Путь Прометея! Глава 1
Железнодорожная улица. Амур-Нижнеднепровский район. Съёмная квартира - три комнаты, кухня, коридор, где стояла лестница на чердак, и откуда по ночам слышалось, как ветер гонит по желобам мокрые листья.
Мы жили тут с 1938 года. Я помню эту дату не по паспорту - по отцу. Мама рассказывала, он сел в кресло за стол, развернул газетный лист - корректуру, - и сказал: «Значит, будем тут». Мать не спросила, надолго. Она никогда не спрашивала. Она считала: если муж сел и сказал «будем», - значит, есть чем кормить, где спать и к чему стремиться. Всё остальное - подробности.
Железнодорожная улица не значилась ни в каких путеводителях. Она была слишком прямая, чтобы быть красивой, и слишком пыльная, чтобы её любить с первого взгляда. Дома - в один этаж, с палисадниками, где мальвы выше окон. Шпалы вместо ступенек. Заборы из горбыля. А над всем этим - всегда, как низкий потолок, дым. Паровозный дым.
Он шел со стороны депо и сортировочной, ложился на вишни, на белье, на хлеб, оставленный на столе.
Гудок в шесть утра был здесь вместо будильника. Гудок в полночь - вместо колыбельной.
Мы снимали комнату и кухонный угол у хозяйки, бабы Моти, дом четырнадцать. Половицы крашеные, печка-голландка, стол, покрытый клеенкой в мелкий цветок, кровать за ситцевой занавеской. Там, за занавеской, 12 июня 1938 года я и родился. Так мне потом рассказывали: было жарко, пахло акацией, отец прибежал из редакции в чернилах по локоть, а баба Мотя кричала ему из сеней: «Куда прешь в ботинках, редактор! Там баба мучается!»
Отец, Сергей Федорович Ковальчук, главный редактор районной газеты. Не большой «Правды», нет, нашей, амурской заводской многотиражки, где в одном номере - и сводка с завода имени Коминтерна, и заметка о лучшей доярке подсобного хозяйства, и фельетон о пьянице-кладовщике. Статус газеты со временем не особо менялся - рядовой, сельской районки, потом городской, потом снова районной.
Моё детство сопровождал типографский запах киновари, которую отец, сняв очки, смывал с пальцев перед обедом. Запах этот навсегда впечатался в мою память вместе с картонным креслом, на котором отец сидел по вечерам, ставя точки и запятые, и которые решали, что будут знать люди завтра утром.
Он не рассказывал о своей работе. Он показывал.
- Посмотри на это предложение, - говорил он иногда, протягивая корректурный лист. - Что тут не так?
Я читал, искал. Не сразу находил.
- Слово «ясно» употреблено дважды, - говорил отец. - Даже если грамматически это не ошибка, - стилистически это лень. Если автор поленился подобрать второе слово, - он не заслуживает того, чтобы его читали. Запомни: до конца. Доводить - до конца.
Это было первое правило в доме. Не единственное - но первое. И, может быть, единственное, которое я вынес за порог и унёс с собой на всю жизнь.
Он уходил затемно, приходил за полночь. От него пахло свинцом, табаком «Беломор» и горячим хлебом из ночной пекарни, который он иногда приносил в авоське.
- Пап, а что ты делаешь в газете? - спрашивал я, лет в пять, залезая к нему на колени, пока он правил гранки за столом.
- Слова чиню, Санька, - отвечал он, не отрываясь. - Вот тут человек написал криво, а она
правда-то, - прямая. Её выпрямить надо.
- А если не выпрямляется?
Он снимал очки, протирал их платком. Глаза у него были усталые, красные.
- Тогда сидишь ночь. Пока не выпрямится. Газета, брат, - она как рельса. Чуть криво положишь - состав под откос.
Мать - Антонина Захаровна. - домохозяйка. Это слово звучит бедно - как подсобное
помещение рядом с гауптвахтой настоящей жизни. Но мать наша вела дом так, как генштаб ведёт кампанию. На ней был весь дом: топка, стирка в корыте, картошка на огороде за сараем, щи, чтобы хватило на три дня, и вечное латание. Руки у неё были в трещинах от соды, а голос - ровный, как вода в колодце.
