Сказки о небытнанге. сказка двадцать девятая
Время такая интересная штука, что если ты начинаешь внимательно на него смотреть, то оно, испуганное твоим пристальным вниманием, замирает и совсем перестаёт двигаться. И ты бесконечно смотришь на часы и понимаешь, что оно никуда не продвинулось. И ты просишь время поторопиться и пытаешься его чем-то занять, но получается из рук вон плохо, потому что ты постоянно смотришь только на время, ничем не увлекаясь, кроме его неподвижности.
Зато когда ты не обращаешь на него никакого внимания, оно, наоборот, жаждет поиграть с тобой и мчится, и подскакивает, и скользит, и взлетает.
Ты говоришь ему: «Не спеши, я хочу насладиться этим моментом, он мне очень нужен, давай ночь не будет приходить так быстро», но время не слушается и приводит ночь, тоже очень быструю, впрочем, а за ней такое же быстрое утро.
Как бы ни старалась Светка уместить в оставшиеся до отлёта дни всё, что ей хотелось бы забрать с собой, а если не забрать, то хотя бы хорошенечко запомнить, дни эти закончились прискорбно быстро, и вот уже он наступил, день прощания.
Накануне вечером они все собрались и поехали в Москву, решив, что дедушке будет проще пожить без бабушки в московской квартире, да и до больницы оттуда добраться проще.
Они загрузились в дедушкину машину, и Светка вдруг вспомнила, как они приехали сюда в марте, когда везде ещё был снег.
Сколько же месяцев прошло?
Светка стала загибать пальцы и считать.
Немножко марта, апрель, май, июнь, июль, август, и уже почти заканчивался сентябрь.
Шесть месяцев.
Это много?
Светка задумалась. Ей показалось, что за эти шесть месяцев с ней произошло событий больше, чем за все её шесть с лишним лет. И то, что было до марта, до приезда на дачу, теперь казалось совсем далёким, как будто то кино про девочку Светку, которое снимал папа. Светка понимала, что это кино про неё, но никак не могла сопоставить этих двух Светок, настолько они были разными.
Они все уселись в машину. Дедушка за рулём, папа с ним рядом, а они с бабушкой на заднем сиденье, придавленные сумками, которые не влезли в багажник.
По дороге бабушка включила учительницу Людмилу Николаевну и заставляла Светку шевелить мозгами. И хотя Светке совсем этого не хотелось, а хотелось просто пялиться в окно, она не стала с бабушкой спорить и отвечала на её вопросы, чаще неправильно, но иногда угадывала и тогда хлопала в ладоши.
— Мы с тобой не в угадайку играем, — сказала бабушка, наконец поняв, что Светка вовсе и не шевелит мозгами, а просто называет случайные числа.
Она надулась и отвернулась от внучки, но почему-то очень быстро сдулась и обняла Светку.
— Такая ты смешная, Бусь, — сказала Светка.
— Это ещё почему? — спросила бабушка.
— Потому что делаешь вид, что ты строгая и сердитая.
— Но я действительно строгая и сердитая, — сказала бабушка.
— Да ну, все знают, что ты очень добрая и никого не обидишь.
Бабушка задумалась.
— Так это что получается, что, когда я устраиваю вам скандал, вы все просто мне подыгрываете?
Светка кивнула.
Бабушка посмотрела на затылки мужа и сына, которые старательно делали вид, что они вообще тут случайно оказались и вообще ничего не слышали.
А потом с громким треском на пол машины свалилась одна из ёлочных игрушек, которые когда-то давно Светка развесила у деда в машине и запрещала снимать, даже когда Новый год прошёл.
Игрушки так и ездили вместе с ними всю весну и лето, и дедушка уже настолько привык к ним, что совершенно перестал замечать. Только иногда какая-нибудь блестящая шишка или серебряный шарик вдруг начинали раскачиваться перед его носом, и он вспоминал, что Новый год в его машине, в отличие от всего остального мира, ещё не закончился.
Все вздрогнули от неожиданного звука, а бабушка сказала:
— Вот так и рушатся иллюзии.
Все ещё помолчали, а потом рассмеялся папа, а за ним и дед, и потом и бабушка улыбнулась.
Светка в который раз подумала, что у взрослых очень странное чувство юмора, и пожала плечами.
Они доехали до дома бабушки и дедушки, который стоял рядом с домом, где жили Светочка и мама с папой, и стали выгружать сумки.
Они пошли к подъезду, а Светочка обернулась на свой дом и подумала, как странно, что вот стоит дом, в котором она жила с первых дней своей жизни. Там с ней было много хорошего, но иногда и плохое. Например, тогда, когда она сиганула со шведской стенки, только недавно научившись ходить, и сломала ногу, и несколько месяцев ей пришлось забыть о ходьбе.
Этого момента она, конечно, не помнила, но ей часто рассказывали об этом взрослые, так часто, что теперь ей казалось, что она может вспомнить даже звук маминого голоса, когда шлёпнулась со стенки на пол.
Но что она точно помнила сама, так это как шкаф прищемил ей пальцы своей дверью и пальцы за секунду покраснели и стали похожи на сосиски. Помнила, как она вытащила все фотографии из рамок и нарисовала всем на них, включая себя, пышные усы и как мама на неё тогда рассердилась. Помнила, как дед притащил новый розовый велосипед и они сразу же отправились на нём кататься, хотя Светка не умела, но дед научил. Как она перемешала все крупы и макароны в один большой пакет и ей досталось от бабушки. Как она ездила на папе, представляя, что он лошадь, и ещё много других моментов.
А вот теперь она просто проходит мимо этого дома и, возможно, больше никогда его не увидит.
Она заметила, что папа тоже стоит и смотрит на их дом и ищет взглядом их окна на пятом этаже.
Она подбежала к нему, и он взял её на руки, и вместе они посчитали этажи и нашли свои окна, которые не сразу смогли опознать, потому что на них уже не было весёленьких занавесок в цветочки.
Окна были тёмными, и за ними совершенно точно не было ни мамы, ни папы, ни Светки, ни бабушки с дедушкой.
Они зашли в подъезд и поднялись на лифте в квартиру бабушки и дедушки, и Светке стало чуть-чуть повеселее, потому что тут тоже было много разных воспоминаний.
Вечером все долго собирались, хотя, казалось бы, уже собрали всё, что только можно было собрать.
Бабушка проверяла документы и билеты, папа проверял чемоданы, дедушка проверял, проверили ли бабушка и папа документы и чемоданы, а Светочка проверяла, не осталось ли в квартире чего-нибудь интересного, что можно было бы незаметно положить к себе в рюкзак.
В результате бабушка обнаружила в рюкзаке внучки старый фонарик, деревянную ложку, три разноцветные прищепки и дедушкину лупу.
— Светлана Павловна, — сказала она, — объясни мне, пожалуйста, зачем тебе всё это?
— На всякий случай, — ответила Светка.
— На какой такой случай?
— Ну, я же не знаю, что там у нас случится!
Дедушка немедленно вступился за внучку и сказал, что лупа может оказаться совершенно необходимой вещью, если в дороге потребуется рассмотреть что-нибудь очень маленькое.
— Например, твой здравый смысл, — заметила бабушка.
Дедушка обиделся, но ненадолго, потому что Светка захохотала и полезла его обнимать.
Спать легли поздно, а вставать пришлось рано.
Утром приехало такси.
Дедушка уже был одет и стоял в прихожей, хотя ехать никуда не собирался.
Днём ему нужно было отправиться в больницу. Тётя Оля обещала приехать и отвезти его, но дедушка уверял, что прекрасно доберётся сам.
— Петя, даже не начинай, — сказала бабушка. — Ты прекрасно знаешь, как тебе бывает нехорошо после капельницы. Один ты никуда не поедешь.
— Людочка, я не маленький.
— Вот именно. Был бы маленький, я бы тебя за руку отвела.
— А так?
— А так тебя отвезёт Оля.
Дедушка вздохнул и признал, что спорить с Людмилой Николаевной совершенно бесполезно, особенно когда она собирается улетать и потому считает необходимым заранее распорядиться всеми событиями, которые произойдут в её отсутствие.
Потом он проверил, не забыли ли они паспорта.
Потом спросил, взяла ли Светочка свою любимую игрушку.
Потом напомнил папе, что в аэропорту нужно обязательно поесть.
А потом оказалось, что больше проверять совершенно нечего.
Светочка обняла дедушку за шею.
И вдруг заплакала.
Она сама не ожидала, что заплачет, потому что ещё минуту назад собиралась сказать ему что-нибудь очень смешное.
— Ну ты чего, дружочек? — удивился дедушка и погладил её по голове. — Мы же не расстаёмся.
— Расстаёмся, — всхлипнула Светка.
— Да вовсе нет. Ты сейчас поедешь в аэропорт, потом полетишь на самолёте, а вечером мы все созвонимся. И получится, что мы снова вместе.
— Но не совсем.
— Ну, не совсем, — согласился дедушка. — Зато ты будешь рассказывать мне про свой новый город, а я тебе про наши дачные приключения.
— А сказки?
— А сказки я буду тебе присылать. Как и обещал. Одну уже отправил на нашу почту. Только ты её сегодня не читай, договорились?
— Почему?
— Потому что сначала мы с тобой поговорим, а потом, когда соберёшься спать, прочитаешь. Иначе ты всё самое интересное узнаешь без меня.
Светочка вытерла нос рукавом.
— А ты ещё напишешь?
— Конечно. Я ведь ещё не всё рассказал.
