8 скуренных сигар
27 сентября 1748 года. Время было около 4 часов дня. Погода в городе зачастую была неоднозначной, сначала мог лить сильный дождь, а затем, спустя пару часов, светить солнце и греть землю, а затем дуть сильный ветер, но зачастую в городе, как и сегодня, была пасмурная погода с просветами. Жизнь в городе Андрийск шла своим чередом: кто-то шел на дневную прогулку в парк, прижавшись к своей возлюбленной, кто-то спешил на важную субботнюю встречу, иные же люди сидели дома, кто-то варил суп на всю свою семью, кто-то, лёжа на диване, слушал мелодии из играющего радио. Дети резвились во дворах слегка обветшалых домов, крича и смеясь, пока мать одного из сорванцов не крикнет строгим голосом и не остановит детей, пытавшихся перебить друг друга друг друга палками. А некоторые, менеё везучие, трудились на главном сталелитейном комбинате им. Орловского, заводе химических реагентов или на иных предприятиях этого города. Город этот был и небольшим, и немаленьким: население составляло около 80 тысяч человек. В городе были парки, скверы, приятные проспекты, но и проблем хватало. Были и свои изъяны, будь то сломанные лавочки, разбитые фонари или обваленные деревья прямо на дороге. Но чем дальше заходишь вглубь города, тем больше менялась картина, во дворах, где играют дети, прямо напротив окон расположились зловонные мусорки, которые явно не чистили несколько дней, а может, даже недель, обветшалые здания, с которых уже большими слоями откололась известь, разбитые окна и снятые двери подъездов и многое другое. Конечно, Андрийск не сравнился бы со столичными городами Республики Вернанд, но даже там ситуация была аналогичной, пусть и в меньшей степени. И вот в такой неплохой день по улице шёл в направлении кафе «Брюле» наш молодой человек, 21-летний Пётр Викторович Иголкин. Рост Пётра составлял около 185 сантиметров. Он был весьма высоким по сравнению с остальными, милым и приятным парнем, худоватым, но здоровым. Время от времени он сутулился. Это вызывало у него безумную злость на собственное тело, но, как бы он ни старался, исправить осанку всё никак не получалось. Его коричневые волосы приятно сочетались с длинным, слегка коричневатым пальто, в котором он шёл по улице. Паренёк был молод, учился в местном университете Общих Гуманитарных Наук, он с детства мечтал стать педагогом, и вот настало время, когда он уже третий год учился на преподавателя биологии, несмотря на то, что он совершенно не ладил ни с растениями, ни с животными, его всё время интересовало всё, что связано с телом человека, а особенно с его мозгом. Ещё с раннего детства отец тратил последние деньги, дабы порадовать сына новыми книгами об анатомии, энциклопедиями и другими справочными материалами. Петя до сих пор не может забыть радость, которую испытал в тот день рождения, когда отец принес ему в подарок большой анатомический справочник, который на тот момент стоил достаточно большую сумму денег, а сейчас может стоить уже целое состояние. На его лице было заметно какое-то странное, полускрытое недовольство. Лёгкий ветер аккуратно взъерошивал его мягкие волосы, листья, опадавшие в наступающем октябре, сыпались прямо перед его чистым личиком. Пройдя ещё около половины улицы, он уже оказался у крыльца забегаловки. Зайдя внутрь и вежливо поздоровавшись с кассиром, он осмотрел небольшое помещение. На стенах висели различные натюрморты с цветами, пейзажи холмов и гор, сама забегаловка выглядела довольно серой, где-то в углу виднелось пятно от протечки у жильцов, живших над кафе, небольшое количество аккуратных коричневых столиков и стульев, подоконники были пыльными и на них стояли уже засохшие кустики непонятных растений, Затем он увидел за столом немного полного мужчину в чёрно-сером костюме. Тот сидел за небольшим столиком, заставленным разнообразной посудой с едой. Мужчина читал газету, практически не притрагиваясь к еде. Рядом с ним стояли лишь надкусанный брецель и кружка чёрного кофе, из которой уже немного отпили. Мужчина лет пятидесяти восьми краем глаза заметил Пётра и слегка улыбнулся. Пётр, увидев мужчину, двинулся к столику. Отодвинув стул, он сел напротив него.
— Добрый день, Николай Григорьевич! Как у вас дела?.. Вы позвали меня, чтобы читать новости, а я бы смотрел на вас, как на памятник?
Мужчина опустил газету, сложил её в несколько раз и отложил в сторону. Мужчина был уже в возрасте. На затылке мужчины виднелась небольшая лисина, лицо было уже весьма немолодым и усталым. Он сидел и с некоторой улыбкой смотрел на Пётра и на стол. Перед Пётром на столе стояли странный салат, состоящий в основном из зелени и томатов, на другой тарелке куриные ножки, а также крапивный суп, и слегка подсохший десерт - тирамису, а также кружка слегка остывшего кофе с молоком и сахаром. Перед Николаем Григорьевичем стояли уже упомянутые кофе и брецель, а рядом с ними - тарелка с таким же супом и пара кусков хлеба.
— Ну, привет, Петька! — сказал Николай и посмотрел на наручные часы. — Время уже 16:27. Как-то ты запоздал аж на семь минут. На тебя это не похоже, — сказал он, посмеявшись.
— Да я так, решил прогуляться чуток, — прищурившись и с явным недовольством ответил Петя. — Ну, как я вижу, блюд здесь весьма достаточно.
— Ну как же, всё на месте: сейчас — блюди, потом будут — ****и, — посмеялся он. — Есть и блюди, и ****и, всё как надо.
— Мгм, блюди и ****и. Да вот скажите мне, Николай Григорьевич: пока тут есть блюди и ****и, где-то люди мрут? М?
— Ты о чём это?
— А о том, что люди дохнут от голода, пока тут блюди и ****и стоят на одном уровне по значимости!
— Чем ты опять недоволен? Мне пошутить нельзя?
— Шутки шутками, только вот пока тут говорят о ****ях, люди умирают!
— Да что ты опять прицепился: ****и да ****и! И что с того? Пожить мне нельзя?
— Так вот, дело в том, дядя Николай, что без ****ей прожить можно, а вот без еды нельзя. И наши люди подыхают, как крысы!
— Так, помолчи, — строго ответил Николай. — Дохли — да пусть и дохнут. Главное, чтобы мы не сдохли, а то наговоришь чего лишнего. Не наша вина, что кому-то захотелось войны. Главное, что она закончилась.
— Ага, а теперь всё погрязло в разрухе, голоде и антисанитарии, а государство ничего не делает!
— Ты это, самое, давай, не надо. Мы всё-таки не в том месте, где можно о таком трындеть. Да и весь этот голод, ужас и мрак — на западе, далеко от нас.
— А где можно, Николай Григорьевич? Где? Я даже в своей кварти...
— Да замолчи ты! — уже уставшим от нудного разговора голосом сказал Николай.
Время было нелёгкое. Республика только недавно завершила конфликт на западной границе с Галонией. Государство вторглось на эти земли, чтобы забрать территории, которые когда-то давно входили в его исторические границы. Но дело было скореё не в том, что это была их земля, а в ресурсах, которые там находились. Конфликт закончился, но последствия были колоссальными.
Пётр молча начал есть суп, но минуту спустя, с едой во рту, сказал:
— Вот лучше бы занялись восстановлением разрушенного, а не тем, чтобы в страхе наращивать военные силы.
— Вот всё: «бе» да «бе»... У тебя вот квартира от отца осталась? Осталась! Телевизор, радио есть? Есть! Наследство? Есть! Учишься? Да! Ну вот чем ты недоволен? Чем, вот скажи?
— Всем! Тем, что живём в вечном страхе: вдруг на нас бомбу скинут и всё помрём в страшных муках. Хотя и живём не лучше... Уж лучше сдохнуть...
— Э, не говори так! Отец ради тебя всю свою жизнь отдавал, чтобы тебе жилось хорошо. Отца нет, теперь я приглядываю за тобой. Не смей так говорить: ты обесцениваешь труды отца, — строго сказал Николай, нахмурив густые брови, и злобно посмотрел на Пётра.
— Хочу я жить в нормальной стране, дядя, в стране, где я не боюсь, что мне однажды ночью прострелят бошку!
— Не прострелят. За тебя я словечко замолвлю. Сам знаешь, что я в партии работаю, спецсекретарём.
— Так что же ты словечко-то не замолвишь и не сделаешь так, чтобы жизнь в стране стала нормальной? А?
— Молодой ты ещё, ничего не понимаешь.
— А ты прямо много понимаешь?
Николай промолчал.
— Скажи хоть, дядя Николка, что там в газете написали?
— Да вот, война всё идёт и идёт.
— Галонийцы и орденовцы? — спросил Петька, уже жуя курицу и заедая её салатом.
— Ага, поди, кажется, весь мир скоро начнёт воевать.
— Конечно, всё страны возьмутся дружно за руки и пойдут бить галонийцев и их союзников.
— Воюют — и пусть воюют, не наше это дело.
— А мы сидим смирненько и смотрим на это.
— Уж лучше сидеть смирно, чем помирать!
— Что ещё пишут?
— Снова новые поправки в законы... Опа, теперь люди с недавно изученной четвёртой группой крови признаны инолюдами и бесами. Вот как! — сказал он и стукнул газетой по столу.
— Что теперь? Ха, два года назад признали, что всё те, у кого ногти треугольной формы, — инолюды. Люди отрезали себе ногти и фаланги пальцев, чтобы их не расстреляли. А теперь что? Кровь спускать? Просто супер.
— По крайней мере, наша власть дала шанс на жизнь таким, как они, если те избавятся от таких ногтей.
— Что за бред! Это ненаучно, и всё то, что говорят об инолюдах, тоже. Где понятие «медицина»? Мы люди, в конце концов!
— Да, люди... И инолюды...
— Тогда геноцид авирийцев и ганновцев был просто потому, что они другой народ. Потом — ногти, теперь — кровь. Что, люди должны себе вены вскрывать, чтобы стать нормальными людьми, или как?
— Я не знаю. Лучше сиди, молчи и радуйся, что у тебя первая положительная, и всё. Смотри телевизор, читай книжки и слушай радио, а потом, когда твои полугодичные каникулы в феврале закончатся, снова пойдёшь на учёбу. Там как раз делом займёшься, и башка не будет забита этим бредом.
— Вы считаете, что забота о людях — это бред? — возмущённо ответил Пётр.
— О людях — это не бред, а вот инолюды — уже что-то.
— С вами ни о чём невозможно разговаривать!
— Тихо, ты уже надоел! Наговори мне тут ещё.
— Как вообще мой отец с вами сдружился, я не пойму?
— Как-то. Значит, было что-то общеё.
— Не думаю.
Пётр приступил к десерту и, попивая кофе, продолжил затянувшийся разговор.
— Петька!
— М?
— Ты за квартиру-то заплатил?
— Да, — буркнул он.
— Хорошо, хорошо, — вздохнул Николай и начал слегка постукивать по столу, глядя куда-то в сторону.
Николай сидел задумчиво, будто бы вспоминал что-то важное, пока Пётр доедал десерт. Николай был сложным человеком, со сложной историей. Ещё двадцать лет назад, после многих лет работы на заводе, он смог продвинуться по партийной линии и вступить в партию, в которой работает и сейчас. Он был заслуженным металлургом, тружеником сталелитейного комбината им. Орлова. Теперь же он спокойно сидит в кабинете областного партийного руководства и перебирает документы. Все дни он проводит на работе, а домой последние три недели не возвращается. Жена сильно обижена на него из-за неверности, частых измен и буйных вечеров, когда он мог напиться и начать вести себя как подстреленный бык, круша всё вокруг себя и, как следствие, разрушая семью. Пока он с женой в ссоре, он живёт в другой квартире на улице Миколоса Браса. Он снимает её до тех пор, пока жена и двое детей не впустят его обратно в дом. Петя ему как третий сын - сын его давнего друга Виктора Сергеёвича Иголкина, с которым они прошли тот нелёгкий путь от комбината до отдела пропаганды. Жена Виктора, Мария, умерла от пневмонии, когда Пётру не было и двух лет. Спустя два десятилетия Виктор тоже умер - от инфаркта. Сердце у него было слабым: тяжело дались ему смерть жены, работа, заполненная бумагами и постоянными криками начальства, а также воспитание сына. Вот Николай и пообещал Виктору перед смертью приглядывать за его сыном, пока тот «не поумнеёт и человеком не станет».
— Ну что? Наелся?
— Да, спасибо, дядя Николай.
— Ну вот и славно. Ну давай, если что, ты знаешь, где меня найти.
— Конечно, знаю.
Пётр встал из-за стола, вытер рот салфеткой, положил её в тарелку и пошел к выходу.
— До свидания, Николай Григорьевич.
— Пока, Петька!
Пётр попрощался с кассиром и вышел из кафе. Затем через минут пять Николай тоже ушёл из заведения, а на столе так и остались стоять остывающий суп Николая, недопитый кофе и недоеденный брецель.
Глава 2
Пётр, выйдя из кафе, устремился в сторону своего дома. В голове он
крутил мысли о сегодняшнем разговоре с Николаем Георгиевичем, о
политике, о том, что его ждёт в будущем, но вместе с этим в голове он
думал о том, что ему нужно было сделать сейчас. И с такой неразберихой в
мыслях, он шёл по улице, глядя на обветшалые здания, с пошарпанными
временем стенами, на дырявые крыши домов, которые забыли починить,
замечал он и людей, уставших, то ли от тяжёлого рабочего дня, то ли от
жизни в принципе. Где-то прошла дама в приятном милом тускло жёлтом
берете и сером пальто, за ней шёл мужчина, держа подмышкой большую
кожаную сумку, набитую чем-то тяжёлым, за ними ещё одна женщина, одетая
в непримечательный образ, а также пару мужчин в шинели, но пройдя чуть
дальше из-за угла вышёл высокий офицер, в Пётре что-то перемкнуло,
какое-то недавнеё спокойствие и хаос в голове превратились в чувство
настороженности. Он шёл мимо, не отводя взгляда высокого работника
государственного аппарата. Взгляд молодого офицера был настороженным,
глаза прищурены. Массивный кожаный китель, высокие чёрные сапоги,
вызывали страх и тревогу. Мужчина казался гораздо выше и шире, чем был
на самом деле, чёрный силуэт будто бы излучал опасность. Но самым
заметным элементом была офицерская фуражка, которая гордо смотрела
вверх, будто бы показывая низость и беспомощность всех тех, кто стоял
рядом со служащим. А самой заметной деталью этого образа была эмблема,
расположенная прямо по центру фуражки. Это был символ "Лива;ре", одной из
главных отличительных черт и символов Республики, расположенный на
гербах, плакатах и униформе. Это было интересное сочетание геометрии и
природы, по центру, в небольшом солнышке был расположен голубоватый
символ "Меркурия", а вокруг самого солнышка некое подобие четырех
крыльев. Эта эмблема была серебристо белой и самой яркой частью
офицерской формы, ни погоны, ни ордена, ничто не могло быть заметнеё
этой эмблемы. И вот этот символ будто бы глядел на Пётра, а Пётр глядел
на него. Офицер строго посмотрел, даже свысока, с некоторым презрением,
на Петю и пошёл дальше по дороге, Пётр отведя же взгляд и пройдя мимо
офицера забыл обо всех мыслях, что были у него до этого. Он все ещё
помнит, как в детстве, когда ему было лет семь, такие же люди, все в той
же форме, забирали соседа по площадке, Игоря Степановича Кравальчука,
мужа Ларисы Павловны Кравальчук, учительницы младших классов, с семьёй
которых и Пётр и его отец были знакомы. Пётр четко помнит, как офицеры
приехали тёплым днём августа, когда он гулял во дворе, он помнит, как
приехала черная машина, из которой вышли трое мужчин, он не помнит
точных деталей, зато хорошо помнит то как они силой забирали Игоря,
толкая и пиная, тот падал и спотыкался, пока его жена сильным, звериным
воплем кричала на офицеров, ругая их грубой бранью. Люди во дворе
смотрели на всё это, как Игорь в одних тапках, скрученного погрузили в
машину и увезен в неизвестном направлении. Все смотрели на то, как
Лариса стояла около подъездной открытой двери, облокотившись на дверной
проем и держась за косяк руками, вопила и ревела, пока все вокруг
глядели на эту картину, будто бы это театральное выступление. Пётр
слышал, как местные бабушки, простые прохожие, жильцы этого и соседних
домов бухтели и тихо разговаривали, обсуждая то что происходит перед
ними. В их словах было недовольство, презрение, а те, кто не
разговаривал, молча стояли в стороне. Лариса не могла успокоиться и,
плача, медленно сползала по стене вниз, пока не села на крыльцо и не
продолжила плакать. Люди стояли и просто смотрели, никто не решился
успокоить бедную даму, которая осталась вдовой. Всем хотелось, чтобы она
успокоилась, но никто не хотел её утешать. Спустя минут 10 Лариса ушла к
себе в квартиру. Именно так это осталось в памяти у Пётра, он все ещё
помнит этот дикий вой, он помнит безразличные взгляды прохожих и помнит
ту черную форму офицеров, с той самой эмблемой. Игоря больше никто не
видел и все точно знали по каким причинам. Раньше Петя не обращал
особого внимания на офицеров, возможно, из-за возраста или того что их
редко можно было встретить на улице, но после этого события, он всегда,
абсолютно всегда смотрел на них. Пройдя мимо, он ускорил шаг.
"Куда мне было нужно"-подумал он.
"Так сначала зайду в магазин, возьму хлеба и картошки, потом сразу
домой"-также прокрутил он в своей голове. Пётр все шёл и шёл по улице,
думая о том, что ему нужно в гастроном, он прошёл ещё две улицы прежде
чем оказался у входа, зайдя внутрь он сразу двинулся в сторону прилавков
с хлебом, хлеба было немного, он был слегка чёрствым и сухим. Помяв
булку он пошёл дальше. Достав авоську из кармана пальто, подошёл к ящику
с картошкой. Посмотрев в ящик он увидел что картошки было не так много,
на самом дне был небольшой слой из небольших картофелин. Он набрал
картошинок в авоську и пошёл к кассе. Идя по гастроному, он видел
полупустые полки, где когда-то стояли товары первой необходимости. На
фоне стен из ампира, узоров различных растений, причудливых красочных
форм, стояли деревянные, скромные полки. В гастрономе было около
трёх-четырёх человек, которые ходили и пытались найти что-то в этом
достаточно большом помещёнии. Большом и весьма пустом, из за отсутствия
большого количества товаров, было практически все, но при этом казалось
что нет ничего
Идя к кассирше сидящей около прилавка, Петя заметил небольшую пачку
молочного печенья стоявшую на полочке в гордом одиночестве. Внутри Пётра
что-то перемкнуло, казалось что это то чего он желал долгое время,
простая пачка печенья, он соскучился по ним, ведь уже давно не покупал и
не ел их, он не припомнит ни одного случая, когда он бы брал печенье
после смерти отца. Взяв пачку он дальше пошёл к прилавку.
