Бедный зверь

Оказались мы с этим Дмитрием на одной группе психологической самопомощи. Он ещё ни одного слова не произнёс, а я уже проникся к нему лютой неприязнью.
Уж очень узнаваемый типаж.
Грубая, какая-то помятая морда. Пара шрамов. Нос кривоватый, плохо сросшийся. Стрижечка 2 мм.
В принципе, он сидел мирно, расслабленно, смотрел как бы в никуда.
Но мне всё время казалось: вот сейчас эти глаза станут узкими, как смотровые щели. А взгляд – нарочито тяжёлым, давящим.
Плюс прикид: чёрная куртка, чёрные спортивки с лампасами, чёрные кроссы. Стопроцентный гопник, мелкая уголовная шушера.
Ненавижу!
До темноты в глазах.
Потому, что боюсь.
Когда таких было полно, я бы скорее умер, чем признался, что боюсь их.
Не знаю, почему, но вот это было главным: ненавижу, презираю, за людей не держу. Но не боюсь! Нет! Никогда вы этого, твари, не дождётесь!
Давно это было. Но и тогда боялся. Конечно. И меня разрывало на части: вот этих унтерменшей?!
А ненавидел... Ведь сильнее, чем сейчас. Времени прошло много, лет тридцать пять. Начал стареть, стало меньше сил, а ненависть очень выматывает.
Но помнил: таким, как он, мало сбить меня с ног и отпинать. Мало забрать телефон и бумажник. Им обязательно надо поглумиться. Очки разбить, пообзывать как-нибудь, требовать заплакать: тогда, мол, отпустим.
Страшнее всего, если с девушкой: нет, не изнасилуют. Скорее всего.
Но облапают всю, трусы спустят, могут пару оплеух дать, чтобы громче кричала и плакала.
Понятия?
Понятия – это у бандюков, более-менее серьёзных. Они таким не занимаются. Там и темы серьёзные, денежные...
И больше эта девушка никогда и никуда со мной не пойдёт, ясное дело. После того, как я поправлял разбитые очки на разбитой физиономии, пытался отчистить одежду, мямлил что-то...
А она натягивала трусики и ревела.
И я с ней не пойду. Никогда и никуда. Стыд, позор и страх.
Я больше никто. Я не мужчина. Я не человек.
И всё это сделали с нами трое поддатых уродов.
Всё кончено.
                ***
Теперь понимаете? Я испытывал глубокое внутреннее желание подойти к этому Дмитрию и спросить: "Что ты вообще здесь делаешь? Под человека косишь? У тебя не получится. Жалко выглядишь, тварь. Человек - это я. Несмотря ни на что и вопреки всему.
Несмотря на таких, как ты, и на четыре моих диагноза. А ты родился в дерьме и сдохнешь на помойке. Так тебе и надо, и только так. Поделом вору мука. А когда ты сгниёшь заживо в совершенном одиночестве и отчаянии, тебя закопают во рву на мусорном полигоне вместе с ещё сотней бесхозных трупов. И заровняют это место бульдозером. И сделают это примерно такие же, как ты – кто ж ещё согласится на такую работу. А я буду жить. Ходить, смотреть, смеяться, играть с внуками. И это будет справедливо".
Когда Дмитрий говорил, я не очень слушал: да что он скажет, скотина...
И мат через каждые два слова.
Но сегодня он пришёл расстроенный, грустный. В принципе, мне было плевать.
Но...
Что-то меня как будто тронуло. Вот правда: будто кто-то положил руку на плечо, чуть надавили убрал.
И я прислушался. Дмитрия триггернуло в метро: какие-то подростки, шумные, с разноцветными причёсками, прикинутые в стиле "цирк сгорел, клоуны разбежались". Сидели, развалясь, ноги на весь проход.
Он им сделал замечание в своём фирменном стиле и едва не нарвался на драку. Выручил, видимо, тот самый его вид: крупный бритый мужик за сорок, шрамы на лице. Такой церемониться не будет, может и кости переломать. Разошлись...
Не мирно, но без физического насилия.
Дима был выведен из равновесия. Истинная причина, однако, была в очередном конфликте его "домашней" группы самопомощи с администрацией одной из крупных психиатрических клиник, где группа проводит собрания. Проводит уже больше трёх десятков лет. Периодически больничному начальству попадает вожжа под хвост, и у группы "Рубеж" начинаются проблемы. Их рано или поздно разруливают, но тут "старики" (те, кто ходит на собрания много лет), взбунтовались. Всё, достало, хорэ, уходим в другое место. Начался раскол уже внутри группы. Дима доказывал, что уходить нельзя: в клинике на собрания приходят пациенты (ну, кого врачи пустят), и для них это архиважно. Таких групп, как "Рубеж", на весь мегаполис только три. Остальные ГСП, а их полно, напрямую с пациентами клиник дела не имеют. Дима в очередной раз отправился к главврачу, и они пришли к некоему компромиссу: "рубежники" остались, где и были. Но не все. Те самые "старики" ушли. Это довольно опасно: группа почти лишилась костяка. Поэтому он зовёт всех, кто давно входит в группы, приходить к ним. Что меня ещё подкупило, в этот раз он почти не матерился. О деле переживает, о других людях.