Он поцеловал её в лоб. Его борода привычно защекотала Светочке щёку, и она даже засмеялась сквозь слёзы.
Потом обнял бабушку.
Потом папу.
Потом снова Светочку, потому что она потребовала ещё одно объятие, и ещё одно, и ещё совсем маленькое, последнее.
Наконец папа взял чемоданы, бабушка подхватила сумку, и они вышли.
Дедушка остался стоять в дверях.
Светочка обернулась на лестничной площадке и помахала ему.
Он помахал в ответ.
И улыбнулся.
;
Аэропорт оказался совсем другим.
Светочка сразу это заметила и чрезвычайно обрадовалась, потому что исследовать незнакомый аэропорт гораздо интереснее, чем знакомый.
Правда, папа попросил её далеко не уходить.
— Я помню, — сказала Светка. — Ты в прошлый раз чуть с ума не сошёл.
— Очень точное наблюдение.
— Я теперь буду ходить только там, где ты меня видишь.
— Это было бы замечательно.
Светочка честно старалась выполнять обещание.
Она ходила между рядами кресел, рассматривала пассажиров, заглядывала в окна, наблюдала за самолётами и время от времени возвращалась к папе, чтобы сообщить ему очередное чрезвычайно важное открытие.
Например, что у одного дяденьки чемодан больше самого дяденьки, а у другой тётеньки в сумке сидит маленькая собачка, которая, по всей видимости, тоже собирается лететь на самолёте.
Светочка подошла к хозяйке собачки и спросила, есть ли у неё собственный билет.
— У меня? — удивилась женщина.
— Нет, у собаки.
Женщина рассмеялась и объяснила, что для животных существуют специальные правила перевозки.
Светочка немедленно заинтересовалась, может ли собака получить место возле иллюминатора, и если нет, то не является ли это нарушением собачьих прав.
Потом она познакомилась с пожилым мужчиной, который читал газету, и спросила, почему люди читают новости, если от них чаще всего портится настроение.
Мужчина задумался.
Потом сложил газету и сказал, что никогда прежде не рассматривал этот вопрос с такой стороны.
Светочка осталась очень довольна беседой.
Но время шло, а их рейс всё откладывали и откладывали.
Сначала объявили небольшую задержку.
Потом ещё одну.
Потом сообщили, что время вылета уточняется.
Бабушка начала беспокоиться.
Она несколько раз звонила дедушке, но тот не отвечал. Она то и дело доставала телефон из сумки, проверяла экран, убирала его обратно, а потом снова доставала. Несколько прядей выбились из её аккуратной причёски, но бабушка, обычно не терпевшая никакого беспорядка, даже не замечала этого.
— Наверное, телефон дома забыл, — сказал папа. — Ты же знаешь его.
— Знаю, — ответила бабушка и снова набрала номер.
Потом она попыталась позвонить тёте Оле.
Та тоже не ответила.
— Может быть, они уже в больнице, — предположил папа. — Там не всегда удобно разговаривать.
Бабушка убрала телефон в сумку, но через несколько минут снова его достала.
Наконец их позвали на посадку.
Светочка так обрадовалась, что совершенно забыла обо всех задержках, телефонах и бабушкином беспокойстве.
Она уселась возле иллюминатора, пристегнула ремень, посмотрела, как за окном медленно проплывают здания аэропорта, и принялась ждать взлёта.
Но самолёт ещё не успел подняться в воздух, как Светочка заснула.
Когда она проснулась, за иллюминатором была ночь.
— Мы что, уже прилетели? — спросила она.
— Почти, — ответил папа. — Ты, кажется, переняла от мамы привычку проводить всю дорогу во сне.
— А что, очень удобно, — сказала Светочка. — Заснул в одной стране, проснулся в другой. Можно даже не заметить, как переехал.
Они прилетели в Стамбул.
Здесь они должны были встретиться с мамой, переночевать в гостинице, а на следующий день снова отправиться в путь.
Светочка шла по аэропорту, крепко держа папу за руку, и всё время вертела головой.
Вокруг звучали незнакомые языки, мелькали надписи, которые она не могла прочитать, и ходили люди, одетые совершенно по-разному.
А потом они прошли контроль, вышли в зал прилёта, и Светочка увидела маму.
Мама стояла немного в стороне от толпы и смотрела на выходящих пассажиров.
Увидев их, она подняла руку.
— МАМА! — закричала Светочка.
Она вырвала руку у папы и помчалась через зал.
Женя успела только присесть, прежде чем дочь налетела на неё с такой силой, что они обе едва не повалились на пол.
— Мамочка! Мамочка! Мамочка!
— Светочка моя!
Мама целовала её в щёки, в нос, в волосы, а Светочка обнимала её так крепко, что Женя наконец засмеялась и попросила оставить ей хоть немного воздуха.
Потом подошёл папа.
И бабушка.
И все снова обнимались, и Светочка никак не могла понять, почему взрослым разрешается обниматься сколько угодно, а ей иногда говорят, что пора отпустить человека.
Мама взяла её за руку.
— Ну что, путешественница? Устала?
— Нет! Я почти всю дорогу спала!
— Вот это моя девочка, — рассмеялась Женя.
Светочка немедленно принялась рассказывать ей про аэропорт, собаку без отдельного места у иллюминатора, человека с газетой и самолёт, который почему-то никак не хотел вылетать вовремя.
Женя слушала и улыбалась.
И на несколько минут всё было совершенно замечательно.
Потом они поехали в гостиницу.
Бабушка снова достала телефон.
Она звонила дедушке.
Потом тёте Оле.
Потом снова дедушке.
Никто не отвечал.
Бабушка почти перестала разговаривать.
Папа несколько раз пытался её успокоить, мама тоже говорила, что наверняка всё в порядке, но Светочка заметила, что и папа, и мама теперь смотрят на бабушкин телефон чаще, чем на дорогу.
Она не очень понимала, что происходит, но тревога взрослых была такой ощутимой, что Светочка тоже начала беспокоиться.
В гостинице их проводили в большой номер с двумя комнатами.
Коридорный завёз чемоданы, папа поставил сумки на пол, а Светочка побежала осматривать новое жилище.
Она успела обнаружить две кровати, большой шкаф, ванную комнату с совершенно замечательным зеркалом и несколько маленьких бутылочек, которые, по её мнению, гостиница приготовила специально для детей, любящих всё маленькое.
И тут из бабушкиной сумки громко и требовательно закричал телефон.
— Это Петя звонит, наконец-то! — воскликнула бабушка.
Она бросилась к сумке.
Телефон орал как заведённый, но никак не находился.
Бабушка шарила рукой среди бесчисленных необходимых женских вещей, которые хранятся в любой женской сумке, вытаскивала какие-то платочки, очки, записные книжки, упаковки таблеток, расчёску и ещё много такого, о существовании чего Светочка даже не подозревала.
Телефон продолжал орать.
Наконец бабушка не выдержала, перевернула сумку вверх дном и с сердцем вытряхнула всё содержимое на пол.
Последним на кучу необходимых женских вещей вывалился всё ещё орущий телефон.
Бабушка схватила его и провела пальцем по экрану.
— Петя! Петя, Петенька, это я! Говори, родной! Куда же ты пропал?
А потом она замолчала.
Несколько секунд слушала.
И тихо спросила:
— Оля? Это ты? Что ты говоришь? Я ничего не понимаю.
Она медленно опустилась на пол. Её пальцы вдруг стали совершенно непослушными и мелко задрожали. Телефон выскользнул из них прямо на ковёр, рядом с рассыпанными вещами.
Папа подскочил к бабушке и схватил телефон.
— Оля, это Паша. Я слушаю тебя. Повтори всё, пожалуйста.
Папа слушал молча и иногда кивал, как будто тётя Оля могла видеть эти его кивки. Лицо у него было растерянное, почти детское, но говорил он спокойно и даже как-то особенно вежливо.
Потом он сказал:
— Да, хорошо, я понял. Я сейчас переведу тебе деньги.
Он снова замолчал.
А потом добавил хрипло:
— Спасибо, Оля.
Он опустил руку с зажатым в ней телефоном и посмотрел на маму с такой тоской, что Светочку заморозило от головы до ног.
Мама стояла молча, распахнув глаза, и, казалось, тоже не могла сдвинуться с места. Губы её были упрямо сжаты, а на костяшках пальцев побелела кожа.
И почему-то она была очень зла.
Настолько, что эту внутреннюю мамину злость Светочка ощущала кожей.
Мама сжимала кулаки, глаза её были абсолютно сухими, а губы наконец неслышно зашевелились.
И Светочка вдруг подумала, что мама сейчас произнесёт самое страшное заклинание «ненавижу», и тогда постепенно погибнет весь мир.
Но вдруг начала плакать бабушка.
— Петя, Петя, Петенька, — повторяла она.
Она стала раскачиваться из стороны в сторону, как маятник. Вокруг неё на гостиничном ковре валялись платочки, очки, расчёска, записные книжки и прочие необходимые женские вещи, но бабушка даже не смотрела на них.
Папа снова подбежал к ней, опустился на колени и попытался обнять её, хотя это было сложно сделать одной рукой.
Он прижал бабушку к себе, чтобы прекратить эти её раскачивания, но бабушка не могла остановиться, и вскоре они оба раскачивались.
И от всего этого стало так страшно, что Светочка не выдержала, убежала в одну из комнат, забралась в пустой шкаф и плотно прикрыла за собой двери.
В шкафу было темно и тесно. Светочка прижала колени к груди и попыталась дышать потише, но почему-то собственное дыхание казалось ей ужасно громким.