--- Здравствуйте. Вот, получается, картошка, хлеб и печенье.
Немного полноватая кассирша, одетая в белый халат и небольшой ободок на
голове, молча взвесила картофель, вышло полтора килограмма, затем взяла
хлеб и завернула его в бумагу.
--- С тебя 550 сребых
Пётр молча сунул руку во внутренний карман пальто, достал портмоне,
вынул купюру в 500 сребых вместе с монетой номиналом 50 сребых и передал
кассирше.
--- Спасибо, до свидания, --- сказал Пётр.
Кассирша молча посмотрела на него. Пётр взял хлеб под мышку, авоську в
руку закинув туда же печенье.
--- Ещё бы всю картошку забрал, людям ничего не оставил, --- сказала она
про себя вслед Пётру.
Выйдя из гастронома, он пошёл дальше, пройдя совсем чуть-чуть, он
свернул прямо во двор. И вот он, его родной дом, всю жизнь он свою жил и
живёт именно здесь, небольшое трёхэтажное здание, грязно-жёлтого цвета,
в нем было всего два подъезда. Деревянная открытая дверь, небольшой
фонарик над входом и клумбочка, усеянная милыми бархатцами, правеё от
подъезда. Пётр вошёл в подъезд, стены были потрескавшимися, синяя темная
краска давно потрескалась, как и известка, но на удивление ступеньки
были весьма чистыми, и не было на них ни одной крупной соринки. Запах в
подъезде был особенным, аромат еды одной из квартир резко сменялся
лёгким запахом сырости, все ощущалось так свежо и уютно. Пётр поднялся
на второй этаж и подошёл к своей двери, деревянная, строгая, строго
коричневая дверь, сверху, ближе к центру, на двери виднелся блестящий
металлический номер --- 7. Зайдя внутрь, он закрыл дверь на большую
металлическую щеколду и положил ключи на полку и включил нежно оранжевую
лапмочку. При входе в квартиру открывался вид на небольшой коридор,
прихожую, справа был большой шкаф, но, несмотря на его размеры,, на
крючках висела только пара курток. По левую сторону коридора, на стене
висело овальное зеркало, под ним небольшая тумбочка, уставленная разной
мелочью, начиная от маленьких фигурок котят, мышей и коровок, заканчивая
маленькими полупустыми флаконами духов, коробков спичек и других
маленьких безделушек. Обои как в коридоре, так и во всей квартире были
светловато жёлтые, хотя и немного запылившиеся и потускневшие от
времени, потолки были белыми, на полу в коридоре был большой коричневый
ковер с разными узорами. Петя снял пальто, разулся и поставил обувь у
порога, где стояли тапочки, ботинки и высокие сапоги, подаренные ему в
этом году на день рождения Николаем Георгиевичем. Петя выключил свет и
спокойно пошёл на кухню. Справа в коридоре были раздельные туалет и
ванная, слева дверь в комнату, где раньше спал отец Пётра. Прямо по
коридору кухня. Пройдя в неё, Петя вновь включил нежный свет, подошёл к
шкафам, которые были прямо напротив двери, выдвинул ящичек из-под
небольшого столика, покрытого длинной скатертью. Рядом со столиком были
веник, совок, сложенные мешки и другие вещи. Кухня была приятным местом,
около окна стоял стол, накрытый бежевой скатертью, на нем стояла милая
пустая керамическая вазочка с розовыми и зелёными узорами. Около левой
стены стоял небольшой беленький холодильник, который время от времени
тихонько гудел, около стены напротив двери были разные шкафчики,
тумбочки, а также газовая плита с духовкой, слева от тумбочек стоял
одинокий стульчик, которому, по всей видимости, нигде не хватило места,
но что самое главное, справа от тех же тумбочек у стены, уголком, стоял
такой же такой же одинокий столик. На одной стене висела картина с
букетом из оранжевых и жёлтых цветов, на другой же изображены апельсины,
на третьей пейзаж рек на лугах, рядом с деревьями. На тумбочках стояли
перечницы, подставками для ложек, лежало небольшое зелёненькое
полотенчико, другое же, красненькое висело рядом с раковиной, которая
стояла правеё плиты, а также лежало множество других мелочей. Петя
вытащил из авоськи печенье, положил его на стол, затем высыпал картофель
и задвинул ящик обратно. После этого положил буханку в хлебницу,
стоявшую недалеко от газовой плиты, взял печенье и положил его в шкафчик
сверху над плитой. Самой заметной деталью на кухне были жёлтые, шёлковые
зановески и светлая тюль, закрывающие белые рамы и подоконник. К тому
времени, когда Пётр вернулся домой, он не был голоден, поэтому, выключив
свет, потопал в гостиную. Гостиная была самым приятным местом в доме. По
центру комнаты лежал бежево-коричневый ковер с красноватыми узорами.
Около большого окна находился оранжевенький диванчик, смотрящий на один
из сервантов. Тот, что располагался напротив дивана состоял из двух
небольших шкафчиков с полками, доверху заставленными разноцветными
книгами, и нижних шкафчиков, а между ними находилась небольшая тумбочка
на которой стоял квадратный телевизор, около него лежали ещё немного
книг. На другом серванте были стеклянные дверцы, за которыми виднелись
ряды рюмок, бокалов из хрусталя, праздничных тарелок, графинов и другой
посуды, до которой уже не было никому дела. У левой стены стояло кресло,
такой же расцветки, как и диван, а рядом с ним аккуратный столик,
застеленный скатертью, а поверх неё стояло красивое радио. Ещё левеё
была закрытая дверь в комнату Пётра, а около неё, впритык к окну, была
дверь, ведущая на балкон. Шторы с тюлью в гостиной были длинными,
желтыми, снизу была бахрома. Пётр подошёл к телевизору, на нём было
много тумблеров, переключателей, кнопок и включил его, увеличив звук,
прилёг на диван, на котором было пара подушек, нежно развалился на нём,
закинув одну ногу на спинку дивана. Он не стал снимать ни чёрные брюки,
ни серый свитер, который был под пальто, ни белую рубашку и лёг во всём
этом на диван, возможно оттого что в доме ещё не было отопления и было
прохладно, может от того, что Пётру было день, хотя скореё и то и
другое. Вот спустя какое-то время на телевизоре появился звук, затем
аккуратно высветилась картинка. Часы, висевшие над радио и тикавшие,
показывали время 19:44, по телевизору показывали программу о
путешествиях по стране и её городам, Петька спокойно лежал и смотрел её
любуясь пейзажами, красивыми курортами, пляжами, несмотря на то, что все
это было чёрно-белым. Так пролетел примерно час. Затем ровно в 21:00
началась программа вечерних новостей: "Народные Вести" Пётр с некоторым
презрением и недовольством, но с полным вниманием смотрел и слушал то
что говорит ведущий."В районе Красно-Веренска был...", Каждое слово
ведущего казалось наигранным, ложным, глупым, он помнил как ещё в
детстве, каждый вечер, сидя на этом же диване, они вместе с отцом
смотрели эти же новости, он помнит, как с интересом слушал ведущего,
слушая об успехах, достижениях и новых целях, сейчас же все эти слова
--- пустота, он больше не верил в то что есть достижения и успех, видя,
как всё вокруг превращается в захламлённый гадюшник, а по телевизору
врут, Пётр не мог сдерживать своего недовольства и бубнил про себя
сквозь зубы:"Дряные змеи, твари, всё, что вы можете, так это врать,
врать и врать!" По окончании новостей он посмотрел ещё несколько
программ, пока на часах не показалось 23:45, Пётр подошёл, выключил
телевизор и пошёл в свою комнату. Когда он зашёл в комнату, перед ним
предстала его скромная комнатка, обои здесь были зелёными, слегка
потускневшими, а справа было окно и рядом с ним кровать, которую Пётр
переставил самостоятельно, у стены напротив двери был длинный шкаф,
внутри хранилось много всякого барахла и одежды, слева от двери был
рабочий стол заваленный бумагами, чернильницами, множеством книг,
учебных пособий и другой литературы. На стенах также были картины, одна
над столом с видом на лес, другая побольше, около стены слева, где
стояла металлическая, пружинная кровать, большая стена с лисятами в
кустах. Пётр снял с себя брюки, свитер и рубашку и аккуратно повесил их
на стул возле стола. Носки он снял и отправился с ними в ванную комнату,
несмотря на то, что в квартире было холодновато, он шёл босым и
практически голым по квартире, но старался идти быстреё, чтобы не
замерзнуть. Зайдя в ванную, он взял небольшой тазик, налил в него воды,
добавил ароматное мыло и немного постирал носки, в ванной запахло
малиной. Затем он сходил в туалет и вернулся в ванную комнату. В ванной
не было ничего особо необычного, пара тазиков, стиральная доска, коробка
с мылом под ванной, полотенца, висевшие рядом с раковиной, ковшик. Пётр
быстро помыл ноги и встал около раковины. Он посмотрел в зеркало, взял с
полки справа зубную щётку и порошок, почистил зубы, умылся тёплой водой
и вытерся полотенцем. После этого он вернулся в комнату, убрал покрывало
со своей кровати и улёгся на неё, укрывшись мягким белым одеялом, лёжа
на мягкой подушке, дрожь после тепла одеяла прошла по телу Пётра, он
аккуратно свернулся в кровати, обнимая одеяло, и посмотрел в окно, из
которого почти не было света. И спустя время, крутя в голове разные
сюжеты, идеи и разговоры, Пётр спокойно уснул.
Глава 3
28 сентября 1748 года. Время на часах 9:30. Громкий стук в дверь.
— Петя! Петька! Ау, ты дома?! - послышался женский голос где-то вдалеке из-за двери.
— Открой, пожалуйста, Петь! — стук не прекращался
Пётр спросонья встал с кровати, взял то, что висело на стуле и быстро напялил на себя. Впопыхах одеваясь и топая к двери. Пётр подошёл к входу и открыл дверь. За ней стояла его соседка по площадке Лариса Павловна Кравальчук, держа в руках какую-то бумажку.
— Петя, привет!
— Здравствуйте, тёть Ларис.
— Мой ты золотой, прости, что разбудила, ой, ты прямо как сонный енотик. Так, можно я пройду?
— Да-да, заходите, что такое?
— Ой смотри, вчера же тебя дома не было, а тут пришел наш почтальон. А я заходила как раз домой и вижу, он к тебе долбится, я ему и говорю: "Да не стучите вы так, нету там никого сейчас". Ну вот, я попросила его письмо мне отдать, чтобы я тебе его передала как ты вернёшься а я, карга старая забыла тебе его вечером передать, а ты уже спал поди, вот и не стала бряцать в дверь. Ну ты ещё раз прости, что разбудила.
— Ой да ничего страшного, проходите, чая налью.
— Ой, да, сыночек, не надо.
— Надо тёть Ларис, давайте.
— Ой, ну хорошо.
Пётр с Ларисой прошли на кухню. Лариса Павловна была женщиной образованной, умной, но весьма простой. Работала она в школе № 5, учителем русского языка и литературы.
— Ой, знаешь Петя, это просто какой-то стыд и срам.
— Что такое? — спросил Петя, ставя чайник на плиту.
— Вот представь: соседка вчера свою воду поганую выливала и мои цветы на клумбе залила, а! Ну представь, ну невозможно уже с ней, не могу я, не могу.
— А что это она так?
— А я же в тот раз на неё накричала, за то, что она эти бархатцы, будь они прокляты, рвала. Вот начинают свои газеты и лезут по чужим клумбам. Я значит их поливаю, пропалываю, за этой клумбой слежу, а ей лишь бы сорвать. Да и если бы один сорвала, я ещё бы поняла, так она там целый букет обобрала, ну представь себе. Я тебе потом покажу эту залысину как у мужика на затылке. Ну срам, срам, срам.
— А кто ей вообще позволил?
— Да у неё на старости лет уже маразм, она мне ещё в ответ: "Ой да замолчи ты истеричка, заладила со своими цветами, жалко, что ли". Жалко? Мне не жалко, так ты бы сорвала цветочек я бы ничего тебе не сказала, так ты всё разом, да ещё и с корнями повырывала, старая трухлятина. Я с ней уже который год воюю, то тараканы помнишь были?
— Да, конечно помню, я если честно устал от них ещё тогда.
— Вот, так это она, она. Из за нее всё беды. Ой нет моему терпению предела. А тогда, тогда-то помнишь? Залила меня, я потом измучилась эту воду вытирать, только стены в коридоре побелила. Так она даже не извинилась. Сколько можно, не могу Петя, не могу!
— Да бросьте, тёть Ларис, ей жить-то осталось немного.
— Ой да сама думаю, но нельзя такая нельзя, человек всё-таки, старческий возраст, ой, и меня это ждёт, ну что поделать терпеть приходится... Ну пусть только попробует опять подойти к этой клумбе, я ей эти цветы... На голову ей побросаю.
— Думаю правильно.
— Ой что я всё об этой маразматичке, у тебя то как дела?
— Да всё нормально, — Пётр уже закончил заваривать чай и поставил две кружки на стол около окна.
— Ой ну и славно, ну как, сходил к этому?
— К кому этому?
— Ну к своему, Кольке, будь он проклят.
— Ой да как обычно, посидел с ним, ни о чём путном не поговорили.
— А! А ты с ним попробуй заговорить, работник чертов.
— Ну что вы так к нему.
— Когда мужа моего забирали, он ничего не сделал. Всё, что он делает, — сидит в своем кабинете, задницу просиживает и больше ничего, хотя хвастается: "Вот, я в Партии работаю, попросите хоть что, помогу вам!" И? Когда моего мужа увезли в лагерь — ничего! Ничего не сделал! Я в слезах к нему тогда пришла, к пузатому черту. На коленях стояла, ревела, а он послушал пару минут и прогнал меня, терпеть его не могу.
— Ну всё же да, человек он не из лучших, но не могу я с ним ругаться. Спорить — да, ругать — нет.
— А что он такого тебе делает, чтобы ты с ним не ругался, а? Вот ты посмотри, твой день рождения, а? Он когда твой папка умер, святое ему небо, всё говорил: "Все, теперь сын ещё один есть, я пообещал, что буду за ним глаз да глаз". А теперь что, раз в неделю тебя накормит и всё, даже подарок путёвый не подарил, сапоги эти и всё. Тьфу. Нашел на каком-то базаре. Я уверена что на Серушке, уверена. Он же жмотяра денег тратить не хочет.
— Ну спасибо что хоть что-то подарил.
— Не "хоть что-то" а путнее пусть бы дарил. Я ему всю жизнь буду припоминать, всю жизнь, пока он как собака не сдохнет. Мужа моего сначала мучали а потом убили, не мог он, не мог он никак помочь. Хотя я знаю, гнида эта, что это потому что муж мой, без пяти минут бы начальником был в его конторе. Вот боялся он, боялся. Он скотина написал на него донос, я уверена, что он.
— Ну почему сразу он, других людей что ли не было?
— Ой Петька, а кому ещё мой Игорюшенька ещё зла-то сделал, никому. Это они тогда по пьяне ещё повздорили. Говорила же не пей, не пей, не лезь ты к этому Коле, а мой же, он вечно такой, своё право отстоять готов. Ой не могу Петя, не могу,- на глазах показались лёгкие слёзы на глазах у Ларисы, положившей худую руку на стол и подставившей подбородок на неё.
— Ну тёть Ларис, ну не надо, ну что вы.
— Ой Петя, Петя я же всё сына хотела, всё хотела. С Игорем всё разговаривали и разговаривали. Детей я люблю, сильно люблю, Петя. Вот ещё бы годик, два. Он же уже на всё накопил, всё деньги собрал. Уже думали как детскую делать будем. Сына бы назвали Сереженькой или Сашенькой, а если девочка то Катенька. А тут такое горе, пришли эти, в черных шинелях и его утащили. Помню он ещё оттуда писал мне, передавал письмо, договаривался, я всё читаю и читаю, всё вспоминаю его глаза, не могу,- Лариса заплакала. Пётр смотрел на неё опустив взгляд.
— Теть, всё хорошо, придет время и получат они по заслугам.
— Получат, получат, Бог их накажет. Но мужа не вернут. Писал он мне: "Бьют, не кормят", а я всё читаю и читаю, я же его так любила, так любила, мечтала о таком муже, мы с ним ещё в университете познакомились, он водил меня то по паркам, то по ресторанам. Не могу забыть его...
Лариса попила чай в молчании. Потом чуть успокоилась. Её голубые глаза были влажными, а слезы медленно катились по светлым щекам, лёгкие морщины было видно на лбу.
— Извини Петя, снова я о своем, снова об этом, уже который раз к тебе прихожу, сыночка, об одном и том же.
— Тетя, не волнуйтесь, рассказывайте сколько вам угодно.
— Вот какой ты хороший, в отца. Добрый, понимающий, а не как всё эти. Нет никого у меня, вот только с тобой могу поговорить... Засиделась я, надо идти.
— Ну что вы, посидите ещё.
— Петя, мне ещё полы мыть, твои цветы поливать, а то и они подохнут, сразу бы мне их отдал, а то пока умирать не начали ты и не подумал.
— Ну не умею я с цветами ладить.
— Ну ничего, у меня пусть будут. Да и в дом-то та кошёлка ко мне не заберётся.
— Ну, будем надеяться,- посмеялся Петя.
— А если и в дом заберётся я ей как дам, по башке шваброй.
— Ну всё давайте тетя Лариса,- улыбаясь, посмотрел на неё Петя.
— Давай Петенька, я пошла.
Пётр проводил её и закрыл дверь.
— А письмо!?
Пётр открыл дверь и забрал письмо.
— Ой всё, уже голова не та, давай ещё раз, сыночка.
— До свидания!
Пётр вернулся на кухню и решил приготовить картошки. Письмо он оставил в гостиной рядом с радио. Немного погодя, Пётру стало скучно находиться в тишине и включил радио. По радио на одной из частот передавали развлекательную программу, Пётру не особо хотелось слушать неинтересные шутки, поэтому он переключил станцию. Заиграла музыка. Пётр увеличил звук и по всёй квартире раздалась приятная мелодия, сопровождаемая песней.
