сашка мой…
Громов молчал.
— Мы с ним на Оке мальчишками… Раков ловили. Он всё за мной ходил, хвостом. Илюха, возьми, Илюха, возьми… — Дробышев замотал головой. — Я его в депо и устроил. Сам. Чтоб от фронта… Чтоб живой остался. А его там…
Голос у него сорвался.
— Его под паровозом нашли, Громов. Я его по сапогу узнал. По сапогу. Больше узнавать было нечего.
Он помолчал.
— Тётке я так и не написал. Матери его. Не могу. Сяду — и не могу. Что я ей напишу? Что сам его туда?..
Громов вспомнил, как в первый день Дробышев поднимался из подвала и вытирал руки. Тогда он увидел в нём только кулаки. А в нём, оказывается, всё это время сидел Сашка. Под паровозом.
Громов сел рядом. На пол. Плечом к плечу. Ничего не сказал. Просто сидел.
Так они и сидели. Лампа под потолком гудела.
Потом Громов встал.
— Рапорт напишешь сам, Илья. Как было.
Дробышев кивнул, не поднимая головы.
В коридоре Громов прислонился к стене.
Всё. Леший — пустой. Братья — пустые. Книжница — мёртвая. Йохан — неизвестно где. Живой ли.
Дата есть. Места нет.
— Товарищ майор, — дежурный высунулся из-за угла. — Там бабка какая-то. С утра сидит. К вам. Мы ей говорим, а она не слышит. Глухая.
На лавке в дежурке сидела маленькая старуха в трёх платках. Платки в снегу.
Старуха встала. Подошла к Громову вплотную, задрала голову. Долго смотрела ему в лицо. На губы.
— Ты Громов? — громко спросила она. Так говорят глухие, которые не слышат своего голоса.
— Я.
— С водокачки я. Третий дом. Хозяйка. — Она кивнула и мотнула головой на дежурного. — А эти мне тут всё руками машут. Думают, раз глухая, так ничего и не понимаю. А я по губам читаю. С детства. Я ж не немая. Я глухая.
Она разжала кулак. На ладони лежала красная шерстяная нитка. С узелком.
Громов смотрел на неё и не мог отвести глаз. Живой? Или это всё, что от него осталось?
— Я глухая, майор, — сказала старуха. — Но не тупая.
Глава двадцать вторая. Другой приказ.
Громов взял с её ладони нитку.
— Живой?
— Ой, помрёт, — старуха закачала головой. — Помрёт, сыночек. Совсем плох.
— Кто помрёт, мать?
— Да он же. Помрёт, чувствую. Я узлы тянула, тянула… Пальцы-то не те. Не развязала. Ему в больницу бы, а я куда… Я сюда.
— Где он? В доме?
— В подполе. — Она смотрела на его губы и отвечала медленно, будто перебирала слова. — Третий дом. От водокачки третий. Свет там. На кухне свет я оставила. Увидишь свет — это мой.
— Сиди здесь, мать. — Громов повернулся к дежурному. — Чаю ей. Горячего. И никуда не отпускать.
Старуха опустилась на лавку. Сложила руки на коленях.
— Помрёт, — сказала она ещё раз. Уже никому.
Решать надо было быстро. Может, и правда помрёт. А может, уже.
— Кузьменко! Заводи эмку. Корсаковскую, у крыльца стоит.
— Так ключи-то…
— У дежурного ключи!
Громов толкнул дверь в кабинет Дробышева.
Дробышев сидел за столом, обхватив голову руками. Так же, как сидел на полу в допросной. Перед ним лежал недописанный рапорт.
— Илья. Вставай.
— Куда… — Дробышев не поднял головы.
— Диверсантов брать. Сегодня. Сейчас. — Громов подошёл ближе. — Слышишь меня? У тебя есть шанс, Илья. Чтоб тебе книжницу простили. Другого не будет.
Дробышев поднял глаза. Мутные.
— Меня мутит, Громов.
— В машине отдышишься. Давай. Быстро.
Дробышев встал. Пошатнулся. Взял шинель.
Кузьменко гнал. Эмку заносило. Дробышев сидел сзади, белый, сжав зубы. Всю дорогу его мутило. На каждой кочке он хватался за спинку сиденья.
Свет на кухне Громов увидел издалека. Третий дом от водокачки.
Эмка встала. Дробышев толкнул дверцу, высунулся — и его вывернуло прямо в снег.
Громов посмотрел на него. Жалко стало. Вот так, по-простому, жалко.
— Илья, посиди. Посиди, слышишь? Мы быстро. Без тебя управимся. Кузьменко, пошли.
В кухне горел свет. Печь давно не топлена, холодно. В углу половик сбит, крышка подпола приоткрыта — видно, старуха лазила к нему, а закрыть до конца сил не хватило.
Снизу тихо. Ни стона.
Громов откинул крышку. Посветил.
Йохан лежал на земле, перетянутый верёвками, как тюк. Руки синие. Губы синие. Дышит? Вроде дышит.
— Да боже ж ты мой… — выдохнул Кузьменко.
Громов спрыгнул вниз. Узлы тугие, затянутые намертво. Верёвка вся измочалена — бабка пыталась.
— Нож, Кузьменко!
Перерезали. Руки Йохана упали, как чужие. Он застонал. Открыл глаз.
— Громов… — Голос сиплый. — Я нормально. Нормально…
— Молчи.
— Дягилево, — Йохан облизнул разбитые губы. — Поворот. Лес к самой насыпи. Сегодня. Ночью. Я слышал.
Вдвоём вытащили его наверх. Положили на хозяйкину кровать, укрыли всем, что нашлось, — одеялом, тулупом.
Громов стоял над ним.
И тут пришла вторая мысль. Неожиданная, быстрая. Сказать, что не успели.
Громов поправил на Йохане тулуп. Ничего не объяснил. Кузьменко глянул на него — и ничего не спросил.