;
Что было дальше, Светочка плохо помнила и не хотела вспоминать.
Иногда в памяти всплывали отдельные картинки.
Как мама пыталась вытащить её из шкафа, а Светочка кричала, что это они с папой во всём виноваты и что, если бы они не придумали уезжать, ничего бы с дедушкой не случилось.
Как мама пыталась что-то объяснить, но Светочка закрывала уши ладонями и кричала ещё громче.
Как они с мамой стояли в холле гостиницы, а папа с бабушкой возвращались в аэропорт.
Как на следующее утро они ехали с мамой в такси и мама пыталась поговорить со Светкой, но Светка не желала разговаривать и молчала всю дорогу.
И в самолёте тоже.
Как она впервые увидела новый город, а он встретил её дождём.
Как они зашли в новую квартиру, в которой Светке теперь предстояло жить, и квартира показалась неживой и неуютной.
В ней повсюду стояли коробки, подписанные папиным почерком.
Светочка ходила между ними, разглядывая надписи.
«Книги».
«Посуда».
«Зимняя одежда».
А потом вдруг увидела коробку, на которой было написано:
«Светкино барахло».
Она остановилась.
Это была её коробка.
Папа сам её подписал.
И почему-то именно от этих двух слов ей вдруг захотелось плакать так сильно, что она едва успела добежать до комнаты, в которой стояла её новая кровать.
Мама нашла её там.
Светочка лежала лицом к стене и делала вид, что спит.
Женя присела на край кровати. Волосы у неё растрепались, под глазами залегли тёмные тени, но Светочка, лежавшая лицом к стене, этого не видела.
— Светочка, — тихо сказала она.
Девочка не ответила.
Мама немного посидела молча.
Потом осторожно легла рядом, не пытаясь повернуть дочь к себе.
— Я очень люблю тебя, — сказала она.
Светочка молчала.
— И дедушка тебя очень любил.
— Не говори про дедушку, — прошептала Светка.
— Хорошо.
Они долго лежали рядом. Светочка крепко прижимала руки к груди, а мама не пыталась её обнять, только тихонько гладила по спине.
Потом Светочка вдруг повернулась и уткнулась маме в плечо.
— Я не хотела тебе такое говорить, — пробормотала она.
— Я знаю, моя хорошая.
— Я очень сердитая.
— Я тоже.
— На кого?
Мама не сразу ответила.
— На всё, наверное.
Светочка подумала, что это совершенно правильный ответ, потому что она тоже сердилась на всё.
Потом она обняла маму, и Женя прижала её к себе.
И они тихонько плакали вместе в тёмной комнате, на новой кровати, в новой квартире, в которой их ждала новая жизнь, о которой так мечтал Светкин дедушка.
;
Через месяц приехал папа.
Он уже был без гипса, а Светочка к тому времени успела несколько раз сходить в новую школу.
В школе было много разных детей, которые говорили на разных языках и каким-то непостижимым образом умудрялись друг друга понимать.
Светочка пока не очень хорошо понимала, как именно у них это получается, но решила, что непременно разберётся.
Она уже несколько раз гуляла с мамой по новому городу.
Город был большой, незнакомый и совершенно не похожий на Москву.
Светочка пока не могла понять, рад ли он её приезду.
Но собиралась с ним подружиться.
Вечером они позвонили бабушке.
Бабушка сказала, что через несколько месяцев приедет к ним и тогда они снова будут все вместе.
Светочка очень обрадовалась.
Позднее мама и папа попытались объяснить ей всё, что произошло.
Светочка какое-то время слушала их.
А потом перебила.
— Я сама давно знаю, где дедушка.
Родители переглянулись.
— Где же? — осторожно спросил папа.
— Он воспользовался случаем, пока нас всех не было, и смотался в Небытнанге.
Женя и Паша молчали.
Потом папа вздохнул и хотел объяснить Светочке, что это не так, но мама остановила его.
— Ну конечно, — сказала она. — Конечно, он в Небытнанге. Как же мы не поняли?
Светочка посмотрела на родителей с некоторым удивлением.
Ей казалось, что это совершенно очевидно.
Вскоре они собрались спать.
Но не успели мама с папой улечься, как в спальню прибежала Светочка, забралась на кровать между ними и сунула им под нос телефон.
— Я совсем забыла! — воскликнула она. — Я же не проверяла нашу с дедушкой почту! А он говорил, что написал новую сказку! И вот, смотрите, она здесь!
На экране светилось письмо.
Женя посмотрела на него.
Потом на Светочку.
И заплакала.
Она попыталась что-то сказать, но не сразу смогла.
— Тогда, — произнесла она наконец, — давайте немедленно её читать.
Глава двадцать девятая, в которой торжествует правда, Мэг узнаёт своё настоящее имя, а те, кого ждут дома, возвращаются домой
Никогда ещё южный причал Небытнанге не видел такого количества людей. Даже во время самых пышных городских праздников, когда на площади устраивали представления, по улицам разъезжали музыканты, а из фонтанов вместо воды били разноцветные цветы, здесь не собиралось столько народу.
Впрочем, на праздники жители приходили нарядные, причёсанные и благоухающие духами, а сегодня каждый выскочил из дома в том, в чём застало его невероятное известие.
Булочник Хал прибежал в белом переднике, щедро присыпанном мукой. Он как раз собирался отправить в печь очередную партию булочек, когда услышал, что корабли возвращаются, и теперь беспокоился, не обидится ли оставленное без присмотра тесто.
За ним торопился господин Тобиас, который успел переодеться в выходной фрак, но от волнения забыл сменить рабочие ботинки на свои знаменитые лаковые остроносые туфли. Обнаружив это уже возле ратуши, он страшно расстроился, однако возвращаться домой не стал.
Почтенный Бонифаций Кругель прибежал с расстёгнутым жилетом, из-под которого выглядывал круглый живот, а Теодор Длинн, которому длинные ноги позволяли передвигаться значительно быстрее большинства сограждан, обогнал его ещё возле ратуши.
Августа Шпиль держала под мышкой книгу, Фердинанд Плюм то и дело проверял часы, хотя совершенно не представлял, сколько времени требуется пяти кораблям, чтобы преодолеть последние мили, а Эразм Тихон, опираясь на трость, шёл неторопливо, но с таким решительным выражением лица, что никто не осмеливался его обгонять.
Капрал Додо, который первым принёс известие во дворец, теперь безуспешно пытался организовать толпу.
— Граждане! Прошу соблюдать порядок! Не толкайтесь! Господин Кругель, вы наступили мне на ногу! Господин Тобиас, пожалуйста, не размахивайте тростью, здесь и без того тесно!
— Это не трость, а моя метла! — возмутился дворник.
— Тем более! Уберите её, пока вы никого не подмели!
На причале стояли фрейлины принцессы: Полина, Дарина, Зарина, Галина, Элина, Арина, Марина, Ирина и Залина. Девушки успели прибежать раньше многих горожан и теперь, позабыв о придворных приличиях, теснились у самого края набережной, стараясь разглядеть королевский корабль.
Полина плакала, Дарина утешала её, Зарина уверяла, что прекрасно видит на палубе короля, а Галина спорила с ней, потому что на таком расстоянии невозможно было отличить короля от корабельного повара.
Садовник Джой, который обычно относился к любым потрясениям с философским спокойствием человека, привыкшего разговаривать с деревьями, стоял неподалёку, держа в руках только что срезанную розу. Он собирался отнести её во дворец, но теперь решил, что цветок куда больше пригодится королеве Мариле.
Неподалёку от него на невысоком парапете устроился знакомый полосатый кот, который наблюдал за всеобщей суматохой с выражением глубокого неодобрения. Когда кто-то случайно задел его хвост, кот возмущённо зашипел и перебрался повыше, решив, очевидно, что возвращение королевской экспедиции совершенно не оправдывает подобного обращения с уважаемыми животными.
На причал сбежались все, кто мог ходить, бегать или хотя бы передвигаться при помощи соседей, а над морем, в золотистом свете октямбрьского дня, медленно приближались пять кораблей.
Они казались почти игрушечными, но с каждой минутой становились больше, и вскоре уже можно было различить высокие мачты, тёмные борта и развевающиеся флаги.
— Это они! Наши! — кричали люди.
Кто-то смеялся, кто-то плакал, а кто-то молча смотрел на море, боясь поверить в то, чего ждал два долгих года.
Олела и Мэг опустились на причал почти одновременно. Принцесса сделала несколько шагов к воде, остановилась и крепко схватила подругу за руку.
— Мэг, а если их там нет? Вдруг корабли вернулись без мамы и папы?
Мэг посмотрела на приближающуюся экспедицию. Ей самой было страшно, но она понимала, что сейчас Олеле совершенно не нужны ни пустые обещания, ни уверения в том, чего никто пока не знал.
— Тогда мы это выясним, — сказала она. — Но сначала дождёмся кораблей. И, пожалуйста, не отрывай мне руку, она мне ещё пригодится.
Олела разжала пальцы.
— Прости.
— Ничего. Вторую пока не оторвала.
Принцесса слабо улыбнулась, а потом они обе увидели над первым кораблём знакомую крылатую фигурку.
— ТЦХАКЕЛЬ!
Драконица услышала их, взмыла над мачтами, сделала в воздухе такую отчаянную петлю, что у Петра Тимофеевича, наблюдавшего за ней с палубы, похолодело внутри, и понеслась к берегу.
Олела и Мэг бросились навстречу, и через несколько мгновений три подруги уже кружились над причалом, смеялись, плакали и пытались обнять друг друга прямо в воздухе.