"Колышется поле пшеницы!
Мы видим закат и рассвет!
И наша страна и столица,
Ведёт нас вперёд, в белый свет!
Мы станем, страною единой!
Мы станем страною большой!"
Слушая музыку, Пётр начал завтракать. попутно разворачивая письмо. Он достал свёрток бумаги изнутри, там было письмо от родителей Дмитрия, его друга детства.
"Дорогой Пётр, тебе пишут Виктория и Владимир Скрабины. Со скорбью и без лишних слов спешим сообщить тебе о том, что Дима, 17 сентября, погиб..."
Пётр чуть не подавился картошкой, вилка, которую он держал в другой руке выпала и с грохотом упала на тарелку. Абсолютно всё вокруг помутнело, музыка превратилась в бесформенный гул, солнце которое просачивалось в окна, стало раздражающе резким, дыхание перехватило, а сердце начало биться.
"...в бою под Литерштандом, его подстрелили галонийцы, Дмитрий храбро сражался за честь Ордена 8 государств. Пётр прости, что не сообщили тебе раньше, мы всё ещё и сами пытаемся успокоиться от горя. Похороны проведем здесь же, мы поймём если ты не сможешь приехать на них. До свидания"
В голове Пётра пронеслись сотни мыслей, голова разболелась, аппетит пропал. "Как, как? Почему? Не может такого быть!" Все звучало в голове у него. "Я даже не смогу его больше увидеть, не смогу, боже мой. Я знал, знал что так будет". Пётр не видел Дмитрия уже 3 год, с того момента, как он уехал на фронт добровольцем. Дмитрий был другом детства Пётра, с ним они играли во дворе, пошли в первый класс, закончили школу. Родители мальчишек тоже тесно общались. Все детство они провели вместе. Он не знал, как реагировать на ещё одну смерть близкого человека. Уже как год не было писем Дмитрия и Пётр уже начал потихоньку забывать его голос и черты лица. В его глазах что-то поменялось, будто бы кто-то что-то переулючил. Он смотрел на письмо и не мог сдерживать в себе злость и при этом печаль. Он уже давно смирился с тем, что может не увидеть Дмитрия и он не хотел, чтобы последним воспоминанием о нём стал какой-то кусок бумаги. Пётр молча доел картошку. Собравшись со всёми мыслями, он резко встал и направился в ванную с письмом в руках и взял ведро. "Я не хочу, чтобы эта бумажка была последним воспоминанием о нем". Затем пошел в сторону гостиной, выключил радио, вышел на балкон. На балконе на подоконнике лежал коробок спичек, он поставил ведро на пол. Пётр встал, облокотившись на перила балкона, зажёг одну спичку и молча смотрел на неё, в голове мелькали образы, события, руки сами делали свое. Он поднёс конверт с письмом к ней. Бумага вспыхнула и быстро начала гореть, дым колыхался на лёгком ветру, пепел начал улетать вдаль. "Прощай, я не хочу тебя держать, и не думаю, что это нужно, я любил тебя, друг, прости, что не могу прийти к тебе в последний раз. Но я помню твою мечту о том чтобы взмыть в небо как птица, я помню как ты мечтал стать летчиком, я уже почти забыл тебя, прощай"- произнес у себя в голове Пётр. Остатки горящей бумаги он закинул в ведро, бумага сгорела не оставив ничего о себе. Он вернулся внутрь, промыв ведро, молча ходил по квартире, туда-сюда, всё думая о том что произошло. "Что это было, зачем, зачем я сжёг, зачем, идиот"- на глазах Пётра потекли слезы. "Что я сделал, идиот, зачем?" Он лег на диван обняв подушку. "Какого черта я творю, для чего, что?" Все вокруг плыло. Он вспоминал теплые и холодные моменты связанные со своим другом. Вспоминал, как они дружили, гуляли, делали разные шалости, учились в одном классе. Вспоминал последние годы до его отправки на войну, вспоминал ссоры, которые были между ними, вспоминал то как он осуждал слова Дмитрия о его любви к политике Ордена и Вернадской Республики. Он вспоминал их споры, когда Дмитрий показывал свой патриотизм, который очень не нравился Пётру. В мыслях Пётра было "«Я был прав, но какой ценой»", он всё время твердил то что это глупая затея, отправляться на войну, что это глупо, то что ему там не место. "Я не спас друга, так смогу ли я теперь уберечь себя?"- говорил он про себя. Он был готов разреветься от боли потери друга, а с другой стороны, тот кого он называл другом, однажды перестал быть ему другом. Их жизни разделились, Пётр был зол на него за это, у него не было никого ближе Дмитрия, пока они не стали слишком разными и у него не осталось никого. Он не понимал что с ним происходит. Жизнь снова отобрала человека — пусть уже чужого и почти забытого, но того кого он когда-то любил и даже даже спустя время простил за то, что тот сделал, за то, что тот наговорил. Через долгое время размышлений, около трёх часов, Пётру казалось что он успокоился. "Умер, умер да и умер, кто он мне сейчас? Друг? Променял меня, оставил, предал, ещё тогда, я два года был один пока ты нашёл себе новую компанию, пока ты забывал обо мне, потом ты уехал, а я ждал тебя, ждал, ты мне почти не писал, почти не вспоминал". Пётр взял стакан и набрал в него холодной воды. Идя в спальню, он всё дальше думал:"Я говорил тебе, говорил что это бессмысленно, говорил что ты идёшь на верную смерть, ты меня не слушал, ты меня не слушал!" Пётр подошёл к подоконнику на котором стояла герань, на которой виднелись маленькие красные цветочки. Пётр аккуратно полил герань. "Что это я, прости меня, прости, я не хочу больше думать о тебе, тебя больше нет. Я пережил смерть отца и твою переживу, всё когда то умрут, не стоит так беспокоиться, с точки зрения биологии это обычный процесс". Пётр отнес кружку и лег обратно на диван, смотря пустым взглядом в потолок. "Все будет хорошо, я уверен, всё будет хорошо"- успокаивал себя Пётр. Остаток дня он провел лёжа на диване витая в мыслях, пообедав и поужинав он отправился в кровать. Но прежде чем уснуть, он всё ещё крутил у себя в голове мысли о друге, которого больше нет в живых. Он вспоминал о том, как они будучи ещё шестнадцатилетними дурачками, сидели в парке, был вечер и они со смехом обсуждали свою школу. Они смеялись над мелочами, толкались, пинались, им было просто весело вдвоем. Вспоминал как его друг защищал его от одноклассников которые вечно обижали Пётра и шутили над ним, помнил, как он ударил того самого пацана, который задирал Петьку месяцами в классе. Но та ссора, когда Дмитрий перегнул палку и оскорбил Пётра перед его компанией, из которой вскоре Пете пришлось уйти, а после они подрались и больше старались не пересекаться и не разговаривать. Он вспоминал и вспоминал, и ему казалось, что это было будто вчера, но это было давно и больше никогда не случится. Пётр незаметно заснул, оставив мысли в прошлом дне.
Глава 4
29 сентября 1748 года. Пётр спокойно спал. На часах было около 12 часов. Снова раздался стук в дверь. Пётр резко проснулся и, как и вчера, начал неуклюже одеваться. Стук продолжался.
— Иду я, тёть Ларис, иду, иду!
Открыв дверь, он увидел перед собой паренька, который был на полголовы ниже Петра. У него были волнистые волосы и улыбка во всё лицо.
— Добрый день, скорее доброе утро, Пётр.
— Привет, ты кто такой? — забеспокоился он.
— Павел, — протянув руку через порог, ответил тот.
— Какой ещё Павел? Ты кто такой? — уже начал возмущаться Петя.
— Извини, что, видимо, разбудил. Я думал, что в понедельник ты не спишь так долго. Ну, в общем... Я учусь с тобой в одном университете, только на факультете политологии.
— Так, давай сразу: мне нет дела до того, кто ты, откуда ты. Скажи сразу, зачем пришёл?
— Познакомиться.
Павел улыбнулся, и между ними произошла неловкая пауза.
— То есть ты приперся, долбишься ко мне в дверь, чтобы что? Познакомиться?
— Да... Я пройду?
— Стой, я не собираюсь впускать в свой дом кого попало, особенно каких-то Павлов из университета. На кой чёрт ты приперся?
— Сказал же: познакомиться.
— Ну, даже если это так, то по каким причинам именно я?
— Ну, помнишь, в нашем унике был клуб молодёжи? И ты там был.
— Да, был. И что?
— Ну, меня заинтересовало, что в нашем универе всё ещё есть кто-то, у кого есть какие-то иные политические взгляды.
— Ты же знаешь, что меня выперли из этого клуба?
— Помню, знаю. Поэтому я и здесь.
В глазах Петра виднелось некое беспокойство. Он начал закрывать дверь.
— Нет, нет, нет, погоди! Я понимаю, как это выглядит, но я свой, правда. Как я могу это доказать?
— Никак, — Пётр закрыл дверь.
За дверью послышалось:
— Ну пожалуйста, мне правда нужно поговорить! Я читал твои работы об инолюдах, мне нужно с тобой это обсудить!
После этих слов Пётр открыл дверь.
— Откуда у тебя мои работы?!
— Одолжил...
— У кого?!
— Это не сильно важно...
— Что за загадки?
— Ладно, ладно. Сергей, ну тот, кто лидер того движения, передал мне эти бумажки. По его словам, это ненужный хлам, который ставит под угрозу их работу, а я должен был выкинуть все эти бумаги. А в груде этой макулатуры были и твои записи. Я их заметил и был удивлён, увидев твою фамилию. Я задумался о том, кто это может быть, а потом вспомнил студента с такой же фамилией, ну то есть тебя. И вот, чуть-чуть почитав, поспрашивав, я узнал твой адрес и...
— Всё, я понял. Хорошо.
И снова между ними произошла пауза.
— Я могу пройти?
— М-м-м, хорошо. Скажешь, что хотел. Не в коридоре же об этом говорить.
Пётр впустил Пашу внутрь и закрыл дверь.
— А вот немного вкусностей, — с улыбкой на лице Паша показал небольшие свёртки.
— Что это?
— Э... Булочки! Мама их испекла, ну и я решил взять их с собой. Ну почему бы и нет? Не с пустыми же руками идти к человеку.
— Допустим.
— Почему это мы такие недовольные? Что, умер кто-то?
— Давай разувайся, раздевайся и идём.
Пётр с Павлом прошли на кухню.
— Чай будешь?
— Ну почему бы и нет.
Налив чай, Пётр сел напротив Павла и начал его разглядывать.
— Ну так вот, ещё раз повторюсь: я Павел, предпочитаю просто Паша.
— Пётр, можно просто Пётр.
— Знаешь, то, как ты писал, критикуя политику разделения людей, — это было что-то... Настолько подробные и доказательные медицинские отчёты, всё это подкреплено фактами из медицины. И знаешь, я с тобой согласен, что вся эта политика — бред, — сказал тихим голосом Паша.
— Ты правда читал мои работы?
— Ну да.
— Чем докажешь?
— Твои работы отличаются тем, что в них куча грамматических ошибок. Самая заметная — это то, что ты пишешь «ни кто и ни когда». Это весьма заметно.
— Почему ты вспомнил именно это?
— Просто очень заметно.
Пётр смотрел на Павла с каким-то странным любопытством. Ему казалось, что в Павле есть что-то манящее, что-то интересное. Долгое время после ссоры с Дмитрием он не испытывал такого интереса, какой испытывал сейчас.
— Павел.
— М?
— Чай вкусный?
— Вполне себе, но пить его просто так — что-то не то.
— Секунду.
Пётр встал со стула и взял из шкафчика пачку печенья.
— Печенье любишь?
— Хах, конечно, — на лице Павла виднелась невинная улыбка.
— Я за эти дни ни разу его не открывал, а раз уж ко мне зашёл гость, то почему бы и нет? Да и ты мне принёс булочек, тогда будет честно, если я тебя тоже чем-нибудь угощу.
— А почему не открывал?
— Руки не доходили... — в глазах Петра виднелась печаль.
— Всё хорошо?
— Не очень, но не волнуйся.
Пётр помнил, как они с отцом по вечерам, когда не знали, что приготовить, брали молоко или чай и макали печенье в него. Он вспоминал этот тёплый момент, когда папа рассказывал ему милые истории: о том, как провёл день на работе, или просто истории из своей жизни. А Пётр сидел и ел, слушая всё это.
— Паша, сколько тебе лет-то хотя бы?
— Мне 20, но скоро будет 21. У меня день рождения в ноябре. А тебе 21, я знаю.
— Всё ты знаешь.
— Ага... — Он осмотрелся по сторонам.
— Кстати, милая квартира.
— Спасибо.
— Ты с родителями живёшь?
— Один, — ответил Пётр, макая печенье в чай.
— А почему?
— Родители умерли. Мама — когда я ещё маленьким был, отец — вот пару лет назад.
— Оу, соболезную.
— Да всё в порядке, не переживай. Лучше расскажи о себе что-нибудь.
— Что, например?
— Ну, не знаю, где живёшь, чем интересуешься. Я не знаю.
— Живу я в районе Химзавода, интересуюсь политикой, искусством, музыкой.
— Играешь на чём-то?
— Нет, к сожалению, нет. Ещё изучаю языки.
— О, а какие?
— Кранерский, Увирский и... Авирийцкий...
Пётр недоумённо посмотрел на Павла.
— Откуда ты его выучил?
— Не важно, правда, не важно...
— Ты авириец?
— Нет.
— Хорошо. Даже если это так, мне плевать.
— Я помню, что ты писал о том, что каждый человек, независимо от расы и национальности, является человеком.
— Да, это так.
— Кстати, ты же знаешь о том, что делали с инолюдами в лагерях?
— И что же?
— Ну, наши говорят, что там их, прежде чем убить, используют либо как рабочих, либо как подопытных кроликов.
— Не удивительно.
— Какой-то сбежавший рассказывал о случае, когда младенцу-аривийцу пускали кровь и разрезали органы.
Пётр положил кусок печенья на стол.
— Зачем?
— Не знаю. Я вообще не знаю, зачем всё это. Бедный ребёнок.
— Что ещё происходило в лагерях? Чего я ещё не знаю?
— А, так ты слышал о прошлых историях... Ходят слухи об экспериментах с различными веществами, вирусами.
— Опыты над людьми — это ужасно. Несмотря на то что такие эксперименты ускорили прогресс в сотни раз, мы всё-таки живём в цивилизованном обществе. Хотя о какой цивилизации и образовании идёт речь, если половина верит в Бога, а другая — в светлое будущее? Так что такие эксперименты меня не пугают, я и так о них вдоволь начитался.
— Согласен с этим. А ещё... Вот скажи, чем люди отличаются от инолюдов, за исключением внешних признаков?
— Ничем.
— Вот и я о том же. Ногти, кровь, волосы, форма носа — всё это делает человека другим?
— Людям нет дела до чужих и не таких, как они.
— А в этом есть смысл. Кстати, ты упомянул веру, а ты веруешь?
— Нет, это бред.
— И я не верую и веровать не собираюсь.
— Наука — вот во что нужно верить, а не надеяться на то, что святой Андрий или пророк Иаков придёт снова к нам и поможет.
— Ага, ага. А люди, которые в это верят, считают себя святыми и, придя в храм, думают, что их грехи сразу отмыты.
— Есть такое. Идиотизм. Люди свято верят тем, кто получает деньги от государства и тем, чьи идеи напрямую завязаны с ним. Вот ты в церкви был?
— Никогда.
— А вот мне периодически приходится из-за родни. Там около часа священник, стоя напротив всех, говорит о том, какие же люди грешники, но есть грешники и похуже — это инолюды. Это невозможно слушать.
— Да уж. Знаешь, а ты интересный.
— Спасибо, и ты тоже, — улыбнувшись, ответил Паша.
Они посидели вдвоём ещё около получаса. Обсуждали политику, религию, медицину и биологию.
— Ладненько, спасибо, что впустил в дом. Вот мой домашний телефон: Б-15-09-35.
— Сейчас, минутку, — Пётр сбегал в комнату за бумагой и карандашом.
— Мне продиктовать заново?
— Нет, не нужно, я запомнил, просто запишу. Так, а вот мой: Г-30-01-33.
— Пётр, можно называть тебя Петя?
— Думаю, что да.
— Как тебе идея встретиться сегодня вечером? Просто мне нужно идти сейчас домой, я не думал, что так долго задержусь у тебя.
— Во сколько и где?
— Тебе будет удобно в 18:30 на площади Святого Андрия, около памятника?
— Давай, без проблем. Я постараюсь не опаздывать.
— Хорошо, тогда давай, до встречи.
Пётр, пообедав, начал думать о встрече с Павлом. Каждую минуту он думал о том, куда бы им пойти, чтобы поговорить без лишних глаз, что им стоит обсудить и к чему может привести диалог. Он прокручивал в своей голове множество сценариев и исходов событий. Ему казалось, что он спокоен, но тело его чувствовало лёгкое волнение.
18:34. Пётр уже пришёл на площадь и увидел вдали знакомый силуэт. Он подошёл ближе, силуэт тоже начал двигаться к нему. На улице горели оранжевые лампы фонарей, было немного темно. Силуэт приблизился достаточно близко, чтобы в нём можно было разглядеть Павла.
— Добрый вечер, Пётр.
— Привет.
Неловкая пауза.
— Как у тебя дела?
— Всё хорошо, Паша, а у тебя?
— Всё супер.
— Куда пойдём сейчас?
— Ой, ну даже не знаю, дай-ка подумать. О, есть одна мысль: давай в одно кафе в моём районе.
— Ну давай. А что за кафе?
— Увидишь, идём!
Они пошли в сторону района Химзавода, где в одном из домов расположилось кафе «Ясное». Пётр, идя молча по улице, всё думал: «Какой я идиот. В первый же день говорю с ним не пойми о чём, иду в какое-то кафе, я его даже не знаю. Дурак». Пройдя ещё чуть-чуть, уже около кафе, Пётр снова задумался: «Нет, всё, больше ему ни слова ни о политике, ни о моём мировоззрении, ни о чём».
Зайдя внутрь кафе, Пётр осмотрел помещение. Всё вокруг было приятно и спокойно, вдали играли музыканты, люди, обычные рабочие, сидели около столиков. Здесь были и простые заводские мужики, приятные дамы, важные пузатые дяденьки в костюмах и многие другие. Стены были зелёными, приятными. В помещении стоял запах кофе, выпечки и сигарет.
— Ай харо! — сказал Павел.
— Ай харо, ми омо! — ответили ему несколько человек из кафе.