Дробышев сидел в машине, прислонившись головой к стеклу. Услышал шаги — выпрямился.
— Ну что?
— Не успели, — сказал Громов. — Умер он, Илья. Только и успел прошептать. Дягилево, поворот, лес к самой насыпи.
Дробышев закрыл глаза. Сглотнул.
— Знаю, — сказал он. — Знаю это место. Поехали. Мужики, поехали, я покажу.
— Тебе ж худо.
— Покажу, сказал.
Громов опустил ему стекло.
— Дыши. Пока едем — дыши.
Проскочили Дягилево. Дальше дорога пошла лесом, узкая, укатанная санями.
— Сколько до путей? — спросил Громов.
Дробышев высунулся в окно, глотнул воздуха.
— Метров сто пятьдесят. Двести.
— Чёрт. Дальше эмка завязнет.
Кузьменко загнал машину в сугроб на обочине, насколько смог. Дальше пошли пешком. Снег по колено. Темнота.
Шли по санной колее. Потом колея кончилась, и Громов увидел другое. Лыжню. Две лыжни, а между ними след от санок. Узкий, глубокий. Тяжёлое везли.
Вышли к насыпи. Пусто. Рельсы чуть светятся. Никого.
А лыжня уходила вдоль полотна. Дальше. В темноту.
И тогда далеко, за поворотом, загудело.
— Не успеем, — сказал Кузьменко. — Товарищ майор, не успеем. Их тут нету. Они дальше. А насколько дальше…
— Бегом! — крикнул Громов. — По следам! Оружие к бою! Дробышев, не отставать! Приказываю — не отставать!
Они побежали. Вдоль насыпи, по лыжне, проваливаясь по колено. Дробышев хрипел сзади, но бежал. Гул нарастал. Земля задрожала под ногами. Из-за поворота ударил свет, и эшелон пошёл мимо них, рядом, совсем близко. Вагон за вагоном. Платформы под брезентом. Грохот такой, что не слышно собственного крика.
В полуверсте впереди, у самой насыпи, лежал Земляк.
Заряд стоял под рельсом. Шнур тянулся к его руке. Спички он держал наготове.
Сверху, с насыпи, скатился Клык. Он стоял в дозоре у поворота.
— Идёт! — крикнул он. — Готовься, идёт!
Земляк чиркнул спичкой. Прикрыл огонёк ладонью.
Клык встал у него за спиной.
— Земляк.
— Что? Не отвлекай.
— Ты знаешь, что был другой приказ?
— Что?..
Клык ударил. Палкой, по затылку, со всего маху.
Спичка упала в снег и погасла.
А над ними, грохоча, шёл эшелон.
Глава двадцать третья. Держись, земляк.
Эшелон шёл над ними. Вагон за вагоном. Грохот вбивался в голову, в зубы, в землю.
Земляк лежал у рельса, лицом в снег. Затылок горел. Перед глазами плыли красные круги.
Клык пнул его сапогом в бок. Земляк не шевельнулся. Клык пнул ещё раз, сильнее, и тело перевалилось через край насыпи и покатилось вниз, в сугроб.
Над ним, высоко, мелькали платформы под брезентом. Длинные стволы. Те самые «Катюши».
Потом хвостовой вагон. Красный фонарь. Он ушёл за поворот, и стало тихо. Так тихо, что слышно было, как с еловой ветки сыплется снег.
Клык спустился следом. Не торопясь. Присел на корточки над неподвижным телом. Пульс щупать не стал. Чего его щупать. Он своей палкой и не таких укладывал.
— Ну что, Штро? — сказал он с ленцой.
Хмыкнул.
— Думал, я не знаю, как тебя звать? Мне про тебя всё рассказали. Герман Штро. Земляк. — Сплюнул в снег. — Был Земляк. Да весь вышел.
Кивнул туда, где пропал красный фонарь. Ухмыльнулся.
— Вот тебе и Катюши.
— Пускай едут. Не они мне нужны. Мне следующий нужен. А там и Катюши в платьицах. И Танюши с косичками. И Ванюши в валенках. Домой едут. Из эвакуации.
Он говорил медленно, со вкусом. Будто кость обгладывал.
— Ты думал, мы тут большевиков на фронте щиплем? Мелко плаваешь. Эти «Катюши» они за неделю новые наклепают. А тех — нет. Это по самому Сталину. Карловна наша придумала, царствие ей… — Хмыкнул. — Она ж детей на дух не переносила. Говорила: фронт — это сегодня. А дети — это завтра. Перебей завтра — и некому будет быть большевиком. Ни через десять лет, ни через двадцать.
Поднялся. Отряхнул колени.
— Мне-то что. Мне приказ передали — я делаю. Тебе вон крест уже дали. Теперь мой черёд.
И полез обратно на насыпь. К заряду.
А километром дальше, за поворотами, у насыпи стояли трое. Громов, Дробышев и Кузьменко.
Эшелон прошёл мимо них целым.
Они стояли по колено в снегу и смотрели ему вслед. Красный фонарь мигнул и пропал за деревьями.
— Слава тебе господи, — выдохнул Кузьменко. Снял шапку, перекрестился, сам того не заметив. — Не рванули. Товарищ майор, не рванули ведь!
Дробышев согнулся, упёрся руками в колени. Его снова мутило.
Громов не радовался.
Не рванули. Почему? Йохан сказал: Дягилево, поворот, сегодня ночью. Лыжня — вот она. Заряд где-то там. Эшелон шёл. А они его пропустили.
«Два литерных воинских. Один пассажирский особого назначения. Дети. Реэвакуация».
Он сам так думал над шифровкой: на воинский, конечно. Им фронт нужен. И сам себя тогда спросил: а если нет?
Вот и ответ.
А когда он пойдёт, этот пассажирский? Через десять минут? Через полчаса? Через час? В шифровке не было.