Тцхакель радостно рычала, размахивала крыльями и чуть не снесла хвостом флагшток.
— Осторожнее, зверюга! — закричал снизу Додо. — Здесь государственное имущество!
Драконица ответила таким счастливым рёвом, что капрал присел и потерял фуражку.
А Небытнанге, который до сих пор старался вести себя прилично, окончательно потерял всякое самообладание. Фонари вспыхнули среди бела дня, по мостовой побежали разноцветные огоньки, а из ближайшего фонтана вместо воды вылетела целая стая цветочных бабочек.
На первом корабле Пётр Тимофеевич тем временем пытался решить чрезвычайно неприятную задачу.
Корабли вернулись, а люди всё ещё спали.
Он уже успел обойти каюты, проверить короля, королеву и Герту, попытался разбудить нескольких матросов и даже плеснул холодной водой в лицо одному из капитанов. Капитан не проснулся, зато Пётр Тимофеевич промочил себе рукав.
— Сто ежей в компот! — сердито произнёс он, выжимая манжету. — Неужели придётся выгружать всю экспедицию в спящем виде?
Он представил себе, как жители Небытнанге выстраиваются вдоль причала, а моряков одного за другим выносят на руках, и невольно рассмеялся.
Впрочем, смешного в происходящем было немного.
К счастью, вскоре на корабль поднялись Шира, Лилулали и Клён.
Шира, узнав о возвращении экспедиции, не стала дожидаться приглашения: за время всех этих приключений люди, которых она когда-то предпочла бы держать подальше от своих владений, успели стать ей дороги.
Она внимательно осмотрела одного из матросов, коснулась его лба и некоторое время прислушивалась к чему-то, чего остальные не могли услышать.
— Они слишком долго находились в Море Забвения, — сказала она наконец. — Даже после выхода из него людям требуется время, чтобы окончательно освободиться от сна.
— А нельзя ли это время немного поторопить? — поинтересовался Пётр Тимофеевич. — А то я уже собирался организовать на причале спальную палату.
— Можно, — ответила Шира. — Только не мешайте.
Лилулали немедленно принялась объяснять, как лучше восстановить силы пленников, Шира возразила, что прежде необходимо убедиться, насколько глубоко подействовало на них море, а Клён, выслушав обеих, предложил для начала перестать спорить и заняться людьми.
За что получил два одинаково недовольных взгляда.
Однако вскоре все трое принялись за дело, и постепенно матросы начали открывать глаза. Одни пытались встать, другие требовали объяснений, третьи никак не могли понять, почему за иллюминаторами виднеется родной берег.
Пётр Тимофеевич рассказывал им о возвращении, и каждый раз его рассказ становился немного короче.
К тому времени, когда очнулся двадцать седьмой матрос, Пётр уже ограничивался словами:
— Два года проспали, домой приехали, подробности потом.
Но тут из королевской каюты послышался голос Марилы, и Пётр Тимофеевич бросился туда.
Олела никогда впоследствии не могла вспомнить, как оказалась в каюте родителей.
Она помнила только маму, которая сидела на кровати, растерянно оглядываясь, и папу, медленно поднимавшегося с подушки.
А потом всё смешалось.
Марила протянула к дочери руки, Эмиль попытался встать, Олела бросилась к ним обоим, и некоторое время никто из троих не мог произнести ни одного вразумительного слова.
— Девочка моя, — наконец прошептал король, гладя дочь по волосам. — Как же ты выросла!
— А ты постарел! — всхлипнула Олела.
Эмиль рассмеялся.
— Вот спасибо! Два года мечтал услышать от тебя именно это.
— И борода у тебя стала ужасная!
— Прекрасно. Значит, мне срочно требуется придворный цирюльник.
Марила обнимала дочь и плакала, совершенно не заботясь о том, что королевам полагается сохранять достоинство даже в самых чрезвычайных обстоятельствах.
— Мамочка, я так вас ждала! Я столько всего должна вам рассказать!
— Расскажешь, моя хорошая, — отвечала Марила. — Теперь у нас будет время.
Эмиль обнял их обеих и впервые за два года почувствовал себя не королём, не предводителем пропавшей экспедиции и не пленником странного моря, а просто счастливым человеком, к которому вернулись жена и дочь.
Герта проснулась немного позже.
Она открыла глаза, увидела над собой знакомый потолок каюты и удивилась, почему корабль не качается. А затем заметила сидевшего рядом Фило.
— Мама?
Герта приподнялась.
— Фило? Что ты здесь делаешь?
— Встречаю тебя, — улыбнулся сын. — Мы дома.
Она долго смотрела на него, словно не вполне понимая смысл сказанного, потом осторожно коснулась его щеки.
— Ты похудел.
Фило рассмеялся.
— А ты, как всегда, начинаешь с самого важного.
— И выглядишь усталым.
— Мама, я два года ждал тебя. Позволь мне хотя бы сегодня выглядеть как угодно.
Герта улыбнулась, но тут заметила Паскаля, который стоял у двери и с каким-то необыкновенно торжественным видом смотрел на бабушку.
— А ты чего такой серьёзный? — спросила она.
Паскаль переглянулся с отцом, и Фило взял мать за руку.
— Мама, нам нужно рассказать тебе кое-что очень важное.
Герта насторожилась.
— Что случилось? С Джессикой всё хорошо? А девочки?
— Все здоровы, — поспешно ответил Фило. — Дело в папе.
Герта побледнела.
— В каком смысле?
Фило глубоко вдохнул.
— Мы смогли снять заклятие. Папа снова живой.
Герта замерла.
— Не шути так, Фило.
— Я не шучу.
Она медленно покачала головой, и в этот момент дверь каюты открылась.
На пороге стоял Алекс.
Он был немного бледен, ещё не совсем уверенно держался на ногах, но улыбался той самой улыбкой, которую Герта помнила столько столетий.
— Здравствуй, моя хорошая, — сказал он.
Герта закрыла глаза.
Этот голос она слышала во сне, вспоминала в самые трудные минуты и столько раз боялась забыть.
Когда она снова открыла глаза, Алекс уже стоял перед ней. Он опустился на колени и взял её руки в свои.
— Я здесь, Герта.
Она осторожно коснулась его лица, провела пальцами по волосам, по щеке и вдруг заплакала.
— Я столько всего тебе рассказывала, — прошептала она. — А ты ничего не мог ответить.
— Я слышал тебя, — тихо сказал Алекс. — Всё это время.
Герта посмотрела на него, словно не решаясь поверить, а потом обняла так крепко, как только могла.
Фило взял Паскаля за руку и тихонько вывел его из каюты.
Некоторые встречи, дружок, не нуждаются в свидетелях. Особенно если люди ждали их несколько столетий.
В тот вечер Небытнанге не спал.
На улицах горели огни, жители встречали моряков, обнимали, целовали и бесконечно рассказывали друг другу обо всём, что произошло за время разлуки. В домах накрывали столы, распахивали окна, доставали из кладовых лучшие припасы.
Господин Хал раздал почти весь хлеб, который успел испечь за день, а потом объявил, что завтра откроет булочную раньше обычного и непременно испечёт что-нибудь особенное в честь возвращения экспедиции.
Господин Тобиас, который к вечеру всё-таки успел переобуться в свои лаковые остроносые туфли, принялся следить за тем, чтобы празднующие не бросали на мостовую бумажки и не топтали клумбы.
Впрочем, когда мимо него прошёл матрос, которого дома ждали жена и трое детей, дворник сам обнял его и совершенно забыл о порядке.
Во дворце Жанель распоряжалась приготовлениями к праздничному ужину, Уво носился между кухней и столовой, стараясь одновременно руководить слугами и не упустить ни одной новости, а придворные фрейлины, забыв о своих обычных обязанностях, окружили Марилу и Олелу.
Полина рассказывала королеве, как сильно все скучали, Дарина поправляла ей причёску, Зарина и Галина спорили о праздничных платьях, а остальные девушки беспрестанно задавали вопросы, на которые Марила не успевала отвечать.
Мэг наблюдала за ними, улыбаясь.
Ещё совсем недавно она была одной из этих девушек, хотя и тогда ей чаще приходилось спасать принцессу от последствий её собственного характера, чем помогать выбирать платья.
Теперь же всё изменилось, но Олела по-прежнему то и дело оборачивалась к ней, словно проверяя, здесь ли подруга.
А в саду, возле большого фонтана, устроился Хок.
Ворон уже успел рассказать историю спасения экспедиции не меньше двадцати раз, причём с каждым новым рассказом его собственная роль становилась всё значительнее.
В последней версии именно он, Хок, лично обнаружил Море Забвения, вступил с ним в непримиримую борьбу, убедил юго-восточный ветер изменить направление, а затем руководил Тцхакель, пока та прорезала невидимую стену.
— И тогда, — рассказывал он, важно прохаживаясь перед слушателями, — я расправил крылья, посмотрел прямо в глаза морской бездне и сказал: «Не бывать этому!»
— Ты в это время спал, — заметил Паскаль.
Хок остановился.
— Молодой человек, не мешайте историческому повествованию несущественными подробностями.
— Но ведь ты действительно спал!
— Именно поэтому я прекрасно помню всё, что происходило.
Элма и Эмла захохотали. КиКа, сидевшая на подоконнике, презрительно прищурилась, а Дадра, которой совершенно не нравилось, что все смотрят на ворона, принялась лаять.
Хок посмотрел на неё сверху вниз.
— Мадам, я понимаю ваше восхищение, но прошу соблюдать очередь за автографами.
