Оттает - драма

— Где же ты, мой старик! — Андрей рухнул на снег, опустив руки. Сторожка лесника пахла запустением, сыростью и бедой. Третий день кряду, петляя по зимнему лесу, он искал деда повсюду — обкатал обе деревни, допросил каждого старика — там его тоже не было.

— Пропал Афанасич, — говорил косматый Матвей Ильич, фронтовик, не отрываясь от копки сугроба, — метель давеча сильно кружила. По весне оттает.

— Олух, окстись, — отвечал Андрей, заехавший погостить на недельку. — Сам на печи давно, а каркаешь.

Лесная лыжня петляла между сосен и уходила в непролазную темноту чащи. Холодно, тихо.

— Который раз иду. Ни следов, ни зверья, — Андрей застыл, перевёл дыхание. Вдалеке, возле опушки, он увидел тёмные, обрывающиеся нити следов, едва различимые.


— В избу надо. Согреться, — думал Андрей, хлопая по окоченевшим бокам. Мороз сковывал лёгкие. Звёзды едва проступили на пасмурном горизонте. Опушка перед оврагом манила, суля укрытие от непогоды.


— Обогну завтра. Проверю, — решил Андрей, поправив крепление на ноге.

— Три дня, — щёлкнуло в голове, — может, в будке железнодорожника? Голодный.

В заплечном мешке лежали полбатона нарезного, кусок краковской и остывший термос.

— А вдруг старик и правда там. С голодухи помирает, — лыжи сами свернули с утоптанного пути.

Ветер рвал волосы, выбивающиеся из-под спортивной вязанки. Скорость нарастала.

— Проскочу овраг, а там недалече, — неслось в голове, пока Андрей летел под обрыв.

Сосны мелькали по бокам, ветер пел в ушах, перед глазами мелькали белесые тени. Мокрые ресницы слипались.

Треск ломаемых сучьев поваленного дерева вернул на миг ясность мысли — широкая полоска кожи крепления на ноге лопнула, пейзаж запрыгал, закувыркался.


— Сгруппироваться, — всплыло воспоминание детства, — дед Афанасич учил скользить по снегу, правильно падать.

Бах — висок вспыхнул от удара, и звон в черепной коробке нарастал вместе с болью. Андрей хотел закричать, но не смог даже шевельнуть губами.


Он чувствовал, как его тело проваливается в снег, и тьма забирает разум.

— Чёртов овраг, — последнее, что вспомнил Андрей, — местные говорили, недобрый.

Ветки, удерживавшие тонкий наст, сомкнулись прямо над ним. Свет померк, уступив место теплу и покою. Ни боли, ни леденящей стужи. Вместо пухового одеяла — одинокая пустота.

Андрей не чуял биения сердца. Тревога и усталость отхлынули тоже.


— Дед, ты как? — спросил Андрей, увидев своего старика.

Афанасий склонился и пригладил седую бороду. Он крякнул и, не пуская пар изо рта, выдохнул:

— Спасибо, внук. Не бросил старика, — дед усмехнулся в перчатку, от которой не чуялось знакомого табака. — Уж думал и не дождусь!

— Я в отпуск к тебе, а ты... — Андрей тряхнул головой. — Чё пропал-то? Я беспокоился, искал.

— Ну полно, полно, — дед наклонился и одёрнул полу вытертой овчины. — Нашёл же меня!

Андрей потёр ушибленное колено и спросил напрямую:

— Ты зачем в пургу ездил? Посмотри — дом твой уютный, родственники не забывают. Жить да жить до ста, — он вытер холодный нос.

Лицо Афанасия побелело, а из открытого рта вырвался звук со льдинками:

— Эх, внучек. Андрюша, — пальцы скрючились, что-то ища, — время-то нынче дурное. Обождать хотел.

— Дед, чего обождать? — студёный пот проступил на спине, Андрей передёрнул плечо. — А?

— Возрождения, — глухой голос Афанасия стал как-то далёк, — в лучшем мире.

Андрей обернул голову. Он увидел бурый корень — намокший, с кусочками чего-то белого, выступающий из мёрзлой земли.

— Где мы? — задрожал Андрей. — Что это?

Сверху, будто из-под воды, послышался лай собаки, топот сапог и хруст сминаемого снега.

Голоса наверху перекликались.

— Смотри, Палыч, ещё один труп, — возглас показался знакомым.

— Яшка, пожарник из Ковровки! — понял Андрей. — Всё лето вместе проводили!

Тело не отзывалось, голос утонул в примороженном горле, челюсть не разгибалась.

— Ба, да это Андрюха. Инженер из города, — произнёс Палыч, сосед по даче, — вслед за своим дедом отправился.

— Старый позвал его, — голос Яшки-пожарника треснул набатом. — Я по телику вчера смотрел Чумака. Он сказал: те, кто любят, не могут порой отпустить, за собой тянут в могилу.


В белом овраге, разметав руки, навзничь лежал мертвец. Снежинки падали в стёкла глазниц и застывали крупой, как пелена на замёрзших озёрах.


Рецензии