— Рано крестишься, Кузьменко, — сказал Громов твёрдо. — Будет ещё состав. С детьми. Нам их найти надо раньше, чем он пойдёт. Бегом!
Побежали. По лыжне, вдоль насыпи. Дорога то уходила в лес, то снова прижималась к полотну. Поворот налево. Сто метров. Направо. Ещё двести. Ельник стоял стеной, и дальше чем на полсотни шагов ничего не было видно.
Кузьменко бежал первым. На повороте нога у него поехала на обледенелой шпале. Он охнул и сел в снег. Схватился за левую лодыжку.
— Ах ты ж… — простонал он сквозь зубы. — Мать твою…
Попробовал встать. Не смог. Лицо стало белое.
— Подвернул, товарищ майор. Сейчас… Сейчас разойдётся…
— Не разойдётся. — Громов наклонился над ним. — Назад иди. К машине. Заводи и держи заведённой. Правой-то ведёшь?
— Правой веду.
— Вот и всё. Жди нас.
Кузьменко хотел возразить. Посмотрел Громову в лицо — и не стал.
— Есть, — сказал он глухо. И заковылял назад, по лыжне, держась за ёлки.
А под насыпью, в сугробе, лежал Штро.
Он всё слышал. Каждое слово Клыка. Голос доходил до него будто через вату, издалека, — но доходил.
Катюши в платьицах.
А встать не мог. Руки не слушались. Голова была чужая, тяжёлая, как чугун.
Танюши с косичками.
Марта. Тоненькая, с косой до пояса. Бежит за подводой до самого края села. С платком в руке.
Он перевернулся на живот. Боль ударила в затылок так, что потемнело в глазах. Переждал. Упёрся ладонями в снег.
Из-за поворота пошёл гул. Тихий ещё. Ровный.
Штро пополз вверх. Цеплялся за мёрзлые кусты, срывался, сползал — и снова лез.
Громов и Дробышев бежали вдвоём. Громов впереди, Дробышев сзади. Дробышев хрипел, сплёвывал, но не отставал.
Лес расступился. Полотно выпрямилось и пошло ровно, в одну линию, сколько хватало глаз.
И тогда Громов увидел свет. Далеко впереди, за поворотом, ударил прожектор паровоза. Гул пошёл по рельсам, под ногами задрожала земля.
— Вот же он, — выдохнул Громов.
А в этом свете, в полуверсте, у самого рельса — человек. На коленях. Спиной к ним.
Громов побежал. Так, как не бегал со Сталинграда. Снег, лыжня, хрип Дробышева за спиной. Двести шагов. Сто. Свет всё ближе, гул всё громче, и человек у рельса уже не тень, а широкая спина, и руки у самой земли.
Чиркнула спичка.
— Тут же дети! — заорал Громов. — Стоять, гады! Стоять, стрелять буду!
Человек не обернулся. Только ладонью прикрыл огонёк.
Громов выстрелил.
И в ту же секунду из-под насыпи, прямо между ними, поднялась вторая фигура. Выросла из снега, шатаясь. Потянулась к широкой спине руками — схватить.
И упала.
Громов не сразу понял. Целил в одного, а упал другой.
Спичка у Клыка погасла. Ветер.
Клык выругался. Сунул руку в коробок. Пальцы тряслись.
— Дробышев! — крикнул Громов. — Стреляй! Стреляй, Дробышев!
Дробышев встал на одно колено. Вскинул пистолет. Свой «ТТ». Задержал дыхание.
Выстрелил один раз.
Клык взвыл. Не закричал — взвыл, по-звериному. Спички веером полетели в снег. Он прижал руку к груди. Ладонь была пробита насквозь, и кровь из неё капала на снег.
Посмотрел на рельс. На заряд. На свет. На свою руку.
И скатился по другую сторону насыпи. В ельник.
Они добежали.
Штро лежал у самого рельса, на боку. Под ним темнело. Рядом в снегу валялся конец шнура. И спички. Целый коробок, рассыпанный. Протяни руку — и вот они.
Он смотрел на эти спички.
И не протянул руки.
Дробышев пронёсся мимо, даже не глянув на него.
— Громов! — крикнул он зло, на бегу. — Я ж тебе говорил! Он мой! Слышишь? Мой! Я за ним!
— Илья! Стой!
Но Дробышев уже ломился вниз, через насыпь, в ельник. Куда только делась его тошнота.
Свет бил прямо в лицо. Рельсы гудели.
Громов рванул шнур из заряда. Отшвырнул заряд сапогом в сугроб. Схватил Штро за ворот и потащил вниз, под насыпь. Один. Тяжёлый, как мешок с мокрым песком.
Скатились вместе.
И над ними пошёл эшелон.
Не платформы. Вагоны. Старые, пассажирские. Окна светились жёлтым. Тепло, по-домашнему.
В одном окне к стеклу прижалась девочка. Лет шести. В платке крест-накрест. Протирала стекло ладошкой и смотрела в темноту. На лес. На снег. Прямо на них.
Не видела, конечно. Темно.
Вагон ушёл. За ним другой. Третий. Красный фонарь.
Тишина.
Потом в лесу хлопнул выстрел. Ещё один. Ещё. Потом, через долгую паузу, последний.
И всё.
Санки диверсантов стояли у кромки леса, шагах в пятидесяти. Большие, на широких полозьях. На них сюда привезли смерть. На них Громов и думал дотащить его до машины.
Он присел. Закинул руку Штро себе на шею. Рывком взвалил на спину.
— Хх-х… — Громов выпрямился под тяжестью. Ноги сразу ушли в снег по колено.
Пошёл.
Рана была в спине. Кровь из неё шла горячо, толчками. Пропитывала шинель Штро и уходила в шинель Громова. По лопаткам. По хребту. Вниз, под ремень. Будто одна кровь у них теперь была на двоих.
В спине.