На следующий день во дворец явился Птилидиум.
Старый звездочёт принцессы Лилулали, который до сих пор предпочитал наблюдать за происходящим из привычных мест, наконец решился отправиться в город.
Его настолько заинтересовало возвращение экспедиции, что он немедленно потребовал показать ему корабельные журналы, чтобы проверить свои расчёты.
Лилулали встретила его с некоторым раздражением.
— Птилидиум, ты собираешься изучать звёзды или поздравлять людей с возвращением?
— Одно другому совершенно не мешает, ваше высочество. Напротив, если бы кто-нибудь внимательно изучил мои прежние наблюдения…
— Мы бы всё равно не нашли корабли раньше, — перебила его Шира, которая пришла проведать спасённых моряков.
Птилидиум обиженно засопел.
— Это ещё неизвестно.
— Зато теперь вы сможете составить самую точную карту их возвращения, — заметил Клён.
Звездочёт заметно повеселел.
— Вот это совершенно другое дело!
Шира вскоре вернулась к своим пациентам, а Лилулали осталась в саду. Она смотрела на смеющихся детей, на Клёна, который о чём-то разговаривал с Фило, и впервые за долгое время чувствовала, что мир не обязательно нужно непрерывно спасать, чтобы он продолжал существовать.
Через несколько дней король Эмиль собрал совет.
За большим столом сидели старейшины, королева Марила, Олела, Мэг и Герта. Фило принёс документы, которые удалось собрать после разрушения заклятия Анри, а Августа Шпиль приготовила несколько старых книг из городской библиотеки.
Олела рассказала отцу всё, что им удалось узнать о Жюстин Грогль и Генри Си, об их изгнании и о том, каким образом Анри присвоил себе власть, а затем заставил целый город забыть собственную историю.
Эмиль слушал молча. Иногда он задавал вопросы, просил показать документ или уточнить дату, но ни разу не перебил дочь.
Когда Олела закончила, король долго смотрел на старую фотографию Жюстин.
— Значит, всё это время мы жили с чужой историей, — произнёс он наконец.
— Да, папа.
Эмиль поднял глаза.
— А теперь знаем правду. Что ж, господа, — обратился он к старейшинам, — пришло время рассказать её остальным.
Бонифаций Кругель тревожно заёрзал в кресле.
— Ваше величество, никто не сомневается в необходимости восстановить справедливость, но последствия могут оказаться…
— Неприятными? — подсказала Олела.
— Непредсказуемыми, ваше высочество.
Теодор Длинн, который до сих пор молчал, положил ладонь на свою папку.
— Я всю жизнь преподавал историю Небытнанге, и теперь выясняется, что значительная часть того, чему я учил детей, была ложью. Не по моей воле, разумеется, но от этого мне ничуть не легче. Историк должен служить истории, а не удобству тех, кто её рассказывает.
Августа Шпиль одобрительно кивнула.
— А библиотека должна хранить правду, даже если кому-то неприятно её читать.
Фердинанд Плюм осторожно поправил золотую цепочку часов.
— Тогда, полагаю, нам следует начать подготовку к установке памятника Жюстин. Я уже разговаривал с молодым скульптором Микой Джело, и он предложил несколько весьма любопытных вариантов.
— Сначала вернём ей имя, — заметил Эразм Тихон. — А памятник подождёт.
Король выслушал всех.
— Мы не можем сохранить престол ценой новой лжи, — сказал он. — Но и решить судьбу королевства одним объявлением не можем. Нам предстоит разобраться в законах, правах наследников Жюстин и в том, какой порядок правления нужен самому городу.
Он посмотрел на Олелу.
— Ты была права, дочь. Правду необходимо открыть.
Принцесса улыбнулась.
— Спасибо, папа.
— И ещё одно. Я очень прошу тебя впредь не превращать моих советников в маленьких старичков и не приклеивать их к креслам.
Теодор Длинн немедленно покраснел, Кругель закашлялся, а Мэг отвернулась к окну.
Олела немного подумала.
— Хорошо, папа. Но только если они не будут меня слишком сильно раздражать.
— Олела!
— Ладно, ладно! Совсем не буду.
— Вот и прекрасно, — сказал Эмиль. — По крайней мере, одна государственная проблема сегодня решена.
На следующей неделе ратушная площадь снова заполнилась людьми.
Король Эмиль стоял на ступенях ратуши рядом с Марилой и Олелой. За ними расположились старейшины, а неподалёку находились Герта, Алекс, Фило, Джессика и дети.
Паскаль держал за руки сестёр и очень старался вести себя прилично. Получалось у него не особенно хорошо, потому что Элма всё время пыталась забраться на ступеньку повыше, а Эмла хотела непременно стоять рядом с Тцхакель.
Когда король поднял руку, площадь постепенно затихла.
Эмиль рассказал горожанам о Жюстин Грогль, которая первой услышала живой город, и о Генри Си, о том, что они сделали для Небытнанге, и о преступлении Анри, который изгнал их и заставил жителей забыть собственное прошлое.
Он не стал оправдывать своего предка, но не стал и отрицать того добра, которое Анри сделал для города позднее.
— История не должна превращаться ни в оправдание, ни в месть, — сказал король. — Она должна оставаться правдой. Мы восстановим имена Жюстин Грогль и Генри Си, откроем документы, которые удалось найти, и вместе решим, каким должно быть будущее нашего города.
Он помолчал.
— Никто больше не будет принимать подобные решения за всех нас.
Люди слушали молча. Кто-то плакал, кто-то сердито качал головой, а кто-то смотрел на старые фотографии и пытался соединить два совершенно разных представления об одном и том же прошлом.
Олела посмотрела на отца и улыбнулась.
Потом где-то в толпе раздались аплодисменты, сначала робкие, затем всё громче, и вскоре люди уже хлопали так, что над крышами вспорхнули целые стаи птиц.
Небытнанге тоже не остался в стороне.
Вода в фонтанах поднялась высокими прозрачными столбами, на фасадах домов засияли мозаики, а над ратушной площадью появился удивительный золотистый свет.
Он скользнул по крышам, коснулся окон, пробежал по мостовой и остановился возле старой фотографии Жюстин.
Герта закрыла глаза. Алекс обнял её за плечи.
Никто не стал спрашивать, что означал этот свет.
История с амулетом началась в тот день, когда Тцхакель вдруг увидела на шее Марилы знакомые чешуйки.
Королева сидела в саду возле фонтана, наслаждаясь тихим октямбрьским солнцем. Рядом с ней устроился Эмиль, который читал какие-то бумаги, но время от времени откладывал их, чтобы посмотреть на жену.
После возвращения он делал это так часто, что Марила уже начала посмеиваться над ним.
— Эмиль, дорогой, если ты будешь смотреть на меня каждые пять минут, я совершенно перестану понимать, как выгляжу.
— Я просто проверяю, что ты никуда не исчезла.
— Тогда, может быть, ты наконец уберёшь эти бумаги и выпьешь со мной чаю?
Король немедленно согласился.
Именно в этот момент над садом пролетела Тцхакель. Она собиралась опуститься возле фонтана, но вдруг заметила блеснувшее на груди Марилы украшение.
Драконица замерла в воздухе, потом осторожно спустилась на землю и приблизилась к королеве.
Марила улыбнулась.
— Здравствуй, моя хорошая.
Но Тцхакель даже не посмотрела ей в лицо. Она вытянула шею, осторожно коснулась носом амулета и издала тихий, удивлённый звук.
Эмиль насторожился.
— Что с ней?
Марила опустила глаза на украшение.
— Кажется, ей понравилось моё колье.
Но Тцхакель вдруг прижалась мордой к чешуйкам, закрыла глаза и задрожала.
Пётр Тимофеевич, который как раз проходил через сад, остановился. Он вспомнил странное поведение драконицы на корабле, её настойчивое стремление к Мариле и то, как она чувствовала что-то, чего не могли почувствовать люди.
— Постойте-ка, — произнёс он. — Мне кажется, здесь дело не в красоте украшения.
Вскоре в саду собрались Клён, Лилулали, Олела, Мэг и Паскаль. Ширу тоже позвали, поскольку никто лучше неё не умел разбираться в необычных магических воздействиях.
Клён долго рассматривал амулет, потом осторожно коснулся одной из чешуек.
— Вот оно что, — тихо сказал он.
— Что? — спросила Марила.
Клён посмотрел на неё.
— Я уже видел такой амулет. Когда я оказался в мире драконов, Заза рассказывала мне о чешуйках, которые помогают драконам находить дорогу домой. Теперь понятно, почему Тцхакель так настойчиво стремилась к тебе.
Лилулали наклонилась ближе.
— И почему украшение столько лет поддерживало магию Марилы.
Эмиль нахмурился.
— Что значит поддерживало?
Шира внимательно посмотрела на королеву.
— Марила, ты ведь знаешь, что не обладаешь врождённым магическим даром и что твоё долголетие связано с этим украшением?
— Конечно. Эмиль рассказал мне об этом много лет назад.
— Тогда ты должна понимать, что произойдёт, если снять амулет.
В саду стало тихо.
Марила медленно подняла руку к застёжке, но Эмиль перехватил её пальцы.
— Подожди. Ты понимаешь, что это значит?
Марила не ответила сразу. Она смотрела на знакомые чешуйки, которые столько лет лежали у неё на груди. Когда-то Эмиль подарил ей это украшение, потому что хотел прожить рядом с ней долгую жизнь, а теперь выяснялось, что его подарок нужен маленькой драконице, которая столько времени не могла найти дорогу домой.