— Тэ бри си гар до ни, карке са? — спросил один из официантов.
— Сэ ми омо, ми наво омо, — ответил Павел.
— Харо, сэтэ хни по, — указав на свободный столик, сказал мужчина.
Пётр недоумённо смотрел на Павла и официанта.
— О чём вы говорили?
— Ой, да не важно, — ответил Паша.
— Они тебя знают?
— Ну конечно, я сюда с детства хожу. Раньше с родителями, сейчас просто так, один.
— Ну ясно, ясно.
Пётр с Павлом подошли к аккуратному небольшому столику и сели напротив друг друга.
«Куда он меня притащил? О нет, нет, нет, надо уходить. Кто он такой? Я его даже не знаю, а уже хожу с ним где попало! На каком-то языке бормочет, кто он вообще?» — всё думал Пётр.
Затем официант снова подошёл к ним.
— Карке брэ, ми омо?
— Минутку. Петя, что будешь? — спросил Паша.
— Не знаю, давай просто кофе и всё, если есть, — недовольно посмотрел он на Пашу и сказал.
— Хорошо... Мэст, пур на дэ капу э тату.
— Харо, окитэ.
Пётр и Павел сидели напротив друг друга и молчали.
— Ну что ж, дома ты был более сговорчивым, — сказал Павел.
— Дома — это дома. Ты меня ещё разбудил, так что сам думай, почему я сейчас такой недовольный.
— Оу, извини... Может, поговорим о чём-нибудь?
— Не знаю.
— Ну, к примеру, расскажи: у тебя есть любимая еда? Цвет? Может, хобби какое-то есть?
— Животных — нет. Цвет — пусть красный. Хобби как такового нет.
— Хм, а у меня...
Официант принёс две кружки кофе. Павел расплатился за себя и за Петра.
— Так вот, у меня было много хобби, да и сейчас есть. К примеру, раньше я пытался рисовать, стихи писал.
— Прекрасно, просто супер.
— Спасибо... Кхм, ну а ещё я занимался танцами.
— Замечательно.
— А ты танцевать любишь?
— Я не умею.
— Стоп, не умеешь?
— Да, не умею. А что?
— Так, погоди-ка.
Павел встал из-за стола, подошёл к музыкантам и что-то сказал им негромким голосом. Затем снова вернулся к Пётру.
— Так, идём, — дёрнул он Петра за рукав.
— Так, что? — не успел он сказать, как оказался в центре зала. На них смотрели люди вокруг. Казалось, что все следят именно за Петром. Ему было не по себе.
— Айра, — сказал Павел, показав руками на музыкантов.
Заиграла спокойная музыка, зазвучали пианино, какой-то духовой инструмент и несколько других. Мелодия поначалу была спокойной.
— Повторяй за мной, — сказал Павел.
— Нет, не...
— Повторяй.
Павел начал двигаться из стороны в сторону, делая шаги вправо и влево.
— Танец не трудный, да и я не собирался с тобой вальс танцевать, так что давай, — сказал Павел.
— Ты издеваешься надо мной? Я не буду, — ответил Пётр, но всё равно начал двигаться под музыку.
В мыслях Петра было: «Какой позор. Ладно, хорошо, он этого хочет. Если не сделаю, он не отстанет. Ладно, успокоились, просто повторяем».
Пётр, в отличие от Павла, неаккуратно двигал ногами и руками. Он двигался, как цирковой медведь: вразвалку и очень неграциозно. Затем музыка ускорилась, и движения Павла стали быстрее. Он улыбался, смотря на Петра, и напевал мелодию на непонятном языке. Пётр старался повторять, запинаясь и не понимая, как и куда двигаться. Музыка играла всё веселее. Пётр двигал ногами, злился, но потом ему стало смешно — смешно от того, что у него получается. У Петра начало выходить, движения становились плавнее и синхроннее. Павел ещё немного потанцевал с Петром, затем остановился.
— Ки вон тарнэ? Стинтэ? Авэ, авэ! — сказал он людям.
Музыканты начали играть энергичнее и громче. Люди начали потихоньку выходить в центр зала. Постепенно он заполнился людьми, другие же сидели на месте: кто курил, кто пил, кто ел. Те же, кто вышел, танцевали вразнобой. В зале происходил хаос.
Пётр улыбался, смотря на Павла и стараясь танцевать под мелодию, пока его новый знакомый пел и вовсю плясал. Музыка становилась всё громче, нарастала, играла, пела. Толпа смеялась и веселилась, уставшие рабочие хохотали, дамы пели, старик плясал как молодой. Все пели на странном языке. Всё выглядело нелепо и глупо, но так весело. Затем, ещё немного потанцевав, музыка стихла, и все вернулись на свои места. Пётр и Павел, смеясь, тоже сели обратно за стол.
— Хах, ну как тебе? — спросил Павел.
— Отлично, хаха, — ответил запыхавшийся Пётр.
— Будешь ещё танцевать?
— Нет! Спасибо! С меня всё!
— Хаха, ну как знаешь.
Пётр и Павел попили кофе, ещё немного посидели в кафе и вышли на улицу.
— Куда пойдём теперь? — спросил Пётр.
— Знаешь, я так подумал, давай в парк Либлиха.
— Хорошо.
— Петь, знаешь, я хотел бы тебе кое-что предложить.
— И что же?
— Ну, знаешь, ты же был в том молодёжном клубе. Так вот, у нас есть похожий, только свободный: без цензуры, без контроля и без профессоров.
На лице Петра было какое-то смятение и небольшой страх.
— Я, в принципе, не против.
— Вот и отлично. Думаю, нам нужен такой человек, как ты: умный, образованный.
— Спасибо за комплимент.
Пётр и Павел шли по полутёмным улицам Андрийска. Народу на улицах было немного, мимо проезжал трамвай, везущий людей домой. Прошло ещё чуть больше времени, и они пришли в парк. Сели на серенькую, немного грязную лавочку.
— Петь.
— Что?
— Почему ты был такой грустный с утра? Это потому, что я тебя разбудил?
— Считай так, считай, что разбудил.
— Я так не думаю. Что-то случилось?
— Ладно, что скрывать. Мне пришло письмо от родителей моего давнего друга. Он погиб.
— Какой ужас, мне жаль...
— Не переживай, я давно с ним не общался.
— Но всё же, это твой друг.
— Да, мой друг, старый друг...
— Я даже не знаю, что и сказать...
— Всё хорошо, Паша, не бери в голову эту ерунду. Да и я стараюсь об этом не думать. Давай лучше поговорим.
— Ну хорошо...
— Как думаешь, можно ли спасти того, кто погряз в болоте?
— Я считаю, что можно, если постараться. Там палку кинуть.
— Хорошо, а что насчёт человека, который погряз в болоте и не хочет оттуда выбираться по своим причинам? Его можно спасти?
— Ну, если только насильно.
— А он сам будет этому рад?
— Я не думаю. Если он хочет умереть, то будет рад жизни?
— Вот и я всё думаю: можно ли спасти того, кто уже давно не хочет жить, и есть ли смысл в его спасении?
— Может, не стоит тогда трогать этого человека?
— А кем тогда буду я, если я его не спасу?
— Это сложный вопрос, но если ты не способен на что-то повлиять, то какой смысл в том, чтобы что-то делать?
— Вот и я не понимаю, почему я хочу кого-то спасать, даже зная, что его уже не спасти.
— Интересные у тебя разговоры. Честно, я впервые вижу человека, который так обсуждал бы спасение из болота.
— А что, у тебя кто-то это уже обсуждал?
— Нет, никто.
— Тогда с кем ты сравниваешь?
— Хм, думаю, с самим собой. Вот я, если честно, болота не обсуждаю. Смысл в этом?
— Хах, смешной ты.
— Почему?
— Не знаю, просто ты забавный.
— Ну конечно, спасибо, но мне кажется, что ты сказал это с издёвкой.
— Ни в коем случае.
— Тогда зачем обсуждать болота?
— Просто захотел.
— Меня предупреждали о том, что ты со своими странностями...
— Ну спасибо, очень приятно слышать.
— Извини, я не хотел тебя обидеть.
— Да ладно, мне всё это говорят: то, что я странный, то, что я болтливый, то, что я сумасшедший. Мне все говорят подобное.
— Но я не называл тебя сумасшедшим.
— А ты считаешь меня таковым?
— Знаешь, в этом месте, пока что, я считаю тебя единственным трезвомыслящим человеком. Единственным.
— Почему?
— Остальным уже давно мозги промыли. Такое ощущение, что никто не может так, как ты.
— Как?
— Просто поговорить о болоте.
— Я понял тебя.
— И что же ты понял?
— Не скажу.
— Что? Почему?
— А вот не скажу, вот и всё.
— Так что за издёвки?
— Хаха, да я просто немного издеваюсь.
— Ой, да ладно, а я не понял?
— Ну всё же, как ты считаешь, стоит ли спасать тех, кто хочет утонуть? Что, если его спасти, он поменяет своё мнение о смерти?
— Знаешь, я считаю так: стоит попробовать спасти человека от гибели. Если после этого он поменяет своё мнение, то да, это было не напрасно. Но если он снова захочет умереть, пусть умирает.
— Хорошо... Давай пройдёмся, я немного замёрз.
— Давай, почему нет.
Пётр и Павел прошлись по парку, разговаривая и обсуждая всё, что только можно. Пройдя пару кругов, они вышли из парка и пошли по улице. Они увидели мужчину, идущего по тротуару, и кошку, перебегавшую дорогу. Мужчина заметил её под ногами и пнул. Кошка убежала.
— Ты что творишь, скотина! — крикнул Павел.
— Тебе какое дело, щегол? Или давай! — ответил мужчина.
Петру стало не по себе от такой смелости Павла и от мысли, что спор мог продолжиться.
— Чего? Ты меня щеглом назвал? Я сейчас тебе...
— Мужчина, это была простая кошка, она вам ничего не сделала. А вот если бы вас так пнули? — сказал Пётр.
— Да замолчи ты, без тебя тошно. Ещё лезешь. Чё хочу, то и делаю.
Мужчина прошёл мимо парней. Павел хотел продолжить ругаться, но Пётр его остановил.
— Паша, не надо. Он либо пьян, либо не в себе. Я понимаю тебя, но не стоит, а то мы будем на месте этой кошки.
— Петь, но...
— Что «но»? И ударим мы этого мужика — что будет-то?
— Хорошо...
— Бедное животное. Просто пробегало мимо. Надеюсь, с ней всё в порядке.
— Угу...
— Давай пойдём лучше отсюда.
— Давай. Я запомнил этого идиота, надеюсь, его кто-нибудь так же пнёт.
— Да мне кажется, его уже пнули. Жизнь так конкретно... У него вся одежда изорвана, идёт он весь грязный, не пойми куда, не пойми откуда. Рабочие в это время смену заканчивают, а он по улицам шляется.
— Да оно и видно. Но не трогал бы он остальных и шлялся бы дальше, я бы ничего не сказал. А тут он к кошке пристал.
— Просто давай будем надеяться, что с кошкой всё в порядке.
— Думаю, да.
Пройдя ещё пару улиц и погуляв часа полтора, Пётр и Павел обсудили ещё больше вещей: природу, погоду, животных и другие вещи, которые были интересны обоим. Спустя время они пришли к театру имени Орловского. Бронзовый памятник вождю стоял на пьедестале и гордо смотрел вперёд. Памятник был старым и грязным.
— Стоит памятник, — сказал Павел.
— Ага, а ведь когда-то этот человек нашу страну поднял, — ответил Пётр.
— Жаль, что кроме памятника ничего не осталось. Всё сгнило.
— Есть такое, правда.
— Ну что же, давай, пока, Петь.
— До свидания, Паша.
— А, и ещё, давай встретимся ещё?
— Когда хочешь?
— Давай послезавтра, только в парке, в 14:00.
— Хорошо, я вроде не занят.
— Отлично, ещё раз пока!
— Пока!
Пётр пошёл домой, занялся привычными делами и лёг спать.
Глава 5
5 октября 1748 года
После нескольких встреч на неделе Пётр с Павлом неплохо заобщались, нашли общий язык и стали хорошими приятелями. Павел сообщил о том, что сегодня они должны встретиться с членами клуба, в котором он состоит.
Пётр начал собираться в 16:41. Собрал папку со своими записями, бумагами и положил всё это в портфель. Он быстро оделся и пошёл на встречу с Павлом. Павел ждал его около театра. Пётр заметил, что сегодня Павел надел на голову коричневую фуражку, которая хорошо сочеталась с курткой, штанами и ботинками.
— Привет, Петь!
— Да, Паша, привет!
— Что-то ты какой-то неспокойный. Все эти дни был такой расслабленный, а тут как на иголках! Ну, понял? Типа ты Иголкин.
— Очень смешно. Давай пойдём уже.
Они немного прогулялись по городу и вышли в один из крайних районов города. Петру стало чуточку не по себе.
— Боже мой, я ведь был тут когда-то с отцом.
— И?
— Здесь всё было так приятно и ухоженно. Что произошло?
— Ставрийский, вот что произошло.
— Это всё объясняет.
Улицы были мрачными, грязными, грязнее, чем там, где жил Пётр.
— Пойдём мимо рынка.
— Рынка?
— Серушка, ну, того, на котором только нищие что-то покупают.
— А, слышал, но не видел.
— Сейчас увидишь.
Рынок, мимо которого они шли, выглядел как большая катастрофа. Продуктов и товаров было не особо много, но те, что были, явно нашли где-то на помойке. Люди словно мертвецы сидели за своими прилавками, а покупатели шли серой массой закупаться.
— Давай быстрее, Петь! Двигай ногами.
Парни пересекли рынок и снова оказались во дворах. Перед ними стоял двухэтажный барак. Внутри и снаружи здание было сильно испорчено временем и людьми, которые проживали в нём. На первом этаже парни зашли в квартиру.
— Ау! Ну, привет всем! — крикнул Паша.
— Ага! Давай сюда! — ответили ему издалека.
Зайдя в одну из комнат, Пётр увидел четырёх парней, сидящих на чём только можно: один на кресле, другой — на ведре или чём-то другом, на что можно было сесть.
— И как власть, в принципе, может контролировать рынок, не задумываясь... — говорил самый старший на вид из них.
Он сидел в кресле, одетый в рваную куртку и потёртые штаны. Волосы были чёрные, взъерошенные, а сам он выглядел неопрятно, как, впрочем, и остальные.
— Паш, — тихо сказал Петя.
— Что? — ответил он шёпотом.
— И это та компания, в которую ты меня привёл?
— Ну да. А что, что-то не так?
— Ну, как бы тебе помягче ответить...
— Кхм-кхм, — прокашлял старший.
— Да-а, привет, Григорий! А это, кстати, тот самый Иголкин, о котором я вам говорил, — со стеснением, но с улыбкой сказал Паша.
— Этот дрыщ, что ли? — возмущённо ответил он.
Петру стало неприятно от этих слов, но он предпочёл промолчать. Григорий встал и немного подошёл к парням. Пётр заметил грязные холодные тёмно-коричневые стены и грязный жёлтый прямоугольник, висящий на одной из них.
— Ну и нахрен нам он?
— Ну ты же сказал... — робко сказал Паша.
— Что я сказал? Я сказал привести людей, которые разбираются в политике и готовы идти на ответственные шаги ради общего дела, а ты кого привёл?
— Я же рассказывал ещё тогда...
— Что? Ну вот что?!
Павел промолчал.
— Ладно, посидит пусть, послушает. Может, чего путного скажет. А вот пусть сейчас и скажет. Как к Ставрийскому относишься?
— Отрицательно, — ответил Пётр.
— А к Орловскому?
У Петра началось смущение: он не знал, что ответить. Ещё с детства Орловский был для него героем страны. Отец рассказывал о том, как он поднял страну, как пришёл во время войны и смог победить врага, как при нём началась стройка. Пётр помнил плакаты с ним на улицах, помнил праздники на площади, где Орловский, улыбаясь, смотрел на всех, стоя в виде скульптуры на пьедестале. У него не было плохих мыслей о нём.
— А что, если не отвечу?
— Предатель ты, значит, предатель! Паша, кого ты притащил? Это крыса партийная! Ещё потом окажется, что у него родители в Партии работают или он сам на неё!
— Нигде я в Партии не числюсь и не работаю, и я не на их стороне. Я сам нынешнюю власть не люблю, а то, что думаю про Орловского, — это другое.
— Что Орловский, что Кейман, что Ставрийский — все они твари поганые.
— Говори что хочешь.
— И буду дальше говорить... А это что за шкатулка у тебя в руке? Поди, набор для клоуна там лежит.
Другие парни немного посмеялись.
— Документы. Там лежат документы.
— Ох, какие мы важные! А какие такие документы там лежат?
— Я же говорил, что он биолог, — перебил Петра Павел.
— Ну и что?
— Это мои работы, — ответил Пётр.
— Работы? Слушай, твои бумажки здесь ни к чему. Они хоть что-то сделали?
— Ну, я...
— Ты их в газету выкладывал или людям лекции читал? Ты мне скажи: вот твои бумажки хоть чего-то стоят?
Пётр не мог ничего ответить. Он стоял и слушал то, что говорил ему Григорий.
— Свои бумажки можешь запихать себе куда угодно, здесь они ничего не сделают. Даже если там что-то полезное, кто тебя будет слушать? Действовать надо, а не бумажки писать. А насчёт тебя, Паша, у тебя была одна цель — найти кого-то полезного! А ты припер чёрт пойми кого с каким-то идиотским чемоданом!
— Прости, я... — сказал Павел.
— Я слушать вас не хочу, сброд идиотов.
— Почему ты так разговариваешь с ним? — спросил тяжёлым тоном Пётр.
— Потому что здесь нет места тем, кто лясы точит. Здесь те, кто говорят по делу и работают, а потом смогут дать отпор врагу. Ни в тебе, ни в нём я не вижу таких людей!
— Ты судишь обо мне, даже не узнав.
— А мне и не нужно знать, я и так всё вижу.
— Пошёл ты! — Пётр развернулся, потянув за руку Павла.
— Сам иди со своим супругом! Удачного вам свидания!
Оставшиеся в комнате засмеялись. Пётр и Павел вышли в коридор и устремились назад.
— Может, вернёмся и попробуем нормально поговорить?
— Нет, Паша, я туда ни ногой.
Парни немного помолчали.
— Прости, что привёл тебя сюда. Я вижу, что ты зол...
— Всё в порядке, Павлик, всё нормально, не переживай.
— Я не думал, что он будет таким грубым.
— Да идиот он какой-то, с раздутым самомнением.
— Ну, он немного такой...