Он стрелял в Клыка. А этот поднялся между ними. Тянулся схватить. Остановить.
Штро шевельнулся у него на спине. Задышал в самое ухо.
— Ну здравствуй, Громов… — сказал он хрипло, едва слышно. — Как ты… земляк?
— Живой, — ответил Громов сквозь зубы. — Молчи.
Штро тихо засмеялся. Смех перешёл в кашель.
— Меня комиссары на спине ещё не таскали… — прохрипел он. — Обычно я их…
— Знаю. Молчи, говорю.
Шаг. Ещё шаг. Снег тянул за сапоги.
— Громов… Слышишь?
— Слышу.
— Я детей не хотел. — Голос у него сорвался. — Слышишь? Детей — не хотел…
— Знаю.
Громов перехватил его поудобнее. Штро застонал — коротко, сквозь зубы.
— Ты не думай… что я главный был, — заговорил он снова, торопливо, будто боялся не успеть. — Это всё она. Карловна. — Закашлялся. Громову на шею брызнуло тёплым. — Как же она вас всех ненавидела… И нас. Говорят, из баронов остзейских. Чуть ли не кайзеру Вильгельму родня. Для неё и фюрер — так… ефрейтор богемский. Выскочка. Она не за Гитлера. Она за кровь свою…
— Молчи, говорю, — сказал Громов тише. — Побереги силы.
Громов шёл. Считал шаги. Двадцать. Тридцать.
— Это ж я в тебя попал, — сказал он глухо. Не ему. Себе.
Штро помолчал. Потом засмеялся тихо, с хрипом.
— Ты меня не убил, Громов. — Он дышал тяжело, через раз. — Ты мне душу спас. Жизнь, может, и забрал… А душу — спас.
Сорок шагов.
— Герман меня зовут, — прошептал Штро. — Герман Штро. Запомни, Громов. — Помолчал. — Я сдался… А ты — нет. Ты молодец, земляк. Ты молодец.
Дошёл.
— Хх-х… — Громов опустил его на снег. Осторожно. Прислонил спиной к санкам. Голова у Штро свесилась на грудь, потом поднялась.
Громов присел перед ним на корточки. Дышал тяжело, рывками.
— Держись, земляк, — сказал он. — Сейчас поедем. Слышишь? Держись.
Штро смотрел на него. Разбитыми губами улыбался.
Громов выпрямился. Посмотрел на лес.
Тихо там. Давно тихо.
Дробышев. Контуженный, с утра его наизнанку выворачивало. А Клык — мясник. Зверь. Даже с дырой в руке.
Свой ведь Илья. Из одного отдела. Детей вот спас.
— Я Дробышева найду, — сказал Громов. — Мигом.
Проверил пистолет. И пошёл в ельник, по следам.
Дробышев вышел из леса чуть в стороне. Шагов на сто левее того места, где вошёл Громов.
Шатался. Дышал, как загнанная лошадь. Шапки не было. По щеке из рассечённой брови текла кровь и замерзала на ходу. В руке пистолет.
Он увидел санки. И человека у санок.
Диверсант.
Штро поднял голову. Посмотрел на него. Долго. И лицо у него стало другим. Будто он увидел кого-то, кого давно похоронил.
— Комиссар… — сказал он тихо.
И потянулся рукой к сапогу.
Дробышев выстрелил.
Пуля ударила Штро в грудь. Справа. Его откинуло на санки. Рука так и осталась у голенища.
Дробышев подошёл. Медленно. Пистолет держал перед собой.
Штро смотрел на него снизу вверх. И снова улыбался.
— Так ты живой, комиссар… — прошептал он. — Я тебя вытащил.
Голова его упала на грудь. Больше он её не поднял.
Дробышев стоял над ним. Потом пистолет выпал у него из руки. А сам он сел в снег. Прямо в снег. Обхватил голову руками.
Из ельника, проваливаясь, бежал Громов.
— Дробышев! Я же тебя искал! Что за выстрел?
Дробышев не поднял головы. Раскачивался из стороны в сторону.
— Это он… — забормотал он, как в бреду. — Это он… Я не хотел… Он к сапогу… Он к сапогу потянулся…
Громов опустился на колено перед Штро. Мёртвый. Рука у голенища.
Громов сунул пальцы в сапог.
Ножа там не было.
Был платок. Сложенный вчетверо. Застиранный до серости, мягкий, как тряпица. Таким не носы утирают. Такой берегут.
Громов развернул его.
Дробышев перестал раскачиваться. Поднял голову. Посмотрел на платок. И глаза у него на секунду стали ясные. Совсем ясные. Как у трезвого. Как у живого.
В углу платка, красной ниткой, вышитые материнской рукой, стояли две буквы.
«И».
И «Д».
Глава двадцать четвёртая. Был один невидимка.
Наутро по Рязани ехали санки.
Младший лейтенант милиции Хабибуллин тянул их за верёвку по переулку, к рынку. Шёл не спеша, вразвалку, как ходят люди с пустяковой поклажей. На санках под брезентом лежало что-то длинное, перетянутое бечёвкой.
Брезент шевельнулся.
— Ты там не шевелись, — сказал Хабибуллин, не оборачиваясь. — Покойники не шевелятся.
— Я тебе не мешок с картошкой, — глухо, с обидой донеслось из-под брезента. — На каждой кочке…
— Мешок с картошкой не жалуется.
У калитки их ждала Разия Хатямовна. В трёх платках, руки в боки. Посмотрела на санки. На сына. Опять на санки.
— Очередной мертвец? — спросила она строго.
Брезент откинулся. Из-под него, щурясь на свет, вылез Йохан. Синяк на пол-лица, губы разбиты, руки в бинтах.
— Почём семечки, Разия Хатямовна? — спросил он и улыбнулся разбитыми губами.
Она смотрела на него долго. Потом вздохнула, как вздыхают матери над непутёвыми сыновьями.