— Да, — наконец сказала Марила. — Понимаю.
— Ты начнёшь стареть, — тихо произнёс король.
— Все люди стареют, дорогой.
— Но я…
Он замолчал, и Марила осторожно коснулась его щеки.
— Я знаю.
Эмиль смотрел на неё с такой болью, что Олела отвернулась. Она впервые по-настоящему поняла, какую цену заплатит мама, если отдаст амулет, и как страшно будет папе однажды остаться без неё.
— Но ведь мы не можем оставить себе чужую жизнь только потому, что боимся потерять свою, — тихо сказала Марила.
Она расстегнула колье, сняла его и протянула Тцхакель.
Драконица осторожно взяла чешуйки зубами.
На мгновение все замерли, ожидая, что произойдёт что-нибудь ужасное, но ничего не произошло.
Марила не превратилась в старуху, не побледнела и не упала без чувств. Она просто осталась сидеть возле фонтана, немного растерянная, но всё такая же красивая.
Шира осторожно взяла её за руку.
— Магия больше не поддерживает твоё долголетие. Теперь ты будешь стареть, как обычный человек, но не бойся, Марила, время не станет внезапно требовать с тебя все прожитые годы.
Королева улыбнулась.
— Значит, у меня ещё есть время научиться вязать тёплые носки для внуков.
Олела всхлипнула.
— Мама!
— Что, моя хорошая? Разве ты не собираешься когда-нибудь подарить мне внуков?
— Мама, ну сейчас-то зачем!
Марила рассмеялась, а Эмиль обнял жену и долго не отпускал.
Тцхакель тем временем подняла амулет к небу. Чешуйки вспыхнули мягким золотистым светом, драконица расправила крылья и позвала маму.
Заза прилетела на следующий день.
Сначала над Небытнанге появилась огромная тень. Она закрыла солнце, проскользнула по крышам, накрыла ратушную площадь и заставила жителей задрать головы.
Потом над городом раздался такой рёв, что господин Хал выронил поднос с булочками, а господин Плюм, который как раз выходил из ратуши, поспешно вернулся обратно.
В небе появилась огромная величественная драконица с длинной шеей, могучими крыльями и чешуёй, переливавшейся всеми оттенками тёмного золота. Она медленно опустилась за городом, возле просторного луга, чтобы не разрушить дома одним движением хвоста.
Тцхакель уже летела навстречу. Она неслась так быстро, что едва не перевернулась в воздухе, а потом с размаху врезалась в огромную драконью грудь.
Заза обняла дочь крыльями, и некоторое время никто из присутствующих не слышал ничего, кроме тихого, глубокого драконьего урчания.
Даже Хок молчал, что само по себе было событием совершенно невероятным.
Потом Заза осторожно отстранила малышку и принялась внимательно её осматривать. Она заглянула ей в глаза, проверила крылья, хвост, лапы, зубы и даже заглянула под язык.
Тцхакель терпеливо переносила осмотр, но когда мама попыталась проверить её когти, обиженно фыркнула.
Заза посмотрела на неё строго.
— И где же ты была всё это время?
Тцхакель ответила длинной чередой рыков, фырканий и совершенно непонятных людям звуков.
Заза слушала сначала внимательно, потом с удивлением, а затем с таким выражением морды, что Пётр Тимофеевич почувствовал себя немного виноватым.
Наконец драконица повернулась к нему.
— Значит, это вас она бросала в море?
Пётр Тимофеевич кашлянул.
— Ну, не то чтобы бросала…
— А ещё пинала?
— Было дело.
— И таскала за одежду?
— Только в исключительных обстоятельствах!
Заза возмущённо фыркнула.
— Совершенно дурно воспитанная людьми зверушка!
Паскаль не выдержал и захохотал.
— Но ведь она спасла Петра Тиму! — вступился он за подругу.
— Это не повод бросаться пожилыми людьми, — строго ответила Заза. — Они довольно хрупкие.
Пётр Тимофеевич посмотрел на неё с благодарностью.
— Вот именно! Наконец-то хоть кто-то это понимает!
— Впрочем, — продолжила драконица, внимательно оглядывая собравшихся, — я вижу, что вы все очень привязались к моей дочери.
Олела шагнула вперёд.
— Мы её любим.
— И она нас любит, — добавила Мэг.
Заза посмотрела на Тцхакель. Та довольно заурчала.
— Что ж, — сказала драконица. — Значит, не всему плохому ты у них научилась.
Вскоре пришло время прощаться.
Тцхакель должна была отправиться домой, чтобы научиться всему, что полагается знать настоящему дракону.
Она обняла Паскаля, позволила Элме и Эмле погладить себя по шее, осторожно коснулась носом руки Олелы и долго стояла рядом с Петром Тимофеевичем.
А потом вдруг повернулась к Мариле.
Королева стояла немного в стороне, рядом с Эмилем.
Тцхакель подошла к ней, опустила голову и осторожно положила амулет ей на ладони.
Марила растерялась.
— Но, милая…
Драконица настойчиво подтолкнула украшение носом.
Заза наблюдала за ней, потом вдруг улыбнулась своей огромной драконьей улыбкой.
— Она хочет вернуться сюда ещё раз и оставить вам маяк, по которому всегда сможет найти Небытнанге.
Марила посмотрела на чешуйки.
— А как же ты найдёшь дорогу домой?
— Домой я её отведу, — ответила Заза. — А новый амулет мы сделаем сами. Заодно я научу её пользоваться драконьей магией как следует, а не бросаться почтенными дедушками в море.
Пётр Тимофеевич поклонился.
— От лица всех почтенных дедушек выражаю вам глубочайшую признательность.
Марила прижала амулет к груди и не сразу смогла заговорить. Потом опустилась перед Тцхакель на колени и обняла её за шею.
— Спасибо, моя хорошая.
Эмиль осторожно помог жене снова надеть колье, и когда чешуйки легли на её грудь, Шира улыбнулась.
Магия вернулась, но теперь украшение означало для Марилы не только долгую жизнь рядом с мужем. Оно стало обещанием новой встречи.
Тцхакель расправила крылья.
Заза поднялась в небо первой, а малышка облетела друзей, издала прощальный рёв и устремилась следом.
Жители Небытнанге ещё долго стояли на лугу, провожая взглядом двух дракониц, пока те не превратились в маленькие золотистые точки над морем.
— Левиакорсова ласта! — выдохнул Паскаль. — Вот это было красиво!
Хок, сидевший у него на плече, важно кивнул.
— Неплохо. Хотя мой полёт выглядел бы значительно изящнее.
— Ты не умеешь летать так высоко!
— Молодой человек, я просто не желаю смущать драконов своим превосходством.
Однажды утром Мэг проснулась от странного ощущения.
Ей показалось, будто кто-то осторожно прикоснулся к её запястью.
Она открыла глаза.
Комната была залита мягким октямбрьским светом, за окном шумели деревья, а где-то далеко слышались голоса дворцовых слуг.
Мэг потянулась и вдруг заметила на внутренней стороне запястья несколько тёмных букв.
Она приподнялась на локте и посмотрела внимательнее.
На коже проступала тонкая, совершенно чёткая надпись: Mag
Мэг провела по ней пальцем, потом попробовала потереть кожу и осторожно коснулась букв магией, но надпись не исчезла.
Тогда девушка вскочила с кровати, накинула халат и бросилась к Олеле.
Принцесса ещё спала, но Мэг была так взволнована, что совершенно забыла о времени.
— Олела! Просыпайся!
— Папашкины подтяжки, — пробормотала принцесса, не открывая глаз. — Кто там опять умер?
— Никто не умер! Посмотри!
Олела приоткрыла один глаз, потом другой, а Мэг сунула ей под нос запястье.
Принцесса несколько секунд смотрела на надпись, после чего окончательно проснулась.
— Что это?!
— Вот именно!
Они немедленно отправились к Лилулали.
Та выслушала их рассказ, внимательно осмотрела татуировку и вдруг побледнела.
— Где ты это взяла?
— Она сама появилась!
Лилулали медленно опустилась в кресло.
— Разгремучий гром…
Олела насторожилась.
— Ты знаешь, что это означает?
Волшебница долго молчала, потом подняла глаза на Мэг.
— Очень давно, когда я ещё могла путешествовать между мирами, мне встретился один человек. Он был необыкновенно сильным магом, пожалуй, одним из самых могущественных, каких мне доводилось видеть.
— И что? — спросила Мэг.
Лилулали посмотрела ей прямо в глаза.
— У него были фиолетовые глаза. Совершенно такие же, как у тебя.
Мэг замерла.
— Ты никогда мне этого не рассказывала.
— Я не была уверена, что воспоминание имеет какое-нибудь отношение к тебе. Но теперь…
Она осторожно коснулась татуировки.
— У него на запястье была точно такая же надпись. Я спросила, что она означает, и он ответил, что подобный знак есть у каждого мага в его мире.
— Значит, это слово обозначает мага? — тихо спросила Мэг.
Лилулали кивнула.
Олела посмотрела на подругу.
— Но ведь тебя зовут Мэг!
Мэг медленно опустилась на стул.
Она смотрела на собственное запястье и пыталась понять, что всё это значит.
Её нашли совсем маленькой. При ней была записка. Все называли её Мэг, и она выросла с этим именем, привыкла к нему, любила его и никогда не сомневалась, что оно принадлежит ей.
А теперь выходило, что, возможно, это вовсе не имя.
— Мне нужно увидеть ту бумагу, — сказала она.
Герта хранила записку много лет.