Бюджет съёмной квартиры - это шестьдесят рублей, из которых двадцать уходили на аренду, а остальные она делила так, что гости, приходившие к отцу по делам, выходили от нас наевшимися и не понимавшими, откуда это взялось.
Сестра Светлана - старше меня на два года, 1936-го. Строгая, коса тугая, отличница. Когда она мыла посуду, всегда пела, пела, когда развешивала белье. Она меня и грамоте выучила раньше школы, и драться научила - потому что на Железнодорожной без этого нельзя. Один раз она отходила меня крапивой за то, что я стащил её тетрадь и нарисовал там пароход. Пароход вышел кривой, с тремя трубами.
- Дурак! Это алгебра была!
- А я корабль хотел.
- Сначала алгебру выучи, потом корабли рисуй!
Я потом долго вспоминал эти голоса. И отца, и сестру, и материно молчание - самое сильное в доме, потому что она никогда ничего не кричала, а просто останавливалась в дверях и смотрела. Этого было достаточно.
Войну я помню не датами, а запахами и звуком. Гул самолетов. Запах горелой шпалы. В 1941-м отец не ушел на фронт. У него был белый билет по зрению и бронь от газеты. Но он всё-таки ушел. Его отправили обратно. В тылу тоже нужны были люди. Он выпускал листки, сводки, а потом, жег архив во дворе редакции, когда немцы подходили к Днепру.
Мама прятала нас в погребе у бабы Моти. Помню её шепот:
- Тихо, детки. Тихо. Господь пронесет.
Не пронесло.
Днепропетровск взяли. Амур - тоже. Через нашу улицу шли чужие машины. Баба Мотя вывесила рушник, чтобы не сожгли дом. Отец ходил почерневший, молчал. Газеты не было. Слова чинить было негде.
Зимой 1941-го мы ели мерзлую картошку с огорода. Отец выменял своё пальто на пшено. Светлана болела тифом, лежала за занавеской и бредила. Я сидел рядом и держал её за горячую руку и думал одну-единственную мысль, взрослую, недетскую: не умирай! Я повторял это как задачу. Если я буду сидеть и держать - она не умрёт. Это была моя первая целеустремленность - дикая, бессловесная, из страха.
Весной 1942-го отец достал где-то леску и крючок. Мы пошли на Самару - приток Днепра, мелкий, заросший. Он учил меня ловить чебака на хлебный мякиш.
- Смотри на поплавок. Не дёргай раньше. Терпи.
- Пап, а долго терпеть?
- Пока не клюнет. А не клюнет - завтра придёшь. Река никуда не денется. Денется тот, кто не дождался.
Мы приносили по три-четыре рыбёшки. Мама варила уху, и запах её казался праздником.
Освободили нас осенью 1943-го. Я помню, как наши танки шли через мост, а мальчишки
бежали рядом и кричали. Железнодорожная улица была в воронках, стёкла все выбиты. Но
гудок депо снова загудел - хрипло, как простуженный человек, который выжил. После войны началась моя настоящая улица. Моей первой страстью в это время был футбол.
Пустырь за депо. Ворота из двух кирпичей и старой телогрейки. Мяч - шитый-перешитый, латаный камерой. Играли двор на двор: Железнодорожная против Воронцовской. Пыль столбом, коленки в крови, крики.
Я был мелкий, юркий, злой. Меня ставили правым краем - бегать.
- Санька, не мажь! - орал Мишка Козырь, наш капитан, здоровый, на голову выше. - Бей!
Я бил мимо. Меня ругали. Я оставался после игры и бил по стене сарая - сто раз, двести.
Баба Мотя кричала:
- Оглашенный! Всю штукатурку оббил!
А я считал. Мне нужно было, чтобы нога сама знала, куда лететь. Я тогда не знал слова «тренировка». Я знал слово «дотерпеть».
Однажды Мишка сказал:
— Ты упёртый, Санёк. Как шпала. Тебя не сдвинешь.
Я воспринял это как высшую награду. Упрямство - это была моя форма верности.