— Для покойника — даром, — сказала она. — Заходи. Чай пить будешь.
С того дня официально Йохан фон Пенке и Иван Иванович Петров, наладчик швейной фабрики, были мертвы.
Хоронили его тихо, на окраине кладбища. Гроб заколотили, не открывая. Что лежало внутри, кроме мешка с песком, знали немногие. Фабричные бабы плакали. Евдокия Матвеевна вздыхала на всю улицу — артистка, в хоре пела. А у самой ямы стояла Наталья Павловна Гнездилова, с Дашей за руку. Стояла прямо, в сером пуховом платке, и смотрела, как мёрзлые комья стучат по крышке.
Она одна из всех, кто стоял у ямы, знала, что в гробу никого нет. Громов сказал ей накануне. Сказал — и ушёл, не стал смотреть, как она плачет.
Даша прижимала к груди Лизу. И не понимала, почему мама плачет на похоронах дяди Вани, а глаза у неё совсем не грустные.
Кузьменко сидел в отделе на лавке, вытянув перебинтованную левую ногу. Нога распухла, как валенок.
— Жалко, я не с вами был, товарищ майор, — сказал он в сотый раз, с досадой. — Я б их там всех перестрелял. Всех до одного. А то — шпала. Обидно. Всю войну за баранкой, а свалила какая-то шпала.
Помолчал. Потом спросил тихо, чтоб никто не слышал:
— А немец-то наш… Вы ж Дробышеву тогда сказали — помер. Я и не понял сначала.
— Бабка натолкнула, — сказал Громов. — Сидела, причитала: помрёт, помрёт. Ну, раз помрёт — пусть официально помрёт.
Кузьменко подумал. Кивнул.
— Помер так помер. Царствие небесное.
Дробышев зашёл к Корсакову без стука. Сел. Положил на стол платок. Развернул.
— Вот, товарищ подполковник. Видите? «И. Д.» Илья Дробышев. Мать вышивала. На проводах, в сорок первом. Я думал — сгнил давно, в болотах. А он его носил. Три года носил. В сапоге.
Корсаков посмотрел на платок. На Дробышева.
— Ты не забывайся, Илья, — сказал он жёстко. — Он враг. Диверсант. Предатель Родины. Депо — его работа. Брат твой — его работа. Правильно ты его уложил. Таким пощады нет.
— Так точно, — сказал Дробышев.
Сложил платок. Убрал во внутренний карман. Туда, где сердце.
В коридоре его догнал Громов. Пошли рядом.
— Слышь, Громов, — сказал вдруг Дробышев. — А у нас в семье, знаешь, без фантазии все. Я Илья Ильич. Отец Илья. Дед Илья. Прадед, говорят, тоже Илья был.
— Ты говори — Ильич, в честь Ленина, — сказал Громов. — А про семью не надо. Никому не надо.
Дробышев остановился. Посмотрел на него. Не понял. Пожал плечами и пошёл дальше.
С тех пор Илья Дробышев стал немного другим. В допросной бил реже. А может, просто мягче. Стал замечать, что кроме врага и мести, кроме погон и звания, есть ещё что-то. Что люди — это люди. Хотя бы иногда.
А может, Громову это только показалось. Но что-то эта история в нём посеяла. Что-то доброе. Как зерно в мёрзлую землю. Взойдёт ли — бог весть.
Громов позвонил Панкратьеву в тот же день, когда всё кончилось.
— Слово сдержал, товарищ полковник. Взрывов больше не будет. Сеть уничтожена.
— Знаю. Доложили. — Голос у Панкратьева был усталый и довольный. — Ну, рассказывай.
Громов рассказал. Про два эшелона. Про то, что «Катюши» были ширмой, а били по детям. Символический удар. Про библиотекаршу, Элеонору Карловну, которая всё делала чужими руками. И про то, что у неё были связи в Москве. Кто-то же дал ей точную дату.
Панкратьев помолчал.
— С Москвой я сам разберусь, — сказал он твёрдо. — Начнём с телеграфа. А ты молодец, Андрей Сергеевич. Ты всё сделал. Сеть уничтожил. Земляка уничтожил.
Громов не ответил.
Земляка уничтожил не он. Земляка уничтожил Илья Дробышев, комиссар, которого Земляк две недели нёс по болотам на спине. А он, Громов, только всадил ему пулю в спину. Тому, кто полез останавливать Клыка.
— Слушай меня, — сказал Панкратьев. — К ордену я тебя представил. Это раз. А второе — есть место в штабе. В Москве. Тепло, паёк, квартира. Хватит тебе по шпалам бегать.
— Спасибо, товарищ полковник. Не надо.
— Как это — не надо?
— Я на земле нужен.
Панкратьев крякнул в трубку. Помолчал.
— Дурак ты, Громов, — сказал он с чем-то вроде нежности. — Ладно. Земля так земля.
Второй звонок Громов сделал ночью. Из пустого кабинета. Номер он помнил наизусть — короткий, без названия станции.
Ответили сразу. Будто ждали.
— Это Громов… Да. Здравствуйте… — Он помолчал. — Нет, не за себя. Есть семья. Мужчина, женщина, девочка шести лет. Им нужны документы. Новые. И уехать отсюда. Далеко… Да… Он инженер. Хороший инженер…
Громов долго слушал. Потом поднял глаза. Лицо у него стало странное.
— А вы откуда знаете про Рязань? — спросил он тихо. — И про операцию?..
В трубке что-то сказали. Коротко.
— Понял, — сказал Громов. — Спасибо… Нет, больше ничего. Спасибо.
Положил трубку. Посидел в темноте.
Документы пришли через неделю. Спецпочтой. Паспорт на имя Новосёлова Сергея Константиновича. И направление инженером на Урал, в Нижний Тагил. На завод, где делали танки.