Она лежала в небольшой шкатулке среди старых писем, фотографий и других вещей, которые хозяйка дома считала слишком важными, чтобы выбросить, и слишком личными, чтобы показывать посторонним.
Когда Мэг рассказала ей о татуировке, Герта внимательно выслушала девушку, достала шкатулку и положила перед ней пожелтевший листок.
Мэг осторожно взяла его.
Бумага была тонкой, немного потёртой на сгибах. На ней по-прежнему виднелась знакомая надпись.
Но теперь, когда Мэг коснулась записки рукой с татуировкой, по бумаге пробежал едва заметный свет.
Буквы дрогнули, медленно изменились, и под прежней надписью проступило ещё одно слово.
Селена.
Мэг долго смотрела на него.
Потом тихо произнесла:
— Селена…
Олела, стоявшая рядом, осторожно обняла подругу за плечи.
— Значит, вот как тебя зовут.
Мэг не ответила. Она смотрела на бумагу, словно надеялась, что сейчас появятся ещё какие-нибудь слова. Имя матери, имя отца, название города или хотя бы одно объяснение.
Но ничего больше не происходило.
Листок оставался обыкновенным старым листком, и только одно новое слово лежало на нём, словно маленький подарок из давно забытого прошлого.
— Селена, — повторила Мэг.
Она улыбнулась и вдруг заплакала.
Олела крепко обняла её.
— Ну что ты, глупенькая!
— Я не знаю, почему плачу.
— Тогда плачь просто так. Сегодня можно.
Мэг засмеялась сквозь слёзы.
— Значит, Мэг вовсе не моё имя?
— Почему же? — возразила Олела. — Ты ведь была Мэг всю жизнь и останешься ею.
— Но теперь я знаю, что меня зовут Селена.
— Вот и прекрасно. У тебя теперь целых два имени, а у меня по-прежнему только одно. Несправедливость какая-то!
Мэг рассмеялась.
В дверях появился Паскаль. Он немедленно потребовал объяснить, почему все плачут, смеются и никого не зовут на помощь.
Узнав о новом имени, мальчик задумался.
— А можно я буду называть тебя Мэгселена?
— Нет! — одновременно ответили девушки.
— Почему?!
— Потому что это ужасно, — объяснила Олела.
— А мне нравится.
— Вот поэтому и нельзя.
Паскаль обиженно надулся, но ненадолго, потому что вскоре ему пришла в голову другая идея.
— А если Селенамэг?
На этот раз подушку в него бросила сама Герта.
Клён сидел в саду возле старого дерева.
Он уже несколько дней почти не появлялся среди друзей, хотя никто не запрещал ему приходить. Просто после того, как правда о Кустурике раскрылась, прежняя лёгкость исчезла.
Лилулали всё ещё сердилась, Шира разговаривала с ним осторожно, Олела при встрече становилась чрезвычайно вежливой, что было значительно хуже любых упрёков.
А Паскаль избегал его.
Клён понимал почему и впервые за очень долгое время не пытался ничего исправить при помощи магии.
Он сидел на скамейке, смотрел на падающие листья и думал о том, что иногда можно изменить судьбу целого города, но совершенно невозможно заставить одного маленького мальчика снова тебе доверять.
— Клён?
Он поднял голову.
Перед ним стоял Паскаль.
Мальчик держал руки за спиной и выглядел необыкновенно серьёзным.
— Здравствуй, Паскаль.
— Здравствуй.
Некоторое время они молчали, потом Паскаль подошёл ближе.
— Я всё ещё на тебя сержусь.
— Знаю.
— И ты очень плохо поступил.
— Знаю.
Мальчик нахмурился.
— А ещё я очень скучаю по Кустурику.
Клён поднял глаза.
— Правда?
— Очень. Он был такой славный и смешной, всё время говорил всякие глупости. А ещё у него было три очков, хотя я до сих пор не понимаю, зачем человеку столько очков.
Клён улыбнулся.
— Вообще-то у него были причины.
— Какие?
— Он постоянно терял первые две пары.
Паскаль невольно рассмеялся, потом снова стал серьёзным.
— Ты ведь можешь его вернуть?
Клён некоторое время смотрел на мальчика, а затем медленно поднялся.
Его фигура стала уменьшаться, спина согнулась, волосы поседели, нос сделался немного длиннее, а на лице появились знакомые очки.
Одни, вторые и третьи.
Перед Паскалем стоял Кустурик.
Тот самый смешной, немного нелепый старичок, которого он так любил.
— Ну вот, пониматетельно ли тебе, юный господин, что Кустурик никуда не пропадательствовал? — спросил он знакомым голосом.
Паскаль замер, а потом бросился к нему.
— КУСТУРИК!
Старичок едва удержался на ногах.
— Осторожненько, молодой человек! У меня ведь возраст весьма почтеннейший!
Паскаль смеялся и плакал одновременно.
— Я так по тебе скучал!
Кустурик обнял его и вдруг почувствовал, как что-то тяжёлое, лежавшее на сердце много лет, стало немного легче.
— Я тоже скучательствовал, мой дорогой, — тихо сказал он.
Они долго сидели вместе. Паскаль рассказывал о своих приключениях, Кустурик путался в словах, поправлял очки и время от времени изображал такую невероятную рассеянность, что мальчик хохотал до слёз.
А потом Паскаль вдруг сказал:
— Я тебя ещё не совсем простил.
Кустурик кивнул.
— Пониматетельно.
— Но, наверное, когда-нибудь прощу.
— Буду ожидательствовать.
Паскаль обнял его ещё раз, а Клён подумал, что, возможно, Кустурик сможет растопить не только сердце Паскаля.
Ведь за несколько столетий он и сам успел полюбить этого нелепого старичка, и возвращаться к нему оказалось удивительно легко.
Пётр Тимофеевич собирался домой.
Он долго откладывал этот день, хотя прекрасно понимал, что пора.
В Небытнанге у него появились друзья. Настоящие. Такие, с которыми можно было пройти через Море Забвения, разговаривать с ветром, спасать драконов и спорить о том, сколько чашек кофе необходимо человеку, чтобы не уснуть на протяжении нескольких суток.
Но где-то далеко, в другом мире, его ждали Людмила, Женя, Паша и Светочка, и он очень по ним соскучился.
Прощание получилось шумным.
Олела обняла его так крепко, что Пётр Тимофеевич едва не задохнулся. Мэг, которую он теперь иногда называл Селеной, долго держала его за руку.
Паскаль пообещал непременно придумать способ однажды навестить друга. Элма и Эмла принесли ему маленькие подарки, которые никак не могли поделить между собой, а Джессика сунула в карман свёрток с пирожками.
Фило пожал ему руку, Герта обняла, Алекс поблагодарил за всё, что Пётр сделал для их семьи, а Шира пожелала доброго пути.
Лилулали долго смотрела на него, а потом неожиданно сказала:
— Ты оказался гораздо интереснее, чем я думала при нашей первой встрече.
— Благодарю, ваше высочество, — поклонился Пётр Тимофеевич. — Это, пожалуй, самый необычный комплимент, который я получал за последние пятьдесят шесть лет.
Хок немедленно потребовал слова.
— От имени всех птиц Небытнанге, — начал он, важно расправляя крылья, — я хочу выразить глубокое сожаление по поводу вашего отъезда. Вы были достойным собеседником, хотя совершенно не умели ценить мои литературные таланты.
— Дорогой Хок, — рассмеялся Пётр Тимофеевич, — я буду скучать по твоим литературным талантам больше всего.
— Разумеется, — кивнул ворон. — Именно этого я и ожидал.
Наконец Пётр Тимофеевич вышел на площадь, остановился посреди мостовой, набрал побольше воздуха и трижды, во весь голос, закричал:
— БРАМБРУМШЛЯЦКХЕН!
Первый крик заставил задрожать стёкла, второй вспугнул птиц с крыш, а после третьего где-то под мостовой раздался такой разгремучий гром, что господин Кругель, проходивший неподалёку, немедленно присел.
Из-за угла выскочил маленький рьвих.
— Кто тут меня вызывательствует?! — возмущённо закричал он. — Кто нарушательствует общественное спокойствие?!
Пётр Тимофеевич улыбнулся.
— Здравствуй, мой дорогой Брум.
Рьвих остановился, посмотрел на него и вдруг расплылся в широченной улыбке.
— Пётр Тима! Вот это встречательность! Ты, значит, домой собирательствуешь?
— Собираюсь, дружок.
— Ну так я ведь обещательствовал!
Брум принялся рыться в своих бесчисленных карманах.
Он доставал ключи большие и маленькие, медные и серебряные, деревянные и стеклянные, с драгоценными камнями, с резными ручками и совершенно без ручек.
Наконец он извлёк небольшой ключ необыкновенной красоты.
— Вот он! Самый подходительнейший!
Пётр Тимофеевич осторожно взял ключ.
— И где же дверь?
Брум хитро прищурился.
— Дверь найдётся, если ключ имеется. Главное, чтобы тебе было пониматетельно, куда возвращательствуешь.
Пётр Тимофеевич посмотрел на друзей, потом на город, на башни, крыши, фонтаны, на живые дома, которые, казалось, тоже вышли проводить его.
— Понимательно, — тихо сказал он.
Брум вдруг стал серьёзным.
— Тебе же пониматетельно, что ты вскоре должен будешь вернуться?
Пётр Тимофеевич улыбнулся.
— Да, мой дорогой, понимательно.
Брум достал из кармана небольшие часы, которые с виду ничем не отличались от самых обыкновенных карманных часов, разве что стрелки на них двигались в разные стороны.