Самоанализ? Тогда его не было. Был стыд от промаха и радость, когда получалось. Но сейчас, я понимаю: футбол заложил первое правило моего характера - не уходить с поля. Не потому что выиграешь, а потому что уйдёшь и уже никогда не вернёшься. Дождь, жара, проигрываем 0:4 - стой. Доигрывай.
Праздником было, когда взрослые не играли, и нам доставалось настоящее футбольное поле, - летняя площадка у Амурского парка. Копотёное, коричневое, утоптанное поле, где трава выживала только по углам. Ворота из железных труб, сетка - из верёвки. Мяч - тяжёлый, мокрый, с привкусом глины, потому что он чаще лежал в луже, чем в воздухе.
Мы играли до потери пульса.
Я играл в защите, не потому, что был медленным или трусливым, а потому, что защите нужно быть честной. Нападающий может пробежать мимо, забить гол, прославиться. Защитник отвечает за последний рубеж. Если он пропустит - виноват он. Не командир, не тренер - он.
Тренер наш, Пётр Иванович Степанов, был фронтовиком - без одной руки, с белой палкой вместо локтя. Он тренировал ногами и головой. Говорил: «Футбол - это шахматы, только поле больше и пешки бегут». И ещё: «Нападающий играет для себя. Защитник- для всех». Я это запомнил. И потом, когда жизнь поставила меня на последний рубеж, - я вспоминал не адмирала, не курсанта, а Степанова с его белой палкой.
Вторая школа характера - волейбол. Уже в школе, классе в пятом-шестом. Площадка при школе № 8. Сетка рваная, мяч тяжёлый, кожаный, бьет по предплечьям до синяков.
Учитель физкультуры, Григорий Саввич, фронтовик, хромой, с насвистом в лёгких, говорил:
- Волейбол - это не кто сильнее бьёт. Это кто не роняет. Понял, молодежь? Упал - подними. Все вместе поднимаем.
Мы играли после уроков до темноты. Я научился падать на песок, не закрывая глаз, и вставать. Научился кричать «моя!» - и отвечать за это слово. В футболе я был одинокий бегун. В волейболе - часть команды. И это тоже было задачей: доверять и не подводить.
В волейбол зимой мы играли в тёплом, с запахом шлифовки, спортивном зале школы. Волейбол - это игра доверия. Никто не забивает сам. Нужно принять, подать, ударить. Нужно знать, где стоит тот, кто дотянется. Нужно не бояться прыгать - и не бояться сказать: «Мой».
Волейбольный турнир, 1952 год. Районный. Мы играли финал - с командой школы № 12, которая была сильнее нас, быстрее, выше. Коля высокий, но неуклюжий. Петя быстрый, но не дотягивает. Витя хороший связующий, но устал.
- Я понимаю, - сказал Степанов. Последнее время он тренировал и волейбол, чем гордился не меньше, чем футболом, - что вы устали. Но усталость - это не приговор.
Усталость - это время, когда человек показывает, что он на самом деле. До конца, ребята.
До конца.
Эти два слова были и у отца - в его корректуре, и у матери - в её кухне, и у Степанова - на площадке, и у Днепра - в его течении. «До конца» - не значит «до победы». «До конца» значит: не останавливайся раньше, чем можешь. Не лги себе, что ты выложился, если ещё можешь.
Мы выиграли 3:2. Последний сет - 17:15. Я помню не мяч, не удар, а то, как Коля Пыжов
стоял на площадке, постучав по себе в грудь - тяжело, глухо, как по барабану. Это была его
благодарность. Не словами - телом.
Но главное, определяющее в моей судьбе, случилось не на поле. Главное случилось на воде.
Днепр. И Самара. И гребная база «Локомотива» на той стороне. Днепр здесь начинался не с перекатов и не с казацких дум. Он начинался с запаха. Того самого - отсыревшего деревянного забора, разогретого солнцем песка, тальника, пахнущего горечью, и ещё чего-то солёного, хотя соли тут не было и в помине. Но она была - эта солёность - потому что река перед мостом, отшумит заливным гулом и уходит под мост, оставляя в воздухе влажный, тяжёлый налёт, будто всё, что она видела на своём пути, она норовила отдать берегу.