Имя он выбрал сам. Сергей. Чтобы Даше не менять отчество. Её отец, Сергей Александрович Гнездилов, был Сергей. И Даша останется Сергеевной.
Коробку Громов забрал у глухой вдовы. Ту самую. И отдал Йохану.
Йохан держал её в руках, как держат что-то чужое. Открыл. Четыре паспорта. Бланки с печатями. Деньги. И серебряные часы на цепочке.
— Что с этим делать, Громов? — спросил он. — Паспорта — может, пригодятся?
— Нет, — сказал Громов. — Бланки устарели, с ними тебя первый же патруль возьмёт. Паспорта сожги. Деньги забирай. Пригодятся, пока устроишься. И часы забирай.
Йохан открыл крышку часов. С фотографии на него смотрела мать. И гравировка.
«Vergiss nicht, wer du bist».
Не забывай, кто ты.
Он долго смотрел на неё. Потом закрыл крышку.
Громов положил руку ему на плечо.
— Тебя больше нет, — сказал Громов. — Слышишь? Ты здесь умер. Иван Иванович Петров умер. И фон Пенке умер. Есть Новосёлов. Сергей Константинович.
— Понял, — тихо ответил Йохан.
И бросил паспорта в печку. Все четыре.
Наталья к тому времени уже вернулась от Разии Хатямовны к себе, в барак. В тот же вечер Хабибуллин принёс ей записку. Сунул в руку и ушёл, не дожидаясь.
«Наташа. Выходи за меня. Поедем на Урал, с Дашенькой. Громов всё устроил. Документы, направление. Там завод, там жизнь. Начнём сначала. Твой С.»
Твой С.
Она сидела над запиской до ночи.
Она сама хотела уехать. Слишком много здесь было памяти. И боли. Отсюда увели Серёжу. Здесь её таскали на допросы, здесь била её по губам рука капитана Дробышева. Здесь все знали: Гнездилова — вдова врага, Гнездилова — немецкая подстилка.
А Даше нужен отец.
Он был немолод. Не принц, нет. Но барон. Барон тоже пойдёт, подумала она — и улыбнулась. Соседка у колонки посмотрела на неё как на ненормальную: с чего улыбается, только что ведь похоронила своего наладчика.
А что кривить душой. Любила она его. Давно любила. Только боялась. Не предаёт ли она Серёжу? Отца Даши. Ушедшего так рано, так глупо, так несправедливо.
Под утро она взяла карандаш и на обороте записки написала одно слово.
«Да».
Евдокии Матвеевне досталось всё. Мебель, часы с маятником, пейзаж с кирхой, немецкие кастрюли, жестянки с готическими буквами. И сервиз. Тонкий, белый, с золотым ободком.
Громов пришёл сообщить ей это сам. И привёл Кузьменко. Тот хромал, опирался на палку и держался у Громова за спиной, как школьник у доски.
Разия Хатямовна своё дело знала: сватовство состоялось.
Евдокия Матвеевна разлила чай. Посмотрела на Кузьменко. Кузьменко посмотрел в чашку.
— Андрей Сергеевич говорил, вы поёте, — сказала она.
— Пою, — сказал Кузьменко. И, не дожидаясь, затянул:
«Ой, то не вечер, то не вечер…»
Пел он громко. Вдохновенно. С душой. И совершенно мимо всех нот.
Евдокия Матвеевна поставила чайник. Посмотрела на Громова с укором.
— Вы ж говорили — поёт!
— Так поёт же, — сказал Громов. — А вы в хоре пели. Научите. Главное — любит.
Евдокия Матвеевна вздохнула. Подсела к Кузьменко поближе. И заговорила нараспев, тихо, чисто:
— Ой, то не вечер, то не вечер… Мне малым-мало спалось…
Кузьменко подхватил. Криво. Но тише. Стараясь.
— Ну кто ж так тянет, Гоша, — сказала Евдокия Матвеевна ласково. — Ниже бери. Вот так.
— Гоша? — переспросил Громов.
Кузьменко покраснел до ушей.
— Георгий Савельевич я, товарищ майор. С самого Киева вас вожу. Не спрашивали.
Громов засмеялся. Впервые за много недель — по-настоящему.
Евдокия Матвеевна погладила сервиз ладонью.
— Вот вернётся Гоша с войны — свадьбу сыграем. И будем вечерами чай пить из этих чашечек.
Кузьменко вышел на крыльцо. Постоял. Посмотрел на небо.
— Теперь есть кому меня ждать, товарищ майор, — сказал он тихо. — Значит, мне теперь не просто выжить надо. Выжить и победить.
Что-то из вещей Евдокия Матвеевна оставила себе. Что-то снесла на рынок. И выручила куда больше, чем ей задолжал за три месяца постоялец. Тихий, спокойный, никого не водил. Такого ещё поискать.
Так и говорила потом соседкам. А комнату долго никому не сдавала.
Комнату Невидимки.
Награды пришли через месяц.
Капитан Дробышев стал майором. За мужество при ликвидации диверсионной группы и предотвращение крушения эшелона. В рапорте так и было написано: лично перебил руку диверсанту, лично уничтожил диверсанта по кличке Клык, лично уничтожил главаря.
Всё правда. Всё по бумаге.
Громов ждал, что теперь начнётся. Что Илья при первом случае ухмыльнётся: всё, Громов, теперь мы с тобой одного звания. Теперь ты мне в допросной погонами не прикажешь. Как тогда, с Натальей.
Не начал. Ни разу. Ходил по отделу в новых погонах — и без всякой радости.
Майор Громов получил орден Отечественной войны первой степени. За раскрытие и ликвидацию разведывательно-диверсионной сети противника.
Старший сержант Кузьменко — орден Красной Звезды. Младший лейтенант милиции Хабибуллин — тоже Красную Звезду. Разия Хатямовна, узнав, ничего не сказала. Только прибавила сыну в чай лишнюю ложку сахара. А это у неё значило больше любых слов.