— Откуда ты их вообще узнал? Не похоже, чтобы ты с такими, как они, шлялся. Они тебе не компания.
— Вообще их чуть больше, около пятнадцати или типа того. Один из них — мой одногруппник, с которым я однажды заобщался. Вот он и привёл меня к ним.
— Видимо, одногруппник твой такой же. Я надеялся увидеть умных людей, а по итогу что? Какой-то сброд.
— Ну, они весьма умные.
— Я этого не заметил... А ещё скажи, почему ты молчал? Ты всегда так?
— Ну, я стараюсь обычно не говорить лишнего и, в принципе, с ними не спорить.
— Такое ощущение, что ты у них пешка.
Павел грустно опустил взгляд.
— Ещё один вопрос не по теме. Что за тряпка у них на стене?
— Это флаг.
— Флаг? Флаг чего? Тряпки с уриной?
— Движения, которое они поддерживают. Революционного.
— Почему жёлтый?
— Ну, это цвет достатка, и при этом он контрастирует с голубым на флаге Вернанда.
— Отлично. Просто гениальная задумка.
— Ну, это не их идея, а идея основоположников движения.
— Что за движение такое, о котором я не знаю?
— О нём знают только те лица, которые в курсе. Извини, но давай не на улице, — шёпотом сказал Павел.
— Хорошо, пошли ко мне домой. Мне всё равно «бумажки» занести надо.
— Ну ладно, давай.
Пётр и Павел прошлись по городу и где-то через полтора часа оказались дома у Петра. Пётр закрыл дверь и провёл Павла в гостиную.
— Вот теперь садись, рассказывай, что за организация такая.
— «Братья Революции», сокращённо «БР». Проще говоря, множество частных клубов и организаций под контролем центра в столице, которые строят планы по свержению власти.
— Так, погоди. Стоп. Во-первых, таких клубов много? Во-вторых, их контролирует центр? В-третьих, они хотят устроить революцию? Что за?.. Я впервые слышу, и... Мне это не нравится!
— Почему? Что не так в этой организации?
— Во-первых, я увидел, кто в ней. Во-вторых, я не поддерживаю радикалистов. Нет, ни в коем случае.
— Из-за чего?
— Сам подумай почему.
— Ну, мне кажется, это единственный способ хоть что-то изменить — применить силу.
— А вам силой не ответят?
— Ответят, но мы дадим отпор. Мы почти готовы, правда.
В голове Петра после этих слов пронеслось множество мыслей. Ему казалось, что он делает что-то, что угрожает его жизни.
— В смысле готовы?
— Ну, не совсем, но да, мы почти готовы вступить в бой.
— Боже мой, с кем я общаюсь?
— Прости?
— Тебе не кажется, что не стоит в этом участвовать?
— И буду я так думать, и ещё такой же человек, как я, и ещё, и ещё. И так никто не захочет ничего менять, понимаешь?
— Понимаю.
Парни помолчали.
— Ладно, давай о другом, — предложил Пётр.
— О чём, к примеру?
— Не знаю, давай о растениях?
— Не хочу.
— Ладно, давай, прежде чем продолжим. Ты есть хочешь?
— Был бы не против.
Оба пошли на кухню и поели жареных яиц, которые приготовил Пётр. После чего они вернулись в гостиную и включили телевизор. Они обсуждали новости, которые показывали по нему. Говорили о том, нужна ли революция или нет, говорили о том, что власть стала сильнее бояться, а люди стали более бесстрашными. Так прошло время, стемнело ещё сильнее.
— Паша, на улице дождь пошёл.
— В смысле?
— В прямом. Не слышишь?
За окном по подоконнику били капли дождя. Он всё усиливался и усиливался, вскоре небольшой дождик превратился в ливень.
— Чёрт! — воскликнул Паша.
— Что?
— Я домой не смогу, да и время-то уже позднее. Что делать, что делать?
— Может, у меня заночуешь? — спустя некоторое количество секунд спросил Петька.
— Я не знаю... А что родители скажут?
— Позвони, предупреди. Телефон в коридоре.
— Хорошо...
Павел набрал номер своего домашнего телефона.
— Алло, да, мам, сейчас дождь, да и уже поздно. Мне Петя предложил переночевать у себя. Хорошо? Ну, это тот, к которому я вот почти неделю назад ходил. Всё хорошо, да, мама, и я тебя люблю.
— Всё?
— Да, останусь у тебя.
— Хорошо, спишь тогда на диване.
— Да без проблем, могу хоть на полу.
Через какое-то время болтовни Павел спросил Петра:
— А ты куришь?
— Курю ли я? Редко, правда, может, месяца два не курил, я не помню.
— Можно к тебе на балкон?
— Хорошо, идём.
Парни оделись и оба вышли наружу. Лил сильный дождь. Окна и балкон квартиры выходили на дорогу, по которой изредка ездили машины. Светили неяркие фонари, часть из которых была сломана. Павел достал из кармана спички и две сигареты.
— Никогда бы не подумал, что ты куришь.
— Почему это?
— Ну, Паша, не выглядишь ты как курящий.
— А как я выгляжу?
— Не знаю.
— Кстати, насчёт этого. Я всё хотел спросить. Вот мне мама подарила эту фуражку. Как думаешь, она мне идёт или не очень?
Паша зажёг сигарету и помог зажечь её Петру.
— Мне кажется, ты выглядишь шикарно, правда.
— Серьёзно?
— Ну да, серьёзно. А что?
— Ну, мне только мама так говорит, ха-ха. Спасибо.
— Ещё мне нравится то, как у тебя коричневый цвет сочетается с волосами и твоими голубыми глазами. Мне кажется, это мило.
— Мило?
— Ну, красиво. Что, по-другому сказать нельзя?
— Нет, ну можно, конечно, но всё-таки, ха-ха, ещё раз спасибо.
Оба они стояли на балконе ближе к окну, чтобы дождь не капал на них. Пётр, давно не куривший, с непривычки снова почувствовал головокружение, но эта сигарета ощущалась иначе. Казалось, что расслабление было не от неё, а от присутствия Павла рядом с ним, ведь раньше он тоже курил, но такого спокойствия не было. Дым медленно проникал в его лёгкие, проходил внутрь и выходил наружу, улетая вдаль. Пётр знал о вреде курения, но ему было плевать, ему было всё равно на то, что сделают с ним сигареты, особенно сейчас. Сейчас он лишь хотел, чтобы этот момент не заканчивался, момент спокойствия.
Докурив сигареты, они вернулись внутрь. На часах было уже 23:37. Пётр начал думать о том, что нужно принести Павлу, чтобы постелить на диван.
Взяв из комнаты одеялко, простыню и одну из подушек со своей кровати, он вернулся к Павлу.
— Так вот, смотри, расстилай. Я пока зубы почищу.
Павел начал застилать диван простынёй, раскладывать одеяло. В то же время Пётр стоял в ванной и смотрел на себя в зеркало.
«Да пошёл к чёрту этот Гриша», — возмущённо вспоминал он. «Я и так всё вижу». Чего ты видишь? Вот чего ты видишь, идиота кусок!
Смотря в зеркало, он всматривался в свои синяки под глазами, в свои зубы, глаза, будто бы видел их в первый раз.
Выйдя из ванной, почистив зубы и помыв ноги, Пётр увидел, как Паша закончил с застиланием кровати.
— Ну что, тогда спать идём?
— Ладно, Петь, давай, а то я устал бегать по городу сегодня.
— Хорошо, давай, спокойной ночи.
— Сладких снов!
Паша укутался в тонкое одеялко и повернулся к спинке дивана. Пётр выключил свет и пошёл к себе. Зайдя в комнату, он посмотрел на герань, стоящую на подоконнике, и увидел, что цветок сильнее зацвёл, но также заметил желтоватый листик. Он поддел его рукой, и тот оторвался. Петя оставил этот листик в горшке.
Затем он разделся и лёг в кровать. Пётр пытался уснуть, но что-то мешало ему. Мысли в голове не давали покоя: он всё думал о той встрече с членами клуба.
«Бумажки, а ты хоть что-то написал?» — бухтел он про себя. «Зато вот Павел меня понимает».
Спустя какое-то время он захотел в туалет и, выйдя из комнаты, в лёгком свете уличного фонаря увидел Павла, скрученного в калачик и сквозь сон дрожащего от холода. Отопления всё не было и не было, хоть по ночам уже была отрицательная температура. Петру стало жаль друга, и тот вернулся в комнату, чтобы достать из шкафа ещё одно тонкое одеяло. Он положил его рядом со своей кроватью, со своей же забрал толстое и отнёс Павлу. Он аккуратно укрыл его, сходил в туалет и вернулся в комнату, укрывшись другим одеялом, спокойно уснул.
Глава 6
6 октября 1748 года
Николай шёл по рынку Серушки. Лужи после дождя не давали спокойно пройти вперёд, но люди шагали прямо по ним. Николай старался обходить более глубокие лужи, по мелким же спокойно топал, разбрызгивая воду вокруг.
Вдалеке он увидел бабульку, сидящую на ящичке. Рядом с ней было несколько видов цветов. Николай заметил жёлтые георгины.
— Бабуль, почём цветы?
— Ой, 200 сребых за один.
— Сколько? За цветы, не за бабуль. Лучше я поищу подешевле.
— Ой, ну возьми за 150.
— Бабка, 50, не больше.
— Сынок, ну мне кушать нечего, денежек нету, ну пожалей бабушку.
— 50, не больше.
У бабушки затряслись губы, глаза прищурились, а на лице виднелась безысходность.
— Бери за 50, бери! Сколько?
— Пять цветов давай.
— Вот, возьми.
Бабуля протянула пять жёлтых георгинов. Их бутоны были подобны яркому солнцу. На лепестках, листьях и стеблях виднелась небольшая грязь. Бутоны были немного помятыми и завядшими, но сохраняли свой вид. Николай протянул 250 сребых, взял букет и пошёл дальше.
Спустя некоторое время он заметил, как худощавый мужик в старой, потёртой одежде продавал вино. Вместе с вином он продавал простые бытовые вещи: картины, сломанное радио, посуду, керамические фигурки и всё то, что когда-то стояло в чьём-то доме.
— Почём вино?
— 2000 сребых.
— Ты с ума сошёл?! Какие 2000?! Не дороже 1000!
— Мужик, какая тысяча? Вино дорогое, в моём доме стояло годами!
— Мне плевать, где оно стояло. Сказал 1000 — значит, 1000!
— Ты мне ещё покомандуй!
Николай презрительно посмотрел на мужчину. Затем немного улыбнулся.
— Мужик, ну сам подумай, кому ты это барахло ещё продашь, кому? Вот я уйду, а ты дальше стоять будешь без денег, в надежде, что какой-то идиот купит у тебя эту бутылку.
Продавец задумался.
— 1500 и забирай.
— 1200.
— Ты уже надоел. 1200, бери, забирай! Только помни, подонок: у меня два ребёнка, два голодных рта в моём доме. Запомни, что на твоей совести то, что они будут голодать. На твоей!
Николай протянул 1200 сребых и взял бутыль красного вина в руку. Отойдя от прилавка, он достал платок из кармана и вытер бутылку от грязи и пыли.
— Ну вот, как новая!
Спустя время Николай оказался около жилого дома в центре города — достаточно высокого пятиэтажного здания, расписанного различными узорами и украшенного пилястрами. Но потрескавшийся и тёмно-жёлтый фасад портил весь вид здания.
Николай зашёл в подъезд и поднялся на четвёртый этаж. Подойдя к двери с номером 55, он постучался.
— Валя, открой дверь!
Коля продолжил стучаться.
— Валя, это я, открывай!
Дверь защёлкала и распахнулась. В дверном проёме стояла взрослая, пышная женщина, скрестившая руки. Это была его жена, Валентина Викторовна, властная женщина, но любящая и умеющая простить даже такого неподобающего мужа, как Николай.
Женитьба у них состоялась как раз после того, как он устроился в Партию. Там он познакомился с начальством и приглянулся секретарю. Тот предложил ему свести;сь со своей дочерью. Вот так всё и закрутилось. Через некоторое время родился сын Дмитрий, которому уже 12 лет, а после и дочь Надя, которой 8.
— Что приперся?
— Валя, прости меня, дурака. Вот это тебе, любовь моя.
Николай протянул ей цветы.
— Пошёл отсюда, пошёл вон!
— Папа! Папа дома! — радостно закричала Надя и побежала обниматься.
— Моя ты золотая, моя ты рыбка, — начал сюсюкаться с ней Николай.
К двери подбежал и Дима.
— Папа! — громко крикнул он.
— Дима! И ты тоже дома, здравствуй!
Николай начал обнимать детей, держа в одной руке и цветы, и бутылку.
— Папа, почему ты давно не приходил? — начал расспрашивать сын.
— Папа, пойдём, я хочу кое-что показать! — сказала Надя и начала тянуть его за рукав.
— Надя, Дима, идите в комнату! — пригрозила мать.
— Ну мам...
— В комнату!
Дети, расстроившись, ушли из коридора.
— Дорогая...
— Уходи, видеть тебя не хочу! Зачем ты сюда приперся?!
— Дорогая, я хочу загладить вину.
— Иди заглаживай вину перед своей секретаршей, перед своими корреспондентками и убирайся вон!
— Валя...
— Я сказала, вон! Вон с глаз моих! — закричала Валя и выхватила цветы из рук Николая.
— Собака, пошёл отсюда! И чтобы ни я, ни дети тебя больше в помине не видели!
Валентина начала избивать Николая цветами по голове и спине. Тот, в свою очередь, стал пятиться назад.
— Убирайся! Скотина! Подонок!
Когда цветы были полностью испорчены, Валентина начала хлестать его ладонями и выпинывать с площадки. Николай, закрываясь рукой от ударов, выронил бутылку вина, и та с грохотом упала на пол и разбилась. Вино начало литься по лестнице и стекать вниз небольшими струйками и ручейками.
— И не смей возвращаться, убью, гадину! Убью! — крикнула в последний раз Валентина и с сильным грохотом закрыла входную дверь.
Николай ушёл прочь.
— Сил моих больше нет, больше нет сил! — говорила про себя Валентина, зайдя в квартиру.
— Мама, что случилось? — начала спрашивать Вера.
Валентина увидела детей, которые стояли посреди коридора и со страхом смотрели на неё.
— Идите поиграйте в комнате, — сказала мать спокойным, милым голосом, но дети не послушались.
— Я сказала, быстро в комнату! — пригрозила она и ушла на кухню.
Дети зашли в комнату. На столике лежали игрушечный пистолетик и маленькая офицерская фуражечка.
— Папа нас не любит, — сказал Дима.
— Нет, любит! Тебя, может, и не любит, а меня любит! — крикнула Надя, и на глазах у неё выступили слёзы.
— Любил бы, тогда бы мама его не ругала. Она говорила, что он нас с мамой не любит, вот поэтому и уходит из дома.
— Мама врёт!
— Ничего ты не знаешь.
Пока дети спорили в комнате, мать сидела и плакала на кухне, закрыв лицо руками. Через некоторое время к ней пришёл сын с фуражкой и пистолетом.
— Мам, вот когда я стану офицером, я накажу папу!
— Сыночка, любимый мой, иди сюда, иди.
Мать обняла сына.
— Только вы с сестрёнкой у меня самые золотые, самые дорогие, — плача, говорила мать.
— Мам, не плачь, пожалуйста, — сказал сын, который тоже начинал плакать.
— Всё, сынок, будет хорошо, всё будет хорошо.
— Мама, не плачь, пожалуйста, не плачь! — подбежала Надя и тоже обняла маму.
Николай же шёл злой по улице, топая ногами по лужам и бормоча себе под нос.
В то же время Пётр и Павел сидели дома, уже проснувшись.
— Петь, Петь!
— Ау?
— Можно попрошу тебя кое о чём?
— Что такое, Паш?
— Ну, у тебя не будет лишней картошки? У меня дома просто немного, а в магазинах почти нету.
— Сейчас посмотрю.
Пётр зашёл на кухню и выдвинул ящичек, в котором лежало около трёх картофелин.
— Погоди, Паша, я сейчас!
Пётр обулся, вышел в подъезд и начал стучать соседке Ларисе.
— Тёть Ларис, вы дома?
Сквозь дверь послышалось:
— Иду, иду!
Дверь распахнулась.
— Ой, Петенька, а что такое? Что случилось?
— Тёть Ларис, у вас картошки нету?
— Есть, а что?
В это время из-за двери любопытно смотрел Павел.
— Ой, а кто это у тебя там?
— Мой друг, Паша.
— Паша? Какой красивый, личико такое аккуратное, глазки. Иди сюда тоже!
Павел подошёл к Петру и встал рядом.
— Тёть Ларис, ну так что?
— Заходите, заходите, давайте.
Парни прошли внутрь, прикрыв дверь. В квартире всё было чистым и уютным, пахло чем-то свежим и приятным. Стены были чистенькие, на них висели картины, а повсюду всё было аккуратно и чисто.
— Тёть Ларис, это же тот цветок отцовский?
— Да, он самый, видишь, как вымахал, — сказала из кухни Лариса.
— Петь, а что, твой отец цветы любит? — спросил Паша.
— Да, а что?
— Просто необычно. В доме я у тебя цветов не видел.
— Да я одну герань оставил. Я, когда отец умер, чуть все цветы не переубивал. Не дружу я с ними.
Лариса снова вышла в коридор и посмотрела на них.
— Ну вот, и что вы стоите? Давайте, проходите.
— Тёть Ларис, мы постоим, — ответил Петя.
— Ну вы хоть в зале посидите, а то стоите, два столба.
Парни послушались и сели на диване в зале. Зал был особенно ухоженный: по углам, на подоконниках и тумбах стояли горшки с цветами.
— Вот это джунгли, — посмеялся Паша.
— Да почему сразу джунгли? — спросил Пётр.
— Ну просто, если честно, вот у меня дома нет столько цветов. Там у мамы парочка на подоконниках, но чтобы настолько... Да ещё и вон в каких горшках, прямо богато выглядит.
— Ну не знаю, как мне кажется, просто обычные растения.
Лариса зашла в комнату с мешочком картошки и чем-то в руках.
— Так, столько хватит?
— Да, тёть Ларис, хватит, конечно хватит, — улыбнулся Пётр.
— Тогда вот картошка, и вот ещё вам, — Лариса протянула конфеты вместе с картошкой.
— Ну вы чего, ну не нужно, правда.
— Бери, бери. И ты тоже бери, Павлик.
— Ой, да не стоит, — скромно ответил Павел.