Мне было двенадцать, когда Козырь позвал:
- Айда запишемся на греблю! Там байдарки дают! Настоящие!
База - это был другой мир. Запах лака, дерева, тины. Длинные сараи, где вверх дном лежали узкие, как иглы, байдарки и каноэ. Тренер - Пётр Данилович, худощавый, просоленный солнцем, с выцветшими бровями.
Он посмотрел на нас, худых пацанов с Железнодорожной, и сказал:
- Плавать умеете?
- А то!
- Покажите. Вон до бона и обратно. Кто устанет - на берег, без геройства.
Самара в том месте тихая, но Днепр рядом уже дышал. Я поплыл. Середина реки - холодная струя понизу тянет за ноги. Я испугался, но не остановился. Доплыл. Вылез, дрожа.
- Как звать? - спросил Пётр Данилович.
- Санька.
- Будешь грести. У тебя злость правильная. Только злость надо в весло положить, а не в крик. Понял?
- Понял... наверное.
Так начались байдарки.
Днепр. Он был рядом - в пяти минутах ходьбы от дома, и он был большим не так, как бывают большие реки на картах. Он был большим так, как бывает море, когда ты стоишь на берегу и понимаешь, что не видишь того берега, хотя он есть. Другой Днепр - тут начинался Амур-Нижний, тут сходились шпалы и рельсы, тут мостовые перебивались грунтовыми дорогами, тут вода стояла в лужах после дождя и отражала небо - и небо в лужах было севернее, чем небо над головой.
Тогда, мальчиком, стоя на берегу и глядя на воду, я чувствовал: вода несёт меня туда, куда я ещё не был. Вниз по течению - к морю. Вверх по течению - к холоду, к льду, к чему-то, что мы зовём Севером и что на самом деле зовёт нас.
Снег зимой падал в Днепр и не таял мгновенно. Он шёл в воду, и вода его принимала, и он плыл, пока не растворялся, - и я стоял на мосту и смотрел, как снег идёт на воду, и думал: куда ты идёшь? А вода отвечала: туда, где ты будешь.
Мне приснился сон. Сон о море. Нет - не сон. Сон - это когда лежишь и видишь. А тут было наяву - как искра от весла, как капля, брызнувшая на скулу, как усталость в мышцах после четырёх километров против течения. Море рождалось не из книги. Не из картинки в школьном атласе, не из рассказа отца о том, как он бывал в Ленинграде. Море рождалось из байдарки - из этого длинного, узкого, послушного корпуса, который ложился на воду, как рука на колено, и который я вёл по Днепру всё лето, с одиннадцати лет, - поначалу с отцом, потом с ребятами, потом сам.
Байдарка научила меня трём вещам.
Первое: вода не прощает торопливости. Если грести рывками - устанешь, собьёшься,
завернёшь в мель. Надо грести ровно, долго, терпеливо, - и тогда даже тяжёлая, мутная,
полная тины вода отдаст тебе скорость.
Второе: берег всегда выглядит ближе, чем есть на самом деле. Течение сносит. Ветер боковой. И нужно не просто плыть к берегу — нужно идти в него, чуть выше, чтобы дрейф вынес тебя туда, куда ты замахнулся.
Третье - и главное: вода не имеет края. Она имеет течения. А течение - это всегда вперёд. Не назад, не на месте - вперёд. Даже если вперёд - это Север, и ты не знаешь, что тебя там ждёт.
Первая посадка - я перевернулся через три метра под хохот всей группы. Вода в носу, в ушах, обида. Тренер протянул весло:
- Залезай обратно. Все переворачиваются. Вопрос - кто залезает обратно десять раз подряд.
Я залезал. Десять. Двадцать.
Гребля - это одиночество вдвоём с рекой. Особенно на одиночке, на рассвете, когда туман над Самарой стоит молоком и только весло - кап-кап - и скользящий шорох. Левый гребок - правый гребок. Корпус работает, а не руки. Дышать ровно. Не рвать.
Пётр Данилович учил:
- Не борись с водой. Она сильнее. Договорись с ней. Ты её толкаешь - она тебя несёт. Запомни: длинный гребок выигрывает у частого. Терпение выигрывает у силы.
