Ноябрь в Лукоморье

Когда зеленый дуб облетел полностью, русалки, не сговариваясь, добавили на свои прелестные перси многорядные ожерелья, отяготили тонкие запястья массивными браслетами и вплели в роскошные волосы жемчужные нити.

Кот Баюн глядел на них, глядел, да и сел писать челобитную. Писал долго, скоблил пергамент, писал снова, отбрасывал в сторону сломанные перья, рвал (очень аккуратно) на загривке шерсть, бился (очень-очень аккуратно) широким лбом о могучий ствол, наконец, кинул это занятие и прямо под обеденное время заявился в кощеевы палаты пред, как говорится в сказках, светлые очи Самого.

Властелин тридесятого в это время вычитывал текст очередной апелляционной жалобы, в которой он просил высокий суд отменить решение другого, не такого высокого суда, на основании того-то и сего-то, а также принимая во внимание безусловное сиротство подателя сего. Кот Баюн, краем глаза окинувший бумаги в руках Кощея, тут же все понял и принялся канючить и выпрашивать себе прибавку к жалованью потому что русалки совсем обнаглели и спустили все казенные деньги на бусики, и восседают теперь, довольные, так что дуб уже как будто и не дуб, а елка.

Причем лукоморский сказитель почему-то упрямо называл ель немецким словом «Таненбаум», от чего его речь приобрела налет мистицизма и даже сюрреализма.

— Денег не дам, — бессмертный старик был суров: ему не нравилась апелляционная жалоба, он чувствовал, что высокий суд ее зарежет, но не знал, что в ней поправить.

— Так дай хоть попону! — неожиданно заявил Баюн.

Кощей аж подпрыгнул:

— Какую попону?

— А ту, что осталась от индийской делегации. — Попона, оставшаяся от индийской делегации, представляла собой произведение средневекового искусства: тончайшее плетение серебряной скани, усаженное крупной бирюзой и сердоликами, на подкладе из шелковой парчи, с четырех сторон которого свисали золотые кисти, в навершии каждой из которых сидел изумруд по восемь каратов.

— Нахватался ты от русалок дурного! — укорил Кощей кота. — Сам подумай, ежели я отдам тебе попону, так я должен буду на тебе для порядка, хотя бы по Лукоморью промчаться. Хотя бы рысью, не говоря о галопе.

Кот в запальчивости хотел было сказать, что он не прочь, хоть рысью, хоть галопом, но вовремя заткнулся — когда надо, мозг лукоморского песнопевца срабатывал быстро и безошибочно.

— Если хочешь, могу еще бусиков подкинуть, — добавил помягчевший Кощей. — Тебе каких: нефритовых, яшмовых, хризолитовых?

— Ежели не жалко, вашество, лучше чешского бисеру. Он им, дурам, блеском морскую волну напоминает.

И кота, предварительно накормив и напоив (поскольку подошло время обеда), снабдили грамоткой, по которой выдали ему полтора пуда разноцветных нитей бисера, и он потрусил к дубу, заранее предчувствуя охи и вскрики своих прелестных дурочек.

А Кощей понял,наконец, что нужно изменить в апелляции и тут же, не выходя из-за обеденного стола, заменил магическим образом слово «сирота» в тексте на «сиротинушка».


Рецензии