Лариса практически насильно вручила парням по грозди шоколадных конфет. Она села рядом с парнями на соседний диванчик.
— Ну что же, рассказывай, Пётр, откуда друг новый, кто такой? Если не боится, пусть сам расскажет.
Пётр посмотрел на Павла и намекнул на то, чтобы тот рассказал о себе.
— Я Павел Васильевич Солнцепеков, студент, учусь в том же университете, что и Пётр.
— Интересно, интересно. А на кого?
— Политолог.
— Ох, знаешь, это хорошо, это правильно, хорошая профессия. В наше время что самое главное — нужная!
— И не говорите, — улыбнувшись, ответил Павел.
— А родители кем работают?
— Отец на химзаводе электриком, мама у меня домохозяйка. Живём мы не особо богато, но на жизнь хватает. Бывают трудности, конечно, ну ничего, справляемся.
— Ты с родителями живёшь?
— Да.
— Поди, помогаешь во всём?
— Стараюсь маме во всём помогать.
— Молодец. А как давно с Петром дружите? Я просто не припомню, чтобы видела кого-то с Петей.
— Около недели. Узнал я о нём из университета, слухи же разные, вот решил познакомиться.
— Ой, спасибо вам, молодой человек, а я так волновалась за Петра.
Петя с некоторым удивлением посмотрел на соседку.
— Ну что ты на меня так смотришь? Сам же знаешь, я тебя то и дело вижу одного: ни девочки, ни друзей. А тут друга вон нашёл, я не могу не радоваться.
Лариса позадавала ещё некоторые вопросы парням, побеседовала с ними.
— Ой, ну чего это я, вы, наверное, заняты.
— Да, время уже, Паше нужно идти.
— Всё, не держу, не держу. Удачи вам.
Они попрощались с соседкой, вернулись в квартиру и начали собираться выходить на улицу.
В тот же момент по улице шёл недовольный Николай.
— Ещё и не прощает! Ей цветы носи, деньги давай, шубы, вино, а ей всё мало, змея, — бубнил про себя он.
Идя по дороге, он заметил, как мимо проходил мальчишка лет тринадцати. Тот случайно брызнул лужей, и вода попала на брюки Николая. Тут он заметил пятна, испуганное лицо мальчика, и в ту секунду в его голове произошло то, что происходило весьма часто. Эмоции достигали предела.
— Ах ты сукин сын! — громким басом закричал Николай.
— Дяденька, я случайно! — испуганно сказал мальчик.
Николай взял ребёнка за воротник, немного приподнял и начал трясти.
— Я с тебя шкуру сдеру, щенок!
— Отпустите, дяденька!
Вдалеке послышался громкий крик:
— Отпусти пацана!
Услышав это, Николай опустил мальчика на землю, но прежде чем уйти, сильно шлёпнул его по затылку. Ребёнок убежал, плача по дороге. Николай отряхнул брюки от грязи тем же платком.
Затем на одной из центральных улиц он встретил Петра и Павла.
— Эй! — позвал их Коля.
— Это кто? — спросил Паша.
— Дядя Коля, — сказал себе под нос Пётр.
Они подошли поближе.
— Здравствуй, Петрушка, здравствуй, рад тебя видеть, — заулыбался Николай.
— Привет, дядь Коль, — сказал Пётр.
— Здравствуйте, — сказал Паша.
— А кто это с тобой?
— Это друг мой, Паша.
— Друг? Интересно. Давненько у тебя друзей новых не было.
— Да, не было.
— Это тот, с кем ты гулял в субботу и из-за этого не пришёл на встречу со мной?
— Да, извините, дядя Николай.
— Ничего, всё в порядке. Куда идёте?
— Иду провожаю до дома Пашу, а вы откуда-куда?
— Ой, да домой иду, просто гулял по проспекту.
Пётр заметил жёлтые и зелёные лепестки на одежде Николая и бережно убрал их с плеч.
— Спасибо, Петя. Я даже не заметил. Листья сыпятся и сыпятся, прям ливень. Кстати, о погоде. Вчера такой дождь был, это было что-то.
— Ага, сильный.
— Зато вот свежо, да?
— Вполне себе свежо.
Они немного постояли и помолчали.
— Ну, я пойду. Давайте, парни, до встречи, — улыбнулся он и пошёл дальше.
Парни тоже пошли своей дорогой. Николай, отойдя чуть дальше, снова шёл раздражённый по улице, говоря про себя о жене, о том, что он не хотел этого брака, о том, что хотел лучшей жизни без неё.
Пётр и Павел всё дальше шли по проспекту.
— Кстати, меня назвал другом?
— Да, а что такое? Что-то не так, Паш? — удивлённо посмотрел Пётр.
— Всё так, просто необычно. Я даже рад, что теперь для тебя я друг.
— Ну, а кто ты ещё? Всё-таки друг, а не просто человек или знакомый.
— Это приятно слышать. А, и ещё, это твой дядя?
— Друг моего отца.
— Ага, интересно. А почему ты ходишь с ним на встречи?
— Во-первых, чтобы ему не было скучно. Во-вторых, чтобы поесть чего-то кроме яиц, картошки, супа, хлеба и другой обыденной еды. В-третьих, я лично не сильно хочу ходить на эти встречи и делаю это больше из уважения.
— А может, просто есть хочешь? — язвительно улыбнулся Паша.
— Может, всё-таки потому, что есть хочу. Одно другому не мешает.
Друзья прошли ещё немного. На улице стояла приятная, свежая погода. Если с утра было пасмурно, то сейчас появлялись лёгкие лучики солнышка сквозь тёмные облака. Дороги были усеяны жёлтыми и оранжевыми листьями, всё казалось таким ярким и приятным.
— Паша, помнишь тот разговор о болоте?
— Какой?
— Ну, тот, который мы в парке обсуждали.
— А, да! А что?
— Я хочу продолжить его. Я всё думал, как бы это сделать, ну и вот. Скажи, а если оба человека будут в болоте, оба хотят умереть, но при этом спасти другого?
— Это как вообще?
— Ну, представь просто себе такую картину.
— Ерунда какая-то. Это нелогично и бессмысленно.
— Ну, а что, если просто представить?
— Ну, допустим. И?
— Я думаю, они, пока будут спасать друг друга, оба потонут.
— Хорошо, я запомнил.
— Странные у тебя вопросы, конечно, но этим ты и интересен.
— Чем? Вопросами?
— Тем, что ты такой же странный, как и твои вопросы, и тем самым выбиваешься из общего круга.
— Не знаю, говорить ли мне спасибо или нет.
— Решай сам.
— Ну, допустим, спасибо.
— Ой, да не за что, — улыбаясь во весь рот и прищурив глаза, ответил Павел.
Парни пришли во двор Павла. Его дом не сильно отличался от остальных домов и дома Петра — всё такой же низенький, обветшалый, кирпичный.
— Я, если что, живу в 14-й квартире, запомнил?
— Да, я запомнил.
— Ну всё, давай, до следующей встречи, как и договорились, во вторник.
— Хорошо, давай, пока!
— Пока!
Павел зашёл в подъезд, а Пётр, чуть-чуть погуляв по городу и поразмышляв о дне, пришёл домой и до самого сна отдыхал.
Глава 7
14 октября 1748 года
— Нет, с Петей я вечером, а сейчас с друзьями.
— Какими друзьями? У тебя они так часто меняются, что я уже не помню, кто есть кто.
— Ну, та компания. Ну, которая из университета.
— Хорошо, сынок, только аккуратно там давайте.
— Да-да, мам, я знаю.
Мать подошла к сыну и обняла его перед уходом. Павел был необычайно похож на свою маму: такой же небольшой рост, волнистые, немного длинные волосы, а самое главное — голубые глаза. Мама была одета в разы скромнее своего сына и пыталась не выделяться.
— Люблю тебя, мой грачонок.
— И я тебя люблю.
Паша вышел из дома и пошёл в тот самый бедный район. Павел немного боялся возвращаться туда после последнего случая, когда он привёл туда Петра.
По дороге Павел встретил офицера. Высокий, худой мужчина в чёрной форме подошёл к нему.
— Добрый вам день, — сказал офицер.
— И вам день добрый. Что-то случилось? — улыбаясь, спросил Павел.
— Скажите, вы знакомы с некой Ириной Лисаковской?
— Извините, но нет, я с ней не знаком и впервые слышу эту фамилию.
Офицер что-то записывал в блокнот, затем посмотрел на Павла. Его взгляд переменился, он начал внимательно рассматривать лицо Павла.
— Документы при себе?
— Да... — заволновался он.
Павел нервно достал удостоверение из своего кошелька, который лежал в кармане, и отдал его офицеру. Тот внимательно осмотрел документ, вчитываясь в каждую деталь, а затем отдал его обратно.
— Можете показать мне пальцы ваших рук!
Павел выставил руки вперёд, показывая свои ногти. Офицер внимательно осмотрел их форму и рельеф.
— Откройте рот.
Павел послушно открыл его. Офицер посмотрел на зубы, вглядываясь в них в попытке найти хоть какое-то особенное отличие.
— Можете закрывать рот. Извините за предоставленные неудобства. Доброго вам дня.
— И вам всего доброго.
Офицер удалился. А Павел думал обо всём этом:
«Ещё бы в штаны ко мне залез и посмотрел, нет ли там чего-то инолюдного».
Пройдя ещё несколько кварталов, Павел оказался у всё того же дома. Район, в котором он находился, был практически богом забытым местом. Бывало, что туда не приезжали ни скорая, ни пожарные службы. Обычно там жили те люди, которые ещё не были ни человеком, ни инолюдом, — народы, которых нельзя было с точностью отнести к какой-либо группе. Груды мусора и бедность — единственное, что там было постоянно. Люди сами себя убивали.
И вот Павел вновь зашёл в коммуналку.
— День добрый!
— Явился? И как ваше свидание? — посмеявшись, сказал Григорий.
— Ну, во-первых, не свидание, а во-вторых, ты буквально лишил нас человека, который в научном плане мог доказать, что инолюды — это бред.
— Ну вот, был бы он с нами. Скажи мне, Павел, что бы он смог сделать прямо сейчас?
— Что угодно, если бы ты не пытался его выгнать!
— Я?! Выгнать?! Я хоть слово сказал вам? Я ничего не говорил, я вас не прогонял!
— Тогда что это за грубость?! Со мной такого не было.
— Видишь ли, год назад, когда ты вступил к нам в комнату, у нас были другие планы. Сейчас же всё изменилось, и нам нужны те, кто сможет за себя постоять. Это, так сказать, посвящение.
— Какое ещё, к чёрту, посвящение?
— Павел, Павел, ты всегда пытаешься казаться умным, но умом не блещешь.
Павел стиснул зубы и с некоторой злобой посмотрел на Григория. Пальцы на ладонях сжались, всё тело напряглось.
— Паш, сам подумай: ну сможет ли человек, который за себя-то толком постоять не может, не может доказать свою правоту, защитить честь целого народа?
— Это в твоих глазах он тюфяк, а в моих — нет!
— Парни, я говорю же, видимо, Пашка влюбился.
Другие парни засмеялись.
— Да заткнись ты уже! Ты мерзкий, грязный свин с мёртвой мамашей!
После этих слов во всей квартире раздалась гробовая тишина. Не было слышно ничего. Казалось, что в этой тишине Павел мог услышать своё сердцебиение.
Григорий встал и медленно подошёл к Павлу. Он смотрел на него свысока своими острыми глазами, словно хищник на свою добычу. Григорий поднял руку и опустил её на плечо Павла, который вздрогнул от испуга.
— Знаешь, вот поэтому ты и тут. Молодец.
Затем Григорий влепил пощёчину Павлу, чьё лицо немного покраснело.
— А это за мать, думаю, ты сам понимаешь почему. Давай, садись, расскажу планы на завтра. Я же не зря вас здесь всех срочно собрал.
Время было уже 17:43. Пётр ждал Павла на набережной реки Ида. Река быстро текла вперёд, омывая каменную набережную. Набережная казалась пустоватой: на ней были лишь лавочки и фонари.
Вдалеке Пётр увидел Павла, который торопился, чтобы встретить друга. Встретившись, они сразу пошли вдоль набережной.
— Привет, Петька! — сказал радостный Павел, улыбаясь во весь рот.
— Приветик, Пашка! Что, как у тебя дела?
— Всё прекрасно, даже я бы сказал замечательно!
— Что делал сегодня?
— Да так, ничего особенного. А у тебя как дела?
— Всё как всегда: поспал, поел, немного занялся писаниной и пошёл вот с тобой гулять.
— Хыхы, ну, в общем, всё ясно с тобой.
— Ага. Кстати, Паша, а ты знал, что если вытянуть все кровеносные сосуды одного человека, то они смогут обогнуть всю Землю аж два с половиной раза?
— О, ничего себе! Нет, я, к сожалению, не знал.
— Ещё я сегодня газету читал, а ты?
— Да, читал, видел, знаю.
— Как ты можешь знать-то о том, о чём я ещё не говорил?
— Ты о матерных словах?
— Ладно, ты угадал.
— Да это вообще ужас, я не понимаю зачем и почему.
— Теперь будут изымать сумму денег за ругательства.
— Прекрасно, теперь ещё и материться нельзя. Просто замечательно.
— Ну, пока здесь никого нет, я думаю, что можно.
— Знаешь, они бы ещё запретили ногти стричь, потому что это может скрывать реальную форму ногтей. Как думаешь?
— Знаешь, ещё пару лет — и нам запретят жить.
— Во-во! И потом, когда запретят жить, нам запретят умирать. Хыхы.
— Знаешь, такое ощущение, что так и будет.
— Хотя некоторых в нашей стране это уже коснулось.
— Есть такое.
Парни гуляли по набережной, на которой никого не было. Ветер слегка дул, охлаждая воздух, серые пасмурные тучи двигались по небу, а город в этом месте казался нежилым, но необычайно живым и лёгким.
Пройдя ещё немного, они увидели большой Кафедральный собор Святого Андрия. Он был абсолютно белый, чистый, словно снег. Крыши собора были позолочены, а сверху виднелся тот же символ, что был в центре Ливаре. Храм твёрдо стоял на месте, словно огромный памятный камень, украшающий сквер. Его грандиозная архитектура, мозаика на окнах, барельефы, украшающие фасад... Всё было по-особенному богато, даже сильнее.
— Стоит себе, посмотри, — сказал Пётр.
— Что-то не так?
— Храм, вот что не так. Раньше его тут не было.
— Когда раньше?
— Когда я здесь с отцом гулял, лет так пятнадцать назад. Я помню, здесь был сквер, там мы с отцом ещё покупали лимонад и эскимо. Жаль, сейчас уличных продавцов не встретишь.
— А что за сквер? Впервые слышу.
— Я сам не знаю, что за сквер конкретно, но он был красивым, это я точно знаю. Мы обычно летом там гуляли, всё в деревьях было. Вон, видишь, левее храма деревья плотно усажены, а на правой стороне, ну, правее дороги, тоже у домов деревьев почти нет.
— Кстати, да, интересно так получается.
— Тропинок много было, цветы. Помню, там большие клумбы были, каких-то... Не знаю, ну, цветочки похожие на кувшинки. Ой, нет, ну на эти, как их там, на колокольчики! Вот.
— Вьюнки?
— Нет, не они. Ну как же они... Тэ, Вэ... Не могу вспомнить, папа говорил их название, я забыл. На языке вертится.
— Не понимаю, о чём ты.
— Ну, они ещё в парке растут, в клумбе и на площади.
— Петунии, что ли?
— Да! Да!
— И при чём тут Тэ, Вэ?
— Ну не мог я вспомнить.
— Вхввэвэ хотя бы Пэ, я не знаю.
— Ой, не докапывайся.
— Ой-ой-ой, ну вы посмотрите на него.
— Что?
— Мистер «Пожалуйста, не говорите, что я глупый, а то я обижусь» снова в деле.
— Кто ещё из нас глупый? Я помню, как ты пытался мне доказать, что хомяки — это травоядные животные.
— Так! Я не специалист по хомякам! Ну а в каком месте они хищники? Они едят зёрнышки, там, не знаю, семечки.
— Они всеядные, дурашка.
— Так, всё! Прекрати! Я понял, что кое-кто тут разбирается в животных.
— Кстати, о них. Я помню, как ты сказал, что рыбы — это не животные.
— Рыбы — это рыбы!
— Рыбы — животные! Птицы, кстати, тоже.
— Животные — это мишки, волки и кошки, ну и остальные. Ещё скажи, что паук тоже животное.
— Я тебе больше скажу: все рыбы, птицы, насекомые и даже моллюски.
— Ну хватит! — сказал Павел, надув щёки и нахмурив брови.
— Ну ладно, ладно, всё! Ха-ха!
— Ещё и смеётся, посмотрите на него. А кто мне тогда сказал, что китель — это напиток, а?
— О да ё-моё, ну перепутал я.
— Китель! Что, по-твоему, военные вот эту плёночку от киселя на себя лепят?! — громко рассмеялся Павел.
— Ну перепутал я два слова, не докапывайся.
— Ой, всё, хватит, ха-ха.
Пётр и Павел ещё прошлись по набережной, и ближе к 18:18 сидели на лавочке и разговаривали. Сквозь тучи слегка просачивался красный закат, нежно озарявший всё вокруг.
— Петь, мне нужно кое-что тебе рассказать, пока тут никого нет. Очень срочное и очень важное!
— Что такое?
Павел осмотрелся, немного занервничал. Он смотрел прямо Петру в глаза. В них виднелось что-то странное: прилив необычайной радости и страха.
— Петя, ты мне друг, и я тебе доверяю.
Пауза.
— Завтра будет вооружённое восстание.
— Что?!
— Стой! Пожалуйста, успокойся.
Пётр с испуганным видом смотрел на Павла.
— Завтра мы примерно в 15:30 начнём вооружённое восстание прямо с площади. Конкретно мы — с неё, остальные члены «Братьев Революции» будут в других частях города. Ты будешь там со мной?
Пётр будто бы потерял способность говорить. Он не мог подобрать подходящих слов, чтобы описать то, что чувствовал и думал. Сотни мыслей заполонили его голову: «Нет!», «Как?», «Зачем?», «Не пущу!». Он взял Павла за воротник и притянул к себе.
— Паша, нет! Даже не смей! Не смей, не думай об этом!
— Не кричи, пожалуйста, и отпусти меня.
Пётр послушался и отпустил его. Они оба встали и продолжили разговор.
— Ты никуда не пойдёшь! Никуда!
— Петя, послушай, это наш шанс. Пока страна в разрухе, мы можем попробовать. Восстание будет и в других городах. Это не мы придумали, не Гриша, а наш центр.