Я ставил себе задачи, как отец правил гранки — по ночам, упрямо. Задача первая: пройти от базы до старого тополя не сбив дыхания. Задача вторая: держать курс без подруливания. Задача третья: выйти на Днепр, на большую воду, где идёт волна от буксира.
И вот — Днепр.
Кто не видел Днепр у Нижнеднепровска на закате - тот не знает, что такое широта. Вода - стальная, розовая, тяжёлая. Острова зелёные. Песок. И простор - такой, что грудь ломит. Байдарка кажется щепкой. Идёшь вдоль фарватера, а мимо - плоты, баржи, белый пароход с музыкой. Волна от него догоняет, поднимает тебя, и сердце падает, а потом - восторг! Ты удержался! Именно там, а не в книжке, родился мой сон о море.
Мне потом будут говорить: «начитался Станюковича, Новикова-Прибоя». Нет. Я читал их потом, взахлёб, в библиотеке. Но первое море мне показала не книга. Мне показала байдарка. Потому что на Днепре я впервые почувствовал: река куда-то зовёт. Она течёт на юг, к Чёрному морю, к лиманам, это я знал по карте в классе. А звала она - на Север. Странно, необъяснимо. Вода уходила вниз, а мысль шла вверх, против течения, туда, где на карте было много синего, холодного, где написано «Балтийское море», «Белое», «Баренцево». Где льды и туманы. Где настоящие корабли, а не речные трамвайчики.
Я лежал в байдарке, сушил весло на коленях, смотрел, как вода облизывает борт, и думал: вот бы так - долго-долго, чтобы берега пропали. Чтобы только вода и ты. И чтобы надо было дойти.
- Ты чего затих? - кричал с соседней байдарки Козырь. - Уснул, что ли?
- Не... Слушаю, куда вода идёт.
- Куда-куда! В Чёрное море! На уроке спал?
- А мне кажется - дальше.
Он крутил пальцем у виска. А Пётр Данилович, когда я ему сказал, только прищурился:
- Бывает. У кого-то река кончается морем. А у кого-то морем начинается. Ты, Санька, из вторых. Смотри только, не заблудись.
Однажды, в июле 1948 года, я вышел на воду на рассвете - один. Взял байдарку, поставил её на воду, сел, взял весло. Течение уже было сильное - майский паводок давно прошёл, но июльский Днепр - широкий, жёлтый, неподъёмно звенящий от цикад на берегах. Я грёб вверх по течению. Два часа - против воды, против зноя, против собственной лени, которая каждый раз шептала: «Хватит, поверни». Я не поворачивал. Когда наконец повернул - течение понесло меня вниз, и я лёг на воду, и байдарка пошла, как стрела, и Днепр нес меня, и я думал: вот так. Вот так- если ты не бросил, если ты дошёл, - вода тебя возьмёт и отдаст тебе в десять раз больше. Это было моё первое настоящее открытие. Не научное - человеческое.
Лето 1950 года. Мне пятнадцать. Я взял у дяди Гриши, который держал лодку у моста, старую байдарку - ветхую, пропитанную водой, с трещиной на носу, затянутой смолой и куском брезента. «Две недели, - сказал дядя Гриша. - Потом верни и почини». Я вернул через три дня - с отцом, который помог заделать трещину. Дядя Гриша покачал головой и сказал: «Куда ты торопишься?». Я сказал: «Вперёд». Он засмеялся.
Ребята: Коля Пыжов, Петя Кривонос, Витя Сапожников. Мы выходили на воду каждое утро - в шесть, пока не поднялось солнце. Течение было тихое, стеклянное. Вода держала байдарку, как ладонь - монету. Весло входило в воду бесшумно.
- Ты слышишь? — спросил меня Коля однажды.
- Что?
- Тишину. Река не шумит, когда не сопротивляешься.
Я лёг на байдарку - растянулся, закрыл глаза. И услышал. Не тишину - а скрип. Скрип корпуса, трение воды о лодку, далёкий гудок парохода у моста, - и в этом гудке было что-то, что я не знал тогда и знаю сейчас: зов. Не призыв - а зов. Вода говорила: «Иди. Иди сюда. Я покажу тебе то, что ты ещё не видел».