                ***
И я стал вспоминать... Что он ещё говорил? Младше меня лет на пятнадцать. В 90-е родители бухали, наркоманили. Маленький мальчишка воровал еду, где придётся. А когда подрос, ушёл из дома. Дома было хуже и опаснее, чем на улице. Жил в подвалах, гужевался с такими же, как он, беспризорниками. Ни дня ни ходил в школу. Читать и считать научился сам: иначе не проживёшь.
Воровал, понятное дело. Был на подхвате у взрослых воров.
Чаще всего – голодный. Чаще всего – оборванный и грязный. Чаще всего – избитый. Курил, нюхал клей, употреблял всякое пойло.
Научился никому и никогда не верить, ничего не бояться. Вот бесстрашие – это просто всё: можешь внутри себя трястись, как овечий хвост; но если такое станет заметно – хуже смерти. Умирают все, многие – молодыми. Это не так важно. А струсить... Хуже этого только предать. Стукачом стать. Даже "крыса" – и то не так позорно.
И, разумеется, никогда ни у кого ничего не просить: возьмёшь лычко, а отдашь ремешок.
Первый раз пошёл по малолетке. Особого статуса не приобрёл, видимо. Хотя, возможно, просто скрывает татуировки.
Вышел – занимался всё тем же, воровал, что и как придётся. Ну, и гоп-стоп. Отсидел ещё дважды. Опять же, едва ли был в каком-то авторитете. Ну, хотя бы потому, что матерится через слово.
Продолжал пить всё, что горит, и употреблял наркоту.
Стало за тридцать – крыша съехала окончательно.  Алкоголик, наркоман, рецидивист, бомж. Без образования, профессии и родных.
Видимо, и его тогда кто-то тронул за плечо... Как хотите называйте. А почему не Бог? Думается, так лучше всего.
Лежал в дурке. Попал на собрание той самой группы: "Рубеж". Действительно рубеж, граница. Между жизнью и смертью, добром и злом, отчаянием и надеждой.
Когда отлежал, пошёл работать. Не помню точно - грузчиком или на стройку? Поселился в хостеле.
И... Перестал пить. И нюхать всякую гадость. Поверил в "Силу, более могущественную", чем он сам.
Постоянно ходил на собрания, читал книги, занимался с наставниками. Раскаивался в том, как жил и что творил.
И медленно менялся.
Людей бить нехорошо, нельзя.
Красть и грабить – мерзко.
Оскорблять и унижать – нет. Нет!
Через несколько лет он стал лидером "Рубежа": организатор, ответственный человек, который заботится о других. Просто – другой человек; не тот, что был раньше.
Кстати, и на работе продвинулся. От природы умный, сообразительный, стал бригадиром; а появилось немного денег, и комнату снял.
                ***
И мне стало стыдно. Почти наверняка он испытывал ко мне похожую неприязнь: к седой шевелюре, очкам без оправы и манере речи университетского преподавателя с учёной степенью.
Поскольку, во-первых, у меня были любившие меня родители, а во-вторых, я существенно старше, в те самые лихие годы у меня уже были превосходное образование, профессия, работа и собственная квартира. И, самое главное, я был более-менее взрослым человеком.
И всё это, если в целом, не моя заслуга. Мне повезло, скажем так.
А ему – нет. Ну, нет!
И где тут справедливость? Ну почему так? А он – вот, сидит напротив, спокойный, немножко грустный.
                ***
И подумалось мне, как-то само: бедный зверь. Вырос зверь большой и страшный, каждый день сражаясь просто за то, чтобы не умереть сегодня. Но на каждого большого, сильного и страшного зверя найдётся зверь ещё больше, страшнее, кровожаднее. Или целая стая. А есть ещё охотники. У них ружья. Убьют они зверя и сдерут с него шкуру.
А разве зверь в чём-то виноват?
Согласен, сравнение хромает на обе ноги.
Но чувствовал я... Сострадание?
И был совершенно ошеломлён этим.
Подойти к Диме после собрания я не смог: в этот вечер я должен был убирать наше помещение.
Но на собрание группы "Рубеж" я пойду точно. Диме надо помочь.


Рецензии