— Мне плевать! Плевать!
— Да послушай меня!
— Не собираюсь! Не буду!
— Петя!
— Нет! Нет! Нет! Нет!
— Да заткнись ты уже!
Пётр замолчал.
— Хватит! Я не спрашивал тебя разрешения, я лишь спросил, идёшь ли ты! Если хочешь и дальше так жить — живи! Боишься — бойся! Мне всё равно! Я не собираюсь больше жить так, как жил раньше! С меня хватит.
— Паша, ну послушай меня, не нужно этого делать, оставайся дома, прошу! А что, если никто не придёт или придут, но не все?
— Ты всё уже давно спланировал, мы всё сделали, нас примерно 800 человек. 800! Не 20, не 50, а 800! Мы ждали этого все эти годы! И вот мы можем противостоять этой гниде, этой стране, этим тварям, которые убивают тысячи!
— Паша, прошу, нет, не надо, ради меня, не делай этого. Если тебя там не будет, ничего не изменится!
— А если так все будут думать?! «Вот я не приду, они сами там справятся». Нет! Один так подумает, второй, третий, десятый, сотый — и по итогу что?
— Паша, пожалуйста...
— Нет, замолчи, я всё сказал! Ты всё-таки будешь завтра? Там.
В голове Петра всё переплелось разом. Снова мир будто бы остановился, вся жизнь пронеслась перед его глазами: воспоминания, сюжеты, идеи, планы. Всё казалось таким неважным по сравнению с этим.
«Я не могу, не могу, не могу», — следом: «Не пущу, не пущу, не пущу».
Ноги Петра затряслись, губы сжались, на глазах виднелись звериная паника и слёзы. В голове он вспоминал форму офицера, Ливаре, чёрную машину, и всё это становилось всё больше и больше, страшнее и страшнее. Ему казалось, что, если он скажет «да», то тотчас умрёт. Но он не хотел, чтобы друг шёл туда же, где его ждут форма, фуражка и пистолет.
— Ты не понимаешь! Ты пешка! Промытый! Тебе промыли мозги!
Павел злобно посмотрел на Петра.
— Кому из нас ещё промыли мозги?!
— Паша, пойми, это верная смерть!
— Верная смерть — это сидеть на месте и не пытаться выбраться оттуда, что тебя медленно убивает.
— И пусть!
— Ты не понимаешь! Я аривиец! Аривиец! Мой народ убивают! И меня убьют! Сколько бы я ни пытался скрыться, рано или поздно они поймут, кто я такой, и меня застрелят или отправят в КЛТ! (Концентрационный Лагерь Труда.) Я и так вечно скрываюсь, молчу! С меня хватит! С меня...
Пётр подбежал и обнял друга.
— Нет, ни за что, ты не пойдёшь туда, ты будешь дома!
Павел обнял Петра в ответ. Пётр заплакал, всхлипывая и кашляя. Он сильнее сжал Павла, будто бы если отпустит его, тот тотчас убежит.
— Прошу, Паша, не иди туда... — завывая и плача, сказал Пётр.
— Прости.
— Прошу, нет!
— Прости.
— Не уходи, не уходи!
— Прости.
Пётр обнимал Павла, и так они стояли ещё около пяти минут. Слёзы стекали по щекам Петра, капая вниз на поломанную плитку набережной. Павел пытался отодвинуться от Петра раза два, но тот ни в какую не отпускал его.
Спустя какое-то время Пётр успокоился, и они продолжили разговор.
— Петя, Петенька, послушай, это будет недолго. Как всё закончится, я приду к тебе, ладно? Я постучусь к тебе. Сразу, как всё закончится. Петенька, ты понял меня?
— Мгм... — покивал Пётр.
Ещё немного пройдя, друзья разошлись по домам. Петра не отпускали мысли. Всю дорогу он только и делал, что думал и боялся. Он так не хотел, чтобы «завтра» наступало. Он так хотел, чтобы этот день остался навсегда.
Придя домой, Пётр не стал есть, лишь почистил зубы, помыл стопы и пошёл к себе в кровать.
Глава 8
15 октября 1748 года.
Пётр так и не смог уснуть этой ночью. Он постоянно просыпался, вертелся в кровати, ходил по комнате, размышляя. Ночь казалась очень долгой: каждый час, минута, секунда казались для него невозможной пыткой. Он думал: «Завтра, это будет завтра, оно закончится, и он постучит в дверь, он придёт ко мне, всё будет хорошо, всё будет хорошо».
Утром Пётр не хотел есть, как раньше. Еда была для него не настолько важна. Он всё так же ходил по комнатам, скрепя зубами, неровно дыша, беспокоясь. Так Пётр проходил половину дня, тяжело думая о том: «А что там будет?», «Что произойдёт?», «Паша, мне нужно срочно к Паше», «Нет, он сказал, что нет».
Спустя какое-то время Пётр смог немного успокоиться, оделся, умылся, пошёл завтракать, несмотря на то что время уже было 13:12. Готовя в очередной раз картошку, он заметил, что всё шло не так, как положено: руки дрожали, картошка падала на пол, сыпалась, а во время жарки немного подгорела.
Позавтракав, Пётр быстро помыл посуду и пошёл в гостиную. Чтобы успокоиться, он решил включить радио. Заиграла спокойная музыка, тревога утихла, всё пространство заполнилось милой мелодией. Пётр решил подумать о чём-то хорошем.
Он вспомнил, как играл в песочнице с Димой, строил куличики, как они вместе играли в догонялочки. Затем он вспомнил отца, парад Республики, на который ежегодно ходил с папой. Он вспомнил множество голубых флагов, радостные лица людей. Как все шли по проспекту, как отец поднял его и усадил на плечи. Они шли вместе со всеми, вокруг играла торжественная музыка.
Пётр вспомнил те плакаты с огромным изображением Орловского. Он вспомнил солдат, которые шли маршем, офицеров. Вспомнил оркестр, который смело и громко играл марши. Он помнил ярмарки, помнил, как папа покупал ему игрушки на этом празднике. Он помнил яркое голубое небо, солнце, свет. Он вспомнил этот тёплый июльский день. Пётр вспомнил всё.
Затем Пётр зашёл на кухню и налил стакан воды, чтобы полить герань. Он подошёл к ней и, посмотрев на неё, про себя сказал: «Что такое? Как у всех получается, а у меня нет? Ты уже выглядишь как палка, и цветки уже осыпаются. Ну ты чего?»
Пётр начал поливать герань.
Гулкий, громкий бум. Такой тяжёлый, массивный, будто раскат грома ударил прямо в дом Петра. Вещи вокруг слегка затряслись и снова встали на место. Радио перестало вещать, был слышен только шум.
Пётр поставил стакан на подоконник и посмотрел в окно. Ничего не было видно. Он нервно выбежал на балкон, немного затормозив, когда пытался открыть дверь. Спустя пару секунд вдали, в небе, показался огромный столб серого дыма. Он поднимался всё выше и выше в чисто-голубое небо, озарённое ярким солнцем.
Пётр стоял, раскрыв глаза, и смотрел на это. Его сердце начало биться, колени сомкнулись.
Второй громкий взрыв. Снова тряска, снова тяжёлый гул. Уже в другом месте города поднялся такой же серый, но уже с чёрными тонами дым.
Пётр постоял так пару секунд, затем, увидев прохожих, выбежал на улицу.
«Паша, там Паша!» — говорил он про себя, одеваясь. Быстро напялив то, что попалось под руку, он выбежал на улицу. Он бежал так, как только мог. Вдали слышались взрывы, гул отовсюду. Казалось, что всё вокруг скоро разрушится, отвалится.
Он бежал вперёд, оббегая дома. Через пару минут в груди его закололо, стало больно, но он бежал. Ему было больно дышать, холодный воздух проникал в его лёгкие, он резал и бил изнутри, но Пётр практически не замедлялся.
«Я должен быть там, я должен быть там!» — говорил он у себя в голове.
Спустя пару минут вокруг начали появляться люди, они бежали отовсюду. Одни забегали в подъезды, другие прятались в подвалах. Отцы несли на руках дочерей и сыновей. Все бежали куда могли. Некоторые собирали вещи в машины. Другие уже уезжали.
Затем Пётр увидел знакомый силуэт. Он подбежал к нему. Это была Лариса.
— Петенька, Господи, что творится! — плакала она и бежала в сторону дома.
— Я не знаю!
— Петенька, домой! Или домой... Куда ты? Куда ты бежишь? Господи, спаси нас, Господи!
Лариса взяла Петра за рукав и пыталась потянуть за собой.
— Тётя Лариса, уходите, уходите домой.
— Петя, стой! Петя!
Пётр подбежал дальше, спотыкаясь о каждый камень, игнорируя лужи и грязь. Выбежав на один из проспектов, он увидел картину гораздо масштабнее. Столбы чёрно-серого дыма взмывались ввысь и врезались в чисто-голубое небо, где солнце ослепляюще жгло глаза. Множество столбов с разных сторон. И чем ближе он был к центру города, тем толще был этот ствол смога.
Бежа по проспекту, он видел всё больше людей. Все бежали подальше от этого места, кто-то, наоборот, туда. Дамы, пытаясь не выронить сумочки и шляпки, неслись по улицам. Простые мужики бежали прямиком вперёд. Дети плакали. Люди говорили, говорили настолько много, что все разговоры сливались в один большой раздражительный звук, состоящий из возмущений, шока, плача и молитв.
Все пытались спастись. Никто не понимал, что происходит, но чем ближе он бежал, тем меньше людей становилось. Подойдя ещё ближе, он увидел, что все люди пропали. Был лишь он и дорога впереди, ведущая к центральной площади.
Несясь вперёд, он уже не мог спокойно бежать. Теперь он спотыкался не от кочек и камней, а от боли в груди, ногах, животе. Пётр плакал, но не от грусти, не от боли, не от страха, а от того, что не мог бежать быстрее.
Когда он был совсем близко, он увидел разбитые стёкла на некоторых окнах, услышал вдали гул. Бежа, он увидел тело, лежащее на асфальте. Подбежав ближе, Пётр остановился.
Это было тело офицера. Он лежал на спине, из-под его чёрной формы стекала ярко-бордовая кровь, ручейки текли по дороге. Пётр остановился. Тяжело дыша, он смотрел на офицера. Фуражка лежала рядом с головой.
Пётр видел мёртвые тела лишь в учебниках или когда учился в университете, но он никогда не видел мёртвого человека. Стеклянные глаза офицера смотрели вверх, прямо в небо.
Беспокойство появилось внутри Петра. Ему хотелось скорее уйти, но он не мог оторвать взгляда от этого тела. Чем-то оно его манило, что-то делало это тело особенным. Может быть, его одежда, может быть, фуражка, а может, Ливаре, который ярко сиял в лучах солнца.
Пётр пошёл дальше, пытаясь ускориться, и вот он был практически на месте. Уже виднелись люди. Чёрные, серые, коричневые силуэты. Были слышны звуки выстрелов, слова из громкоговорителей, взрывы и шум. Люди кричали, стреляли, убивали друг друга. Здания вокруг горели. Красно-оранжевые языки пламени выбивались из окон, были видны на фасадах. Дым был повсюду.
Подойдя чуть ближе, Пётр остановился.
Толпа. Пётр. Огонь. Шум.
Пётр стоял и смотрел на неё.
«Там Паша, там мой Паша, мне нужно туда», — думал он, но ноги не сдвигались. Пётр лишь стоял с каменным лицом, смотрящим вдаль. Глаза были уже неживые, черты лица опущенные и вытянутые. Он смотрел на людей, лишь смотрел.
Затем в окне одного из зданий показался мужчина с винтовкой, целившийся куда-то в офицеров. Пётр заметил его, страх пробежал по телу. Он сделал пару шагов назад, тяжело дыша, и побежал назад, пробегая мимо всего вокруг. Он бежал, бежал и плакал, плакал и бежал. Запах дыма жёг его нос и горло. Воздух бил ему в лицо.
Он снова вернулся в то место, где ещё были люди. Пробегая мимо зданий и магазинов, он видел, как люди носились из стороны в сторону. Пётр чуть замедлился. Он начал проходить мимо магазина, откуда люди толпой выносили всё, что можно. Они дрались, бились за последний кусок хлеба. Бились за картофелину. Били друг друга, толкали, кричали. Толпа напоминала растёкшуюся сметану, что плотно прижалась к магазину.
Пётр замедлил шаг и уже скорее шёл. Машины вокруг метались. Идя по улице, он услышал, как бабушка молилась:
«Господь, Святой Ирей, да сохрани наши души грешные, да оставь нас, прибудь, свят великих миротворений, да пусть прибудет Андрий, да прибудет с ним сила и слава, да не сожжёт дотла, а спасёт души наши грешные...»
Пётр уже не понимал окружения. Деревья сливались и двоились, крики давили и сжимали, каждый момент и каждый человек. Всё казалось нереальным сном, лишь фантазией. Был слышен плач детей, младенцев, женщин. Были слышны ругань и маты, была слышна молитва.
Люди говорили, но, кроме слов «грехи», «виноваты», «война», «умрём», «конец», «мы», «пора», «спасенье», ничего нельзя было расслышать.
Голова кружилась. Мимо проехала машина, и звук внутри головы усилился. Начался шум в ушах, звон. Боль в теле, в горле, лёгких.
Секунда — и Пётр закричал во весь голос, сжав голову между ладонями. Закричал так сильно, как только мог. Звук сначала был грубым, глубоким, затем стал резким, как будто кто-то резал по металлу. Животным, нечеловеческим. Кричал, пока воздух окончательно не вышел из лёгких.
Затем шум внутри головы прекратился, шум вокруг стал отдалённым. Пётр шёл. Паника снаружи продолжалась, но внутри всё закончилось.
Проходя мимо местного полицейского участка, который находился внутри жилого дома, Пётр заметил перед ногами флаг. Флаг Вернанда, голубое полотнище с гербом. Тот ярко-голубой символ лежал посреди тротуара. Флаг больше напоминал грязно-голубую тряпку, небрежно лежащую на полу. Ничего величественного теперь в нём не было.
Мимо ехали пожарные машины, большие военные машины, машины скорой помощи и просто обычные автомобили.
Пройдя чуть дальше, Пётр увидел плакат, висящий на стене. Надпись «Ты творец своих краёв!» и огромное изображение Орловского были на полувыцветшем, грязном плакате.
Пётр не мог спокойно идти, он переваливался из стороны в сторону.
«Паша, мне нужно к нему...»
Но ноги вели его обратно в дом. Каждый шаг ощущался его телом как огромный удар. И так, топая к своему дому, он, словно пьяный, опираясь на перила, поднялся к себе в квартиру и закрылся.
Он не раздевался, не разувался, он прошёл в гостиную. Бледный, с расширенными глазами, гримасой шока и страха на лице, он во всей верхней грязной одежде лёг на диван, обняв подушку.
Полежав так некоторое время, он заплакал. Заревел так, как никогда раньше. Слёзы лились рекой. Он упёрся лицом в диван и, громко рыдая и всхлипывая, плакал.
— Паша! Мой Паша! Нет! — кричал он.
— Нет! Паша! Нет!
Пётр бил себя по голове, царапал лицо, кусал пальцы.
— Пашенька... Где он?..
Радио на фоне всё шумело. На часах было 17:49. Пётр продолжал плакать.
Успокоившись примерно в 20:30, Пётр сидел и смотрел в пустоту. Телевизор не работал, радио тоже. Вдали, через распахнутый балкон, всё ещё были слышны крики, гул и выстрелы, изредка — взрывы.
Лицо Петра было красным, как и его глаза. Руки искусаны, лицо исцарапано. Он сидел и ждал, когда придёт Павел. Он сидел, всё ждал и ждал, затем в той же одежде уснул.
16 октября 1748 года.
Утро. Стрельба прекратилась, на улице была тишина. Пётр вышел на балкон. На улице никого нет. Небо начало заполняться серенькими облаками. Павла всё не было и не было.
Пётр уже немного пришёл в себя, но не хотел выходить на улицу. Весь день он провёл либо сидя, либо лёжа на диване, периодически плача.
17 октября 1748 года.
Петру было нужно сходить на встречу с Николаем в кафе. Собравшись с силами и немного успокоившись, Пётр вышел на улицу. На улице была тишина, абсолютная тишина.
Пётр пошёл по улице. Деревья были уже обсыпаны, их голые кроны взмывали вверх. Пётр шагал в сторону кафе. На улицах не было ни души. Бутики и магазины, которые он встречал по дороге, были пустыми, с разбитыми стёклами.
Идя по улице, он увидел, как строевым маршем идут офицеры, распевая песню:
«И каждый из нас будет сильным,
Стоя пред преградой прямой.
Будем идти путём непростым,
И только, и только одним».
Офицеры шли чётким шагом, звон их сапог был хорошо слышен, когда Пётр проходил мимо. Один из них держал ярко-голубой флаг, поднятый к небу. Флаг развевался на ветру.
Внутри Петра что-то сжалось и скомкалось. Ему хотелось, чтобы все эти офицеры лежали на земле так же, как тот, истекающий кровью.
Идя дальше, он больше никого не встретил. Пётр зашёл в кафе и сразу увидел Николая. Пётр сел рядом с ним.
— Привет, Петька!
Пётр смотрел на стол. На нём стояла тарелка супа, больше напоминающего воду, куски хлеба и чай — у обоих.
— Чего ты молчишь? Что-то случилось?
— Ничего.
— Знаешь, что творилось в центре? Это ужас! Я прибежал сразу к жене, к детям, в машину их посадил, и мы что есть силы уехали оттуда. Сейчас на съёмной все вместе живём.
— Я видел это.
Чуть погодя, спустя небольшую паузу, Николай продолжил:
— Это же был прям мрак! Их эти жёлтые флаги, ну как, скорее, тряпки.
Петру был безразличен этот разговор.
— Когда всё взрывалось, люди кричали. Мы ещё подобрали с собой какого-то деда, я попросил. Так жаль стало мужика: он хромой, пытался бежать, держась за костыль. Что с людьми творится? А мне за детей страшно. Там трупы на улицах лежат, люди бегут, а дети это всё видят. И что будет? Потом будут ненормальные, как этот твой Солнцепёков.
— Что ты сказал?
— Говорю, детей жалко...
— Фамилия...
— Солнцепёков?
— Имя? — Пётр поднял глаза и удивился.
— Павел Солнцепёков?
— Откуда?