Море. Не то, которое на карте, - а то, которое живёт внутри, как ожидание, как готовность, как дыхание перед прыжком. Море, которое началось не с океана, - а с лужи на Железнодорожной улице, где после дождя я бросал щепки и смотрел, как они плывут, - и думал: если щепка дойдёт до края лужи, - я дойду до моря. Щепка не доходила. Я дошёл.
1953 год. Москва. Траур по Сталину. Я помню этот день - 5 марта - не по речам, а по тишине. На улицах не было ни одной машины. Мать стояла у плиты- не готовила, стояла. Отец сидел за столом - не писал, сидел. Сестра сидела в углу и не пела. Вода в реке шла - как шла, как шла, как шла. Она не останавливалась. Она не понимала, что умер человек. Или понимала - но ей было всё равно, потому что у неё есть течение, а течение не знает, что смерть, а что жизнь.
Я в тот день пошёл к воде. Сел на берег. Достал блокнот и написал:
«Река не останавливается. Значит, я тоже не остановлюсь.» Я потом перечитывал эту строчку. Она была наивной - но честной. В пятнадцать лет честность — ценнее умности.
Весна 1954 года.
Мы - я и Коля - вышли в многодневный поход по Днепру. Шесть дней. От Днепропетровска до Днепродзержинска и обратно. Байдарки, палатки, костёр, рыба, которую мы не ловили, а покупали у рыбаков. Весло, вода, тишина, разговоры.
- Ты пойдёшь учиться? - спросил Коля.
- Да.
- Куда?
- На море.
- На какое?
- На любое. На северное.
Коля помолчал.
- А я - на автомобильный. Инженером.
- Хорошо.
- А ты не боишься? Там же - корабли. Вода. Буря.
- Я не боюсь бури. Я боюсь - стоять на месте.
Он не понял. Я и сам не понял тогда. Но это было то, что я чувствовал, стоя на берегу
Днепра, глядя на течение: стоять на месте — страшнее, чем плыть. Плыть - можно утонуть. Стоять - можно умереть.
Шестой день.
Мы вошли в Днепропетровск с юга. Мост. Порт. Грузовые баржи. Краны. И - на берегу, у самых барж, - пустые сухие доки, пахнущие краской и железом. Среди этих доков стояли суда, которым я не знал имён, - но они стояли так, будто ждали. Ждали - меня.
Нет - не меня. Ждали того, кто пойдёт на них - на воду, на север, в холод, в шторм, в неизвестность.
Я стоял на берегу и думал: вот они. Корабли. Мёртвый металл, который мёртвым не будет, пока на нём будет человек. Человек даст ему имя. Человек даст ему курс. Человек даст ему - судьбу.
Дома к моим увлечениям относились по-разному. Мама ворчала, застирывая мои майки:
- Опять вся в тине! Опять синяки! Учиться когда будешь? Вон Светланка уже в техникум поступила!
- Мам, я учусь. У меня четыре и пять.
- Четыре - это не пять. Отец вон ночами сидит, чтобы тебе на тетради хватило, а ты...
Отец говорил иначе. Поздно вечером, когда мы оставались вдвоём, он откладывал гранки и спрашивал:
- Ну, что сегодня? Проиграли?
- Проиграли. 2:3. Я подачу не взял в конце.
- А почему?
Я злился, оправдывался: мяч коварный, солнце в глаза...
Отец слушал, кивал, а потом говорил тихо:
- Санька, оправдание - это кривая строка. Её читатель пропускает. А правка остаётся. Ты себе скажи правду: не добежал? Испугался? Вот с этого и начинай завтра. Понял?
- Понял.
- Иди спать. Завтра выпрямишь.
Это были наши главные диалоги. Не про отметки. Про правку. Про привычку доводить до лучшего - не ради похвалы, а потому что иначе строка кривая, игра кривая, жизнь кривая.