Уезжали ночью.
Кузьменко подогнал эмку к бараку. Левая нога в бинтах, а газ — правой. Сиял, как начищенный самовар.
— Наконец-то я за рулём, товарищ майор! А то всё пешком да пешком.
Рядом с ним, на переднем сиденье, сидел высокий человек в чужом тулупе, шапка надвинута на глаза. Сергей Константинович Новосёлов. Инженер. Едет на Урал, на завод, с женой и дочерью.
Наталья вышла из барака с узлом. Даша — с Лизой под мышкой.
Даша подошла к Громову. Протянула листок, сложенный вчетверо.
— Это вам, дядя Андрей.
Он развернул. Рисунок. Поезд. Длинный, с жёлтыми окнами. А рядом — четверо. Высокий дядя. Мама в платке. Девочка с куклой. И ещё один дядя, в шинели, чуть в стороне.
— Это вы, — сказала Даша. — Вы нас провожаете.
Громов сложил рисунок. Убрал во внутренний карман. Туда, где лежали письма.
Наталья с Дашей сели назад. Хлопнула дверца. Эмка тронулась. Красные огоньки качнулись на ухабе и пропали за поворотом.
Громов стоял на пустой улице.
Был один человек-невидимка. Теперь — три.
Ночью Громов сел писать.
«Здравствуйте, Аннушка.
Всё. Закончил. Больше пока ничего написать не могу, Вы понимаете. Скажу только, что сегодня я проводил на поезд трёх хороших людей. И мне от этого хорошо.
Мне подарили рисунок. Поезд с жёлтыми окнами. Я его Вам покажу.
Весна скоро. Я помню про каштаны. Про свечки белые. Вы обещали показать.
Я приеду.
Ваш А. Громов».
Он перечитал последнюю строку.
Слово «Ваш» на этот раз не показалось ему слишком большим.
Он не зачеркнул его.
Глава двадцать пятая. Мало ли Громовых.
Москва. Ноябрь тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года.
Город готовился к празднику. На фасадах уже висел кумач, на Ленинском проспекте рабочие крепили к столбам флаги, а в окнах троллейбусов отражались портреты и лозунги. Пятьдесят первая годовщина Октября.
В Институте стали и сплавов шли последние учебные дни перед праздниками. В преподавательской кафедры материаловедения пахло мелом, крепким чаем и мокрыми пальто.
Дарья Сергеевна Новосёлова, тридцати лет, старший преподаватель, не замужем, сидела у окна и проверяла лабораторные. Красным карандашом. Аккуратно, без помарок. Так её научил отец: каждая вещь на своём месте.
Дверь открылась. Заведующий кафедрой ввёл молодого человека в сером костюме, явно купленном к первому рабочему дню.
— Товарищи, знакомьтесь, — сказал он бодро. — Наш новый ассистент, с кафедры физики, к нам на совместный практикум. Громов. Семён Андреевич.
Даша подняла голову.
Карандаш остановился.
Молодой человек был высокий, худой, рыжеватый. С веснушками, которые к ноябрю уже побледнели. И со светлыми, очень прямыми глазами.
Громов. Андреевич.
— Очень приятно, — сказал он и улыбнулся всем сразу.
Весь день Даша ловила себя на том, что смотрит на него. И весь день себя одёргивала.
Подошла она к нему уже вечером, когда преподавательская опустела. Он собирал портфель. Она стояла у двери в пальто и никак не решалась.
— Семён Андреевич… — начала она неуверенно. — Простите. Можно странный вопрос?
— Пожалуйста.
— Вы случайно не сын Андрея Сергеевича Громова?
Он посмотрел на неё спокойно.
— Не знаю, — сказал он ровно. — Мама дала мне эту фамилию. И отчество. Мы с ней из плена. Я там родился. Отец погиб на войне. Больше я ничего не знаю.
— Простите, — тихо сказала Даша.
— Ничего. — Он помолчал. — А почему вы спросили?
Даша не ответила.
Он вызвался проводить её до метро. Шли по Ленинскому, потом свернули к «Октябрьской». Над городом стоял тот последний, поздний листопад, какой бывает в Москве перед первым снегом. Липы роняли последнее золото. Мокрые листья липли к ботинкам, к лавкам, к троллейбусным проводам. Пахло дымом, сырой землёй и чем-то праздничным, что всегда носится в воздухе перед седьмым ноября.
Они почти не говорили. Он рассказывал про физику, про практикум. Она слушала и смотрела на его профиль. На то, как он держит голову. Чуть набок. Как будто прислушивается к чему-то, чего никто, кроме него, не слышит.
У метро он попрощался и пошёл обратно. Даша долго смотрела ему вслед.
Наутро он подошёл к ней в коридоре. Смущённый.
— Дарья Сергеевна. Вы меня простите, — сказал он, запинаясь. — Я маме вчера рассказал. Про ваш вопрос. Она… Она очень хотела бы вас пригласить. Завтра, на праздник. Если вы, конечно, не против. И если это вас не отвлечёт.
— Не отвлечёт, — сказала Даша.
Жили они на Шаболовке, в коммуналке. Две комнаты в конце длинного коридора, где пахло жареной картошкой, гуталином и чьим-то «Шипром». Из кухни доносилось радио: передавали репортаж с Красной площади.
Анна Владимировна Светлова открыла сама. Невысокая, сорок с небольшим. Волосы когда-то были рыжие, теперь потускнели и тронулись сединой. А глаза остались светлые, прямые. Такие же, как у сына.
На шее, у самого воротника, белела тонкая полоска. Старый шрам.
Даша протянула ей свёрток.
— С праздником, Анна Владимировна, — сказала она смущённо. — Это… Я рисую немножко. Для себя.
Развернули на столе.