— Я вчера перебирал документы, личные дела. Работаем в ускоренном режиме, нужно всех срочно распределить по лагерям, судам и так далее. Не моя, конечно, работа, но не жалуюсь. Так вот, я сижу, значит, разбираю дела и вижу лицо знакомое, а потом вспоминаю этого парнишку, с которым ты в тот раз был. Представь только, он госизменщиком оказался, так ещё и авириец. В документе написано было, что его, когда досматривали, раздели догола, осмотрели и по оттенку кожи и некоторым чертам лица определили, что он авириец. Ну и его сразу фить, ну ты понял.
Время остановилось. Пётр посмотрел пустым, убитым взглядом на Николая.
Три, два, один. Щелчок.
Пётр подскочил со стула, опрокинув практически всё, что было на столе.
— Ты его убил! Ты его убил!
Пётр, крича, подбежал к Николаю и начал бить его по лицу.
— Мразь! Ты убил Пашу! Ты его убил!
Николай резко встал, крепко схватил Петра за шею и начал душить.
— Ах ты сучёныш! Ах ты паскуда мелкая! Ты ещё раз меня ударь! Я тебя кормлю, деньги даю, а ты! Сукин ты сын! Я тебе столько сделал, а ты руки поднимаешь! Мелкая дрянь! Да кто он тебе такой?! Кто он такой?!
Николай отпустил Петра. Тот начал кашлять и согнулся около стола, по которому стекал суп. Пётр отдышался и убежал прочь.
Он опустошённый шёл по разбитым улицам, смотря только вперёд, волосатый, как мертвец. Уже дома он кое-как разделся. Пройдя на кухню, он взял последние три печеньки, которые остались. Чувство голода поглощало его не меньше.
Он сел на кровать, забившись в угол между стеной и спинкой кровати. Он сдался и сидел, поджав колени, пока ел печенье и плакал.
«Паша, мой милый Пашенька, мой хороший, мой милый, нет, это неправда, нет».
Спустя время, доев печенье, он лёг в кровать и свернулся калачиком.
«Мой друг, мой Пашенька, он придёт, он обязательно придёт, он постучится ко мне в дверь», — повторялось в мыслях у Петра.
Сжав в руках одеяло около рта, он продолжал:
«Всё будет хорошо, он вернётся, он будет рядом, Паша будет здесь, снова у меня дома, а потом мы пойдём гулять».
Пётр вспоминал в своей голове те недолгие недели, проведённые с ним. Он вспоминал, как Павел постучался впервые в дверь, вспомнил тот вкус булочек, которые он принёс с собой, вспомнил те разговоры, его глупые шутки, его улыбку во все зубы.
Он не мог, не мог остановиться. Он всё думал и вспоминал.
«Паша будет рядом, обязательно будет», — говорил Пётр, обнимая одеяло.
Так прошла вся ночь.
Глава 9
23 октября 1748 года. Пётр всё по-прежнему лежал в своей кровати. Дни проходили серо, хмуро. Пётр выходил из кровати лишь по нужде или если голод сильно терзал его желудок. Прошло уже много дней с тех событий, но Пётр ничего не знал о них: газеты, радио, телевидение — ничто не интересовало его. Каждый последующий день ожидания становился для него мучением, мучением, с которым он не мог справиться. Голова Петра всё думала и думала, повторяя всевозможные события из жизни. Каждое из них он вспоминал в первые дни с печалью, затем с грустью, а сейчас это стало пустотой, которую уже ничего не заполняло. В квартире было по-прежнему холодно, но Пётр уже не ощущал этого холода так, как раньше. Он мог укутаться под одеяло, когда становилось совсем невыносимо, но обычно он просто лежал на нём. Каждая ночь была бессонной: он просыпался, затем спал утром, днём, вечером — и так день за днём. Все те дела, которые наполняли его жизнь, остались до 15 октября; сейчас — лишь тоска. «Зачем жить там, где нет жизни?» — говорил он. «Я не сделал ничего, ничего...»
24 октября 1748 года. Ему позвонили на домашний телефон. Пётр тяжело встал с кровати, подойдя к телефону. Взяв трубку, он услышал голос Николая: «Петька, здравствуй, прости меня за то, что случилось, как я могу загладить...» Пётр сбросил трубку и вернулся в кровать.
25 октября 1748 года. Мерзость от самого же себя заставила Петра встать с кровати и сходить в ванную. Он тяжело дыша и уставши, сгибаясь, дошёл до ванной, включив воду. Вода была холодной, дрожь прошла по его телу — ему было наплевать. Слегка ополоснувшись, он вернулся в кровать.
26 октября 1748 года. Пётр всё по-прежнему лежал в кровати. В этот день он смог немного поесть уже засохшего и частично заплесневевшего хлеба, запив его водой. Лёжа в кровати, он думал, всё ещё думал: «Зачем я нужен? Зачем я существую? Я не сделал ничего». Спустя какое-то время, ближе примерно к пяти-шести часам, ему стало хуже; он уже планировал это раньше, но теперь не мог думать ни о чём другом: «Я не нужен». Пётр встал с кровати, зайдя в коридор, надел своё пальто и сапоги. Посмотрев в зеркало, он увидел себя — уже сильно исхудавшего, с сильно бледным и почти безжизненным лицом, с потускневшими голубыми глазами. Он вышел на улицу, не закрыв дверь. Он шёл по дворам, проходя мимо мусорок, шагая по грязи и лужам. Высокие кроны деревьев были голыми и словно руками закрывали небо. Он шёл, шатаясь из стороны в сторону, смотря куда-то вперёд, в пустоту. Вечер был уже тёмным, на улицах никого не было. Ноги сами вели его туда, куда нужно; он не сопротивлялся — теперь он не пытался сопротивляться, тело само его вело, только теперь в полном подчинении. Он пришёл к одной из радиолокационных вышек города, располагавшихся на пустыре. Он увидел сверху моргающие красные лампы. Они звали его к себе: ближе к небу, ближе к голубому небу с тёплым солнцем, что сможет наконец его согреть, туда, где Пётр будет счастлив. Пётр подошёл к вышке, он уже хотел начать взбираться, не думая о том, что обессилен, но сзади раздался мужской голос:
— Добрый вечер, что делаем?
Пётр увидел офицера, стоящего прямо у него за спиной на одной из разведочных тропинок. Он посмотрел на него и ничего не сказал.
— Подойдите ко мне!
Пётр послушно подошёл к офицеру.
— Что вы здесь делаете?
Пётр молчал.
— Вы же понимаете, что вы могли бы нарушить закон? К вышкам нельзя приближаться, особенно в такое время. Ох уж эти революционеры, мы жили нормально, а теперь у всех страх, что убьют.
Пётр смирно стоял, немного сутулясь и смотря на лицо офицера.
— Можете, пожалуйста, предоставить ваши данные? Мне необходимо ввести вас на временный учёт.
Офицер начал что-то записывать в блокнот.
— Иголкин Пётр Викторович. 21 год.
— Можете назвать точную дату рождения?
— 27 июня 1727 года рождения.
— Хорошо, можете идти, и советую вам больше не приближаться к государственным объектам. Доброго вам вечера.
Пётр начал медленно уходить.
— А и ещё, извините, не позволите?
Офицер подошёл и отряхнул рукав Петра, запачканный в чём-то сером.
— Ещё раз доброго вечера.
Пётр шёл дальше домой — шёл и уже ничего не хотел. «Даже сброситься не могу, я ничего не могу». Подойдя к дому, он увидел отцветшие бархатцы на клумбе Ларисы. Их лепестки потускнели, засохли и скрутились, цветки грустно смотрели вниз. Пётр поднялся к себе, закрылся и пошёл обратно в кровать.
29 октября 1748 года. Пётр всё также лежал в кровати. Сегодня его занятием было рассматривание герани, что уже завяла: её листья засохли и опустились, цветы отпали. Теперь она напоминала что-то бесформенное и странное. Пётр лежал и смотрел на неё, разглядывая каждый листик. Затем он отвернулся и смотрел на картину с двумя лисятами — лисята мило игрались на лугу. Пётр лежал и лежал. Затем он встал попить воды, проходя через комнаты с жёлтыми тусклыми обоями, шкафами, телевизором, радио. Диваном, что одиноко стоял, шторами, что неподвижно свисали. Зайдя на кухню, он посмотрел на картину, немного поразглядывал, попил воды и вернулся в кровать. Затем раздался стук в дверь. Пётр сначала его не расслышал, а затем судорожно подскочил с кровати — удар в спину, боль. Он как можно быстрее напялил на себя всё, что было. В мыслях: «Он! Это он! Мой дорогой друг! Это он!» Пётр резко распахнул дверь. Перед ним стоял высокий офицер в чёрной форме.
— Добрый день, вы Иголкин Пётр Викторович?
— Д... Да...
Пётр смотрел на него; внутри его тела все органы словно свернулись и поменялись местами. Он чувствовал, как дышат его лёгкие и стучит сердце. Это был не просто страх, это был животный кошмар.
— Пожалуйста, обуйтесь и наденьте верхнюю одежду.
— З... Зачем?
— Оденьтесь, и вы пройдёте со мной, нам необходимо провести с вами беседу.
Пётр хотел бежать, сильно хотел бежать, но не знал куда. Ему казалось, что выход есть, но он его просто не видит или не хочет видеть. Мгновение замерло. Пётр надел пальто и обулся. Случайно взглянув в зеркало, он увидел чёрные синяки под своими глазами.
— Ускорьтесь, иначе мне придётся ускорить вас!
Пётр вышел из квартиры, закрыв дверь. Они спустились по лестнице вниз. Пётр считал каждую ступеньку, как последние секунды. Пасмурные тучи были видны из окон подъезда. Выйдя наружу, они подошли к чёрной машине, что ждала их всё это время. Пётр сел в машину посередине, рядом с одним из офицеров; с другой стороны сел тот, что шёл за ним. Они поехали в тишине. Пётр смотрел в окна, разглядывая детали города. Выехав в центр, Пётр увидел разрушенные дома, сгоревшие окна, но на улицах ходили люди — офицеры, дети и старики. Он увидел площадь около театра. Памятника Орловскому больше не было на пьедестале. Здание театра было взорвано и обрушено наполовину. Далее они проехали мимо центрального здания Госуправления. Оно было практически разрушено: видна была лишь часть строительного мусора, который всё ещё убирали рабочие, чёрные обгоревшие доски и красная обваленная крыша. Простые дома в центре также были обожжены, испорчены. Практически все дома, пока они ехали, были либо разрушены наполовину, либо разрушена была какая-то конкретная их часть. По этим улицам шли матери с детьми, рабочие и простые люди, которые гуляли всё так же, как и раньше. Пётр думал обо всём, представляя все масштабы того, что здесь происходило. Затем они проехали мимо парка, в котором он часто отдыхал. Где они практически каждую встречу сидели с Павлом и разговаривали, обсуждали всё на свете, каждую мелочь, каждую деталь. Увидев его, он поразмыслил и тихо сказал:
— Нельзя спасти того, кто в болоте, если ты сам погряз в другом...
— Что ты сказал? — спросил один из офицеров.
Пётр промолчал. Офицер не стал ничего более говорить. Пётр размышлял о том, что он натворил, о том, кого он погубил. Размышлял о тех друзьях, кого не стало — но по чьей вине? Думал о людях, что были здесь, думал, почему они здесь были. Думал о Братьях Революции, думал о том, как они всё это сделали, как устроили всё это, как завлекли людей. Он не мог себе представить всего этого, но видел то, что они сделали. Результат всех — всех без исключения. Тех, кто бил, тех, кто боролся, и тех, кто стоял. Он видел каждого, он представлял в своей голове Павла, представлял его в той толпе, что видел неделями назад. Он не мог поверить в то, что такой человек, как он, мог быть здесь, а он в то время был там. Затем Пётр посмотрел в зеркало, увидел себя — свои широкие глаза, свои волосы. Он увидел себя. Но уже чужого. Теперь-то он видел того, кто отнял у него всё. Он видел его. Именно его. Проехав чуть дальше, они миновали промышленный район Химзавода. Завод был частично повреждён, но при этом продолжал работу, несмотря на поломки и обваленный каркас здания. Трубы стояли как памятники, смотря ввысь в серое небо, которое плыло сквозь эти трубы. Доехав до места, офицеры и Пётр вышли. Они стояли около тюрьмы № 8 и прилегающего к ней участка. Петра проводили внутрь участка, открыв тяжёлую дверь. Офицеры шли рядом с Петром, ведя его вглубь здания. Они шагали по коридорам. В кабинетах сидели разные люди: кто-то печатал текст на бумаге, кто-то разговаривал, смеялся. Стены были будто бесконечными, они простирались вдаль, и казалось, что можно было увидеть солнце в конце коридора. Петра довели до лестницы, они поднялись на 4-й этаж. Там его завели в кабинет, закрыв за ним металлическую дверь. Петра завели в небольшую комнату со столом и сидящим за ним... офицером? Нет, это был кто-то явно выше. Его форма была красочней, фуражка — чернее, форма кожаной, гораздо крупнее, было гораздо больше деталей, мелких украшений. Награды, ордена, как глаза, наблюдали за Петром. Петра посадили перед этим человеком. Мужчина сидел и курил сигарету; дым заполнял комнату сильным запахом, а серый дым витал в воздухе. Казалось, что тлеющая сигарета была в разы ярче, чем лампа, висящая здесь. Пётр смотрел на этого мужчину, мужчина смотрел ему в душу.
— Добрый день, Пётр Иголкин, — сказал он медленным тоном.
Пётр попытался что-то сказать, но офицер приподнял кисть руки, чтобы тот замолчал.
— Надеюсь, вы понимаете, почему вы здесь. Если нет, то я вам всё подробно объясню. Мы за вами старались давно следить — ещё тогда, когда вы рассказывали о своём докладе на публике в университете. Это было нечто: проделать такую работу нужно иметь явный талант! Но вы же понимаете, что это недопустимо в нашей Великой Стране. Так смело рассказывать о том, кто такие люди, критиковать наши действия — нужно иметь большую смелость, которой вы явно обладаете. Но на тот раз мы вас простили по той причине, что нам не было дела до того, что студент рассказал на публике свою работу, критикующую власть, да и доказать мы это не могли: мнения расходились, некоторые говорили, что вы сильно осуждали деятельность нынешнего вождя, иные утверждали, что вас и вовсе в тот день не было в университете, поэтому было трудно доказать вашу причастность. У вас был смелый ход — отдать свои работы одному из студентов, но при этом это тоже вам не сильно помогло, угадайте почему.
Пётр подумал, но ничего не сказал. Офицер постучал руками по столу рядом с личными делами на Петра.
— Что ж, вам известен Солнцепеков Павел Васильевич. И мы уверены, что он вам знаком, это безусловно. Нам даже сообщили о ваших встречах; при обыске квартиры Павла Солнцепекова мы обнаружили ваши черновые записи и работы на вышеперечисленные темы. Но в них не было указано имени автора, что усложнило задачу. Мы узнали лишь ваше имя от одного из участников недавних событий — Рейтмаха Григория Андреевича. Во время допроса, боясь за себя, он рассказал о том, как вы выглядели, ваши отличительные черты. Первый раз, когда мы засекли подобный случай с человеком, похожим на ваше описание, был в кафе «Брюле» 27 сентября этого года. Нам поступил звонок оттуда, и мы вызвали госслужащего из ближайшего участка, который направился туда, но вас там не было. Вы бы и остались в тени, но совсем недавно мы зафиксировали человека, который по непонятным нам причинам пытался забраться на радиолокационную вышку. И это были вы: ваше описание идеально подошло к прошлой серии событий, и теперь же мы узнали ваш адрес, а дальше вы уже знаете.
Пётр опустошённо пялился на того, кто сидел перед ним.
— А сейчас я прочитаю вам часть этого документа.
Офицер достал бумажку и положил её перед собой.
— Именем Республики Вернанд, 28 октября 1748 года, в 1 час 38 минут суд приговорил Иголкина Петра Викторовича, 27.06.1727 года рождения, признать виновным по статьям 01.39, 27.33 и 2.34 и приговорить к смертной казни. В исполнение привести в кратчайшие сроки. Если хотите знать, что это за цифры, то слушайте: госизмена, поддержка участников революционных и саботажных движений, а также любых других форм экстремистского движения, представление угрозы национальной целостности.
В Петре больше ничего не щёлкало, он сидел смирно, ничего не говорил, ни о чём не думал.
— Привести исполнение в течение этого часа. Уж простите, Пётр, но мы не можем оставлять ни вас, ни ваших друзей, ни кого бы то ни было — каждый из вас представляет угрозу нашей Нации. Если бы раньше мы могли закрыть глаза на это, то теперь уже нет. А вы были связаны и с Павлом, и с Григорием. Думаю, вопросов у вас нет. Если вы считаете доказательства недостаточно убедительными, то поймите: вы уже имели связь с авирийцем, этого достаточно. Если считаете иначе, то вы явно попали не в то время, не в то место, не к тому человеку.
Пётр опущенным взглядом смотрел в пол, пока его вели в небольшое тюремное помещение. Минуты тянулись. Пётр сидел и перебирал пальцами. Ему было страшно, но теперь этот страх боролся с желанием. Желанием привести приговор в исполнение. Минуты шагали, шагали. Пётр сидел в камере один, ожидая неминуемого. Затем он вспомнил лицо Павла, и ему стало не так страшно, ему стало легче — он представил, что Павел рядом с ним, прямо сейчас, как и раньше. Он представил то, как они пили чай вместе, сидя за одним столом в первый день знакомства, он вспомнил его лицо, его глаза, волосы. Он вспомнил тот разговор. Теперь он был здесь не один, ему не стоило бояться, ведь Паша рядом с ним, и он его не бросит, не оставит, не уйдёт и не покинет. Паша снова рядом с ним, снова. Через какое-то время его вывели из камеры и повели в небольшое пространство между тюрьмой и участком. Было уже темно, на Петра светил яркий фонарь, было холодно. Там уже стояли несколько офицеров, один из них заряжал пистолет.
— Встать! Лицом к стене!
Пётр послушно встал, смотря в серую, грязную стену. Он не смог спасти ни друзей, он не смог спасти себя. Раздался резкий выстрел.
Кравальчук Игорь Степанович, расстрелян 25 мая 1734 года, в 17 часов 12 минут.
Рейтмах Григорий Андреевич, расстрелян 20 октября 1748 года, в 15 часов 37 минут.
Солнцепеков Павел Васильевич, расстрелян 18 октября 1748 года, в 19 часов 33 минуты.
Иголкин Пётр Викторович, расстрелян 29 октября 1748 года, в 19 часов 45 минут.
Свидетельство о публикации №226112202010