Школа номер восемь стояла на взгорке, кирпичная, двухэтажная с большими окнами. Через них было видно реку. Я любил это - сидеть на уроке и, повернув голову, видеть за стеклом полосу воды. Учительница иногда говорила: «Смотри в тетрадь, а не в окно». А я думал: в окне - то, куда я иду. В тетради - то, что я делаю. Они не противоречат друг другу.
После войны её отстроили, пахло в ней мелом, мастикой и печёной картошкой из столовой. Я учился легко, но не блестяще - сначала. Память была хорошая, а усидчивости не хватало: хотелось на реку, на поле.
География имела для меня особое значение.
Карта СССР висела над доской, жёлто-зелёная, с реками, озёрами, морями. Я стоял перед ней, не как перед уроком, а как перед жизнью. Глаза шли по Днепру - от Киева через Днепропетровск к Херсону, к устью, к Чёрному морю. Но Днепр - это не то море, которое я хотел. Днепр заканчивался на юге - там, где тепло, где пальмы и санатории. А я шёл на север. Глаза шли вверх по течению - через Смоленск, через Вязьму, через лес, через болото, через - что? Через лёд. Через Белое море. Через Мурманск. Через Архангельск. Через -…
Учитель географии Анна Алексеевна спросила:
- Куда ты смотришь?
- На север.
- На севере холодно.
- Я знаю.
Она не стала спорить. Она сделала пометку в журнале - «5» - и отвернулась к доске.
Математика давалась мне трудно. Не потому что не укладывалось - а потому что я хотел понять, а не запомнить. Учитель математики, Мария Александровна Жукова, сказала мне однажды:
- Ты упираешься, когда можно упростить.
- А что будет, если упростить - и ошибиться?
- Тогда ты будешь упрямым и ошибающимся. – улыбнулась она.
Я молчал. Потом сказал: «Тогда я буду ошибаться, пока не перестану». Мария Александровна посмотрела на меня так, будто я сказал глупость, и одновременно - правду. Потом сказала: «Идёт».
Перелом случился в седьмом классе. Мария Александровна, маленькая, строгая, с пучком волос на затылке, оставила меня после уроков.
- Садись, ... Посмотри мне в глаза. Ты способный мальчик. Но ты лентяй.
- Я не лентяй! У меня тренировки!
- Тренировки - это хорошо. А это что? - она ткнула в мою контрольную, где красовалась тройка с минусом. - Это неряшливость. Ты задачу бросил на половине. Ход был верный, а до конца не довёл. В гребле ты бы тоже бросил весло на середине реки?
Меня как ошпарило.
- Нет.
- Так вот. Математика - та же река. Надо догребать. Возьмёшься за ум?
- Возьмусь.
- Смотри. Я с тебя теперь спрашивать буду вдвойне.
Я взялся. Это было не вдохновение, а решение. Я завёл тетрадь и стал писать в ней свои задачи — по-взрослому, как план в редакции:
1. Ни одного невыученного урока. Хоть до двух ночи.
2. Каждую контрольную - перепроверять дважды.
3. Английский - 10 слов в день. Без пропусков.
4. Книги - по списку, не только про море.
Мама удивлялась: сидит, зубрит. Светлана помогала с физикой, гоняла меня по формулам
до одури:
- Закон Архимеда!
- Тело, погружённое в жидкость...
- Громче! Увереннее! Ты же не байдарку уговариваешь, ты отвечаешь!
Я стал отличником. Не зубрилой - упёртым. Если не понимал, сидел, пока не пойму. Если получал четвёрку - злился на себя, разбирал, где кривая строка.
И вот 1955 год. Десятый класс. Экзамены на аттестат зрелости.
Город в том июне был в тополином пуху. Днепр тёплый. Все гуляют, а мы - зубрим. Сочинение - пять. Математика устно - пять. Физика - пять. История - пять. Английский - пять.
Когда на педсовете объявили, что у меня - золотая медаль, мама заплакала. Отец долго молчал, потом обнял меня так, что затрещали кости, и сказал:
- Ну... выпрямил строку.