— Времявозвращательные, — сообщил он, протягивая часы Петру Тимофеевичу. — Чтобы вернулся ты не просто куда надо, но и когда надо. В тот самый день, из которого исчезательствовал.
Пётр Тимофеевич осторожно взял часы.
— А ты уверен, что они работают?
Брум возмущённо фыркнул.
— Обижательствуешь! Я, между прочим, ещё ни разу не опоздательствовал туда, куда возвращательствовал!
Пётр Тимофеевич не стал уточнять, сколько раз Брум вообще пользовался этими часами.
Он ещё раз обнял друзей, пожал руки, помахал Хоку и наконец повернул ключ в замке двери, которая появилась перед ним прямо посреди площади.
Дверь открылась.
За ней виднелась московская улица. Обыкновенная, осенняя, с мокрым асфальтом, жёлтыми листьями и знакомыми домами.
Пётр Тимофеевич оглянулся.
— До встречи, друзья!
— ДО ВСТРЕЧИ! — закричали ему в ответ.
И он шагнул через порог.
В Москве шёл дождь.
Мелкий, холодный, совершенно обыкновенный осенний дождь.
Пётр Тимофеевич стоял на тротуаре возле дома, в котором прожил много лет, и смотрел на знакомые окна.
Всё было как прежде.
Машины проезжали по мокрой улице, прохожие спешили по своим делам, возле магазина кто-то ругался из-за неправильно припаркованного автомобиля.
И никто не подозревал, что только что посреди самого обыкновенного московского двора появился человек, вернувшийся из совершенно необыкновенного мира.
Пётр Тимофеевич глубоко вдохнул.
Пахло дождём, мокрыми листьями и городом.
Его городом.
Он поднялся по лестнице, достал ключи от квартиры и открыл дверь.
Из кухни доносился знакомый голос Людмилы.
— Петя, это ты?
— Я, Людочка!
Она вышла в прихожую в домашнем платье, с полотенцем в руках, немного растрёпанная и совершенно прекрасная.
Пётр Тимофеевич посмотрел на неё и вдруг бросился обнимать.
Он подхватил жену на руки, закружил по прихожей, расцеловал в обе щёки, в лоб, в нос и снова в щёки.
Людмила захохотала.
— Петенька! Да что с тобой такое?!
Он поставил её на пол, но тут же снова обнял.
— Людочка моя!
— Петя, ты так сильно успел по мне соскучиться, пока ходил за хлебом?
Он замер, посмотрел на неё, потом на пустые руки и вдруг расхохотался.
Людмила удивлённо подняла брови.
— И кстати, где хлеб?
— Забыл, — признался Пётр Тимофеевич.
— Вот ведь растяпа! — покачала головой Людмила. — И что мне теперь с тобой делать?
— Любить, — немедленно ответил он.
— Ну, это я и так делаю. А хлеб кто покупать будет?
Пётр Тимофеевич снова обнял её и долго не отпускал.
Вечером пришли Женя, Паша и Светочка.
Пётр Тимофеевич встретил их у двери.
Он очень старался вести себя спокойно: не бросаться обнимать каждого по десять раз, не целовать Светочку бесконечно, не хватать Женю за руки и не хлопать Пашу по плечам так, словно они не виделись несколько лет.
Получалось у него не особенно хорошо.
— Дедушка, — наконец сказала Светочка, — ты чего сегодня такой обнимательный?
— Соскучился, — ответил он.
— Так мы же недавно виделись!
— Вот и представь, как сильно я успел соскучиться.
Светочка посмотрела на него с подозрением, потом обняла за шею.
— Ну ладно. Я тоже соскучилась.
Пётр Тимофеевич закрыл глаза и подумал, что ради этого мгновения стоило пройти через все моря, все миры и все невероятные приключения, которые выпали на его долю.
Вечер прошёл удивительно спокойно.
Людмила рассказывала о домашних делах, Женя делилась новостями, Паша что-то обсуждал с Петром Тимофеевичем, а Светочка болтала без умолку, перескакивая с одной темы на другую, и дедушка слушал её с таким вниманием, словно она рассказывала ему самые важные тайны мироздания.
А может быть, так оно и было.
Когда гости ушли, Людмила отправилась спать, а Пётр Тимофеевич ещё некоторое время сидел в гостиной.
Потом тихонько поднялся, прошёл на кухню и открыл ноутбук.
На экране появился знакомый файл.
«Сказки о Небытнанге».
Пётр Тимофеевич долго смотрел на название, потом положил пальцы на клавиатуру и начал писать.
Он писал о живом городе, о маленьком мальчике с вишнёвыми глазами, о принцессе, которая умела летать и совершенно не умела держать себя в руках, о девушке с фиолетовыми глазами, которая однажды узнала, что её зовут Селена.
О старом вороне, который любил преувеличивать собственные заслуги, о драконице, спасшей целую экспедицию, о волшебниках, ошибках, прощении, дружбе и любви.
О людях, которые находили друг друга даже после нескольких столетий разлуки.
И о городе, в котором каждый мог оказаться нужным.
Потом вдруг остановился, нахмурился и вспомнил о своей старой трубке.
Он ведь так и не нашёл её после возвращения.
Пётр Тимофеевич поднялся, прошёл в прихожую и принялся рыться в карманах куртки, в которой вернулся из Небытнанге.
Сначала нашёл маленький засохший цветок, потом какой-то необыкновенно красивый камешек, а затем пальцы нащупали нечто холодное и твёрдое.
Пётр Тимофеевич вытащил руку.
На ладони лежал ключ.
Тот самый, который Брум дал ему перед возвращением домой.
Пётр Тимофеевич долго смотрел на него.
Ведь ключ должен был вернуться к своему хранителю, но почему-то остался у него.
Он осторожно положил ключ на стол и вдруг заметил, что в кармане лежит ещё что-то.
Небольшой сложенный листок бумаги.
Пётр Тимофеевич развернул его.
На листке разными почерками, крупными и мелкими буквами, ровными строчками и совершенно кривыми каракулями было много раз написано одно и то же:
Встретимся в Небытнанге.
Встретимся в Небытнанге.
Встретимся в Небытнанге.
Пётр Тимофеевич улыбнулся, потом тихонько рассмеялся, сложил записку и положил её рядом с ключом.
После этого он вернулся к ноутбуку.
За окном шумел осенний дождь.
Москва спала, а где-то далеко, за множеством миров, среди морей, гор и звёзд, жил удивительный город, который однажды назвал себя Небытнанге.
И теперь Пётр Тимофеевич совершенно точно знал, что это была не последняя их встреча.
Эпилог
Хок замолчал, выпустил идеально ровный кружочек дыма и мечтательно засмотрелся в окно, покачивая одним крылом, как будто в голове его играла только ему слышная музыка и он дирижировал этим невидимым оркестром.
— Кхм, — раздалось негромкое покашливание.
Хок повернул голову и посмотрел на Лиру, королевского секретаря, которая, в свою очередь, с нетерпением смотрела на него.
— И что же было дальше, господин Хок? — спросила она и постучала пальчиком с розовым маникюром по клавишам печатной машинки. — Я готова записывать дальше.
— А дальше? — сказал Хок. — Дальше была жизнь, были приключения Элмы и Эмлы, которые выросли и стали самыми знаменитыми путешественницами в другие миры, было великое воссоединение народов Благомиров и Чаролесов, которые теперь снова стали называться Благомиры и жили они теперь где хотели: кто-то на Скользкой скале, кто-то в пространстве между домами, а кто-то и в маленьких домах, которые архитекторы Небытнанге построили им прямо на улицах города, были поиски родного мира Мэг, которую мы все теперь знаем как Селену и уже никто не помнит её прежнего имени, была передача королевской короны, ордена и мантии от Эмиля Паскалю, когда он подрос до того момента, когда был готов принять эти вещи и всю ответственность за город, а перед этим он вдоволь набегался по мирам с сёстрами, была свадьба Олелы и рождение её чудесных близнецов, были сотни праздников у Ширы, когда вся Скользкая скала тряслась от диких танцев на плато Отдохновения, были головные боли у всего города, когда Тцхакель решила научиться петь оперу, и ещё много-много других историй.
— Но мы же их запишем? — разочарованно спросила Лира.
— Всегдапременно! — ответил ворон и, разбежавшись, вскочил на подоконник в кабинете королевского дворца, вылетел в открытое окно и, покружившись немного, приземлился на плечо высокого седого мужчины с аккуратной бородой, который шёл, опираясь на трость, по направлению к ратушной площади города.
Чуть позже к ним подбежали две красивые женщины, одна с медовой косой, другая с каштановыми длинными волосами, собранными в высокий хвост, и, взяв мужчину за руки по обе стороны, зашагали вместе с ним.
А чуть позже к ним присоединился молодой кудрявый мужчина в короне, которая вечно норовила сползти то на одно, то на другое ухо, и в конце концов он со смехом снял её и засунул в свой рюкзак.
А ещё чуть позже на него налетела небольшая драконица, подхватила его и пронесла несколько метров невысоко над брусчаткой, а потом аккуратно поставила, так что он пробежал ещё несколько шагов.
— Тцхакель, не шали! — закричал ей мужчина с бородой. — Иначе ты помнёшь нашего юного короля.
И немного спустя мужчина остановился и показал вперёд, на стоящую за резной оградой рядом с тумбой капрала Додо девочку со светло-русыми волосами и такой светлой улыбкой, что весь Небытнанге немедленно улыбнулся ей в ответ.
Свидетельство о публикации №226112201803