Акварель. Деревянный дом, из трубы тянется дым. Перед домом, на зимней лужайке, — семья. Высокий мужчина с длинными, чуть нескладными руками. Женщина в пуховом платке. В её лице было всё сразу: и боль, и жизнь, и отчаяние, и надежда. И девочка с куклой под мышкой. Девочка протягивала сложенный листок офицеру.
Офицер стоял чуть в стороне. В армейской шинели, с майорскими погонами — два просвета, одна звезда. Ни особых знаков, ни нашивок. Обычный армейский майор. Только смотрел он не на рисунок, а на девочку. Внимательно. И очень тепло.
Даша сама не заметила, как сказала это. Тихо, Семёну:
— Это, возможно, ваш отец. Таким, каким я его помню.
Семён смотрел на акварель долго. Не двигаясь.
Пили чай. Анна Владимировна разливала, руки у неё чуть дрожали. Потом поставила чашку и спросила прямо:
— Вы его знали? Андрея Сергеевича?
— Знала, — сказала Даша. — Мне было шесть лет.
И рассказала.
Не всё. Про немецкую комнату, про то, кем на самом деле был её отец, она не сказала ни слова. Это была не её тайна.
Она рассказала про Рязань. Про зиму сорок четвёртого. Про то, как маму забрали, а дядя Андрей пришёл и забрал её обратно. Как в городе потом говорили, что это он спас поезд с детьми, которые возвращались из эвакуации, и что это он обезвредил диверсантов. Как его полюбил весь город. И как она сама, маленькая, привязалась к нему так, что плакала, когда уезжала.
Как дядя Андрей сделал так, что они смогли уехать. Новые документы, новая жизнь, Урал, завод. Как шофёр Кузьменко вёз их ночью на эмке и пел. И всё время мимо нот.
Анна Владимировна слушала, не перебивая. Когда Даша дошла до Кузьменко, она вдруг улыбнулась.
— Мимо нот, — сказала она. — Это он.
Потом встала. Подошла к комоду. Достала из нижнего ящика жестяную коробку из-под чая.
В коробке лежали письма. Перевязанные выцветшей ленточкой. Немного. Четыре.
Она развязала ленточку. Взяла последнее. Развернула. Положила перед Дашей.
«Мне подарили рисунок. Поезд с жёлтыми окнами. Я его Вам покажу».
Даша смотрела на эти строчки.
— Это я нарисовала, — сказала она тихо. — Поезд. Это мой рисунок.
Анна Владимировна закрыла лицо руками.
Потом рассказывала она.
Коротко. Будто давно решила, что будет рассказывать коротко, если когда-нибудь придётся.
Осенью сорок четвёртого её госпиталь шёл за фронтом. Эшелон разбомбили. Её взяли. Увезли. Потом было то, о чём она говорить не стала. Только сказала: «Сёму я родила там. И сберегла. Как — не спрашивайте».
Вернулась в сорок шестом. С ребёнком на руках. Прямо в фильтрационный лагерь.
— Там спрашивали, — сказала Анна Владимировна глухо. — Как попала. С кем была. От кого ребёнок. Я сказала: от майора СМЕРШ Громова. Просила, чтоб его разыскали. Чтоб написали.
— Мне потом сказали: нет такого. Погиб. В марте сорок пятого.
Она помолчала.
— Если бы он был жив, — сказала она, и голос у неё дрогнул, — он бы и нас с Сёмой оттуда вытащил. Как вас. Он бы с нами никогда так не говорил, как те. Я это знаю.
Семён сидел у окна и смотрел на свои руки.
— А может, он и жив, — сказала Даша. — Мало ли что вам там сказали.
— Тогда почему не искал? — спросила Анна Владимировна устало.
— А может, ему тоже сказали. Что вы погибли. Эшелон разбомбило, никто не выжил. Он же мог и не знать.
Анна Владимировна посмотрела на неё долго. Потом покачала головой.
— Даже если и так. Столько лет прошло, Дашенька. Если жив — значит, давно пережил. Значит, своя у него жизнь. Своя семья.
Сказала спокойно. Только пальцы, державшие письмо, побелели.
Семён молчал. Двадцать три года ему говорили одно: погиб на войне. Одна фраза, и больше ничего. А сегодня у отца впервые появилось лицо. Рязань. Девочка с куклой. Шофёр, который поёт мимо нот. Майор на акварели, который смотрит тепло.
У него впервые был отец.
Родители Даши приехали из Нижнего Тагила на неделю. Отцу в Кремле вручили орден Трудового Красного Знамени. Он ходил по квартире в праздничном костюме и никак не мог снять орден. Всё поглядывал на него в зеркало и делал вид, что не поглядывает.
Наталья Павловна пекла пироги.
Даша вернулась поздно. Ничего не рассказывала. Два дня ходила сама не своя. А утром, десятого ноября, отец развернул за завтраком «Правду».
День советской милиции. Указ Президиума Верховного Совета. Список награждённых, длинный, в две колонки.
Отец читал, шевеля губами. Потом перестал шевелить губами. Положил газету на стол. Медленно. Как кладут что-то хрупкое.
И пальцем подвинул её к Даше.
«…генерал-майора милиции Громова Андрея Сергеевича…»
Даша смотрела на строчку. Наталья Павловна заглянула ей через плечо, охнула и опустилась на табурет.
Отец долго молчал. Потом сказал одно слово:
— Отнеси.
Наутро, в одиннадцатом часу, Даша вошла в преподавательскую.
Семён сидел за столом у окна и готовил практикум. Поднял голову.
Она ничего не сказала. Положила перед ним «Правду», раскрытую на указе. И ногтем отчеркнула строчку.
Семён прочитал.
Потом ещё раз.
Долго молчал. Потом поднял на неё глаза.
— Мало ли в стране Громовых, — сказал он тихо.
Но газету сложил. Аккуратно, вчетверо.
И убрал во внутренний карман. Туда, где сердце.
Свидетельство о публикации №226112201554