Она висит, наверное, где-то, или в коробке, в пакете, может быть, в столе у матери, которая бережёт все наши вещи, как архив. Но я не помню торжества. Не помню цветов, слёз, речи директора. Наверное, это было. Наверное, мать плакала, отец стоял рядом и поправлял галстук. Наверное, сестра сделала мне комплимент. Но я этого не помню, - и, может быть, это и есть то, о чём говорил отец. Не то, как ты получил,- а то, что ты довёл до лучшего. Золотая медаль не праздник. Это привычка. Это - до конца.
Я не был гением. Я был упрямым.
Разница простая. Гений находит ответ раньше всех. Упрямый - находит его позже всех, но находит. И когда он его находит, - он его не отдаёт, потому что знает цену.
Был вечер выпускного. Белые фартуки, вальс в актовом зале, патефон. Девчонки плакали. Мальчишки хорохорились. Директор говорил речь про дорогу в жизнь. А я стоял у окна, смотрел на зарево над Днепром и думал: а дальше что?
Золотая медаль школы № 8 не была для меня вершиной. Она была привычкой. Привычкой не бросать весло. Привычкой перепроверять дважды. Привычкой дотерпеть. Я вышел из школы с медалью в кармане пиджака - тяжёленькой, в синей коробочке - и думал не о том, какой я молодец, а о том, что завтра утром - тренировка, и надо пройти десять километров без остановки.
Диалог с отцом в тот вечер я помню дословно. Мы шли домой пешком через весь Амур. Медаль лежала у меня в кармане.
- Пап, а если я... на флот хочу? В училище военно-морское?
Отец остановился. Фонарь качался.
- На флот? Далеко... Ленинград. Рига. Это Север, Санька.
- Знаю.
- Ты же южный человек. Днепр, жара...
- Днепр течёт к морю, пап. А море... оно везде. Только там - настоящее. Где шторма. Где надо... по-настоящему.
Отец долго смотрел на меня. В его глазах - и гордость, и страх.
- А потянешь? Там же не байдарка. Там дисциплина. Там всё по-взрослому.
- Я буду грести, пап. Долго. Пока не дойду.
- Ну... Ты у нас упёртый. Как шпала. - Он усмехнулся, повторив слова Козыря, и тут же посерьёзнел. - Только помни: там слова чинить придётся уже не на бумаге. Там за кривую строку люди платят. Понимаешь?
- Понимаю. Кажется, понимаю.
Мама, когда узнала, всплеснула руками:
- Куда?! Зачем тебе этот Север холодный?! Оставайся, вон в институт горный поступишь, как Нинка говорит! Дома будешь!
- Мам...
- Что «мам»? Я тебя вырастила, выкормила в войну, а ты - в холод, в воду!
Я обнял её, колючую, заплаканную, и сказал:
- Мам, вода меня не отпустит. Ты же видишь.
Я ещё не подал документы. Я ещё не уехал. Глава моей жизни на Железнодорожной ещё не закончилась, она только подходила к мосту. Мост.
Он стоял через Днепр - стальной, ржавый в местах, сварной, с арками, которые давали воде проход. Я стоял на берегу, ниже моста, - на том месте, где река входила в тень опор и исчезала в трубе. Вода уходила туда - в темноту, в гул, в рёв, - и возвращалась оттуда - другой водой, чужой, пришедшей откуда-то, издалека.
Я смотрел, как река уходит в трубу моста, - и думал: туда. Вперёд. Туда, где она станет другой. Где она станет морем. Вода шла. Течение несло. Север звал.
И человек пошёл - туда, куда звала вода. Не к славе. Не к званию. К характеру.
К тому, что остаётся, когда всё остальное - уходит в трубу моста.
Последний кадр я помню как фотографию: раннее утро, туман, я один вывел байдарку на Самару. Последний выход перед решением. Вёсла ложатся тихо. Туман рвётся. Впереди - насыпь Амурского моста, гудят поезда наверху, а внизу река сужается и уходит в тёмную бетонную трубу под мостом - крутится, шумит, исчезает в темноте, чтобы вырваться с другой стороны уже другой - шире, взрослее, днепровской. Я направил нос прямо в эту
темноту. Страшно - а надо. Догрести. Не свернуть. Вода звала на Север.
Свидетельство о публикации №226112201655