Листопад
Впрочем, в этот раз я мало глядела в окна, а наслаждалась разноцветьем увядающей листвы. Среди величаво застывших древесных куп, поражавших переливами от зеленовато-бурого к солнечно-желтому, оранжевому и лимонному, охре и терракоте, вдруг вспыхивали сполохи алого, малинового и пунцового. Это рдели кленовые верхушки, и каждый раз я от неожиданности замирала и останавливалась, чтобы полюбоваться ими и запечатлеть внутренним оком, сделать снимок на память – а вдруг получится потом зарисовать?
Путь мой лежал к кошачьей аллее. Я сама так назвала дорожку, обсаженную высокими липами и кленами, когда весной, в разгар мая, случайно набрела на нее. Дорожка оказалась лежбищем разномастных котиков от мала до велика. Они расположились по обочинам: одни отдыхали, другие кого-то караулили в кустах, третьи выясняли отношения, а те, что помладше, резвились в траве. Я насчитала их не меньше десятка и пообещала снова наведаться туда, когда выпадет свободное время.
И дело не только в моей любви к кошкам. Просто Петербург – один из самых «кошачьих» городов. Коты давно стали его брендом: их рисуют живописцы, и они везде – на майках, кружках, подушках и просто у вас под ногами. Конечно, коты водятся везде. В Ялте, например, меня убеждали, что все тамошние коты, как один, – потомки того самого пушкинского ученого кота, который «ходит по цепи кругом», и даже приводили к этому серьезные обоснования. Ялтинские коты – философы. Они донельзя ленивы и вальяжны, а к отдыхающим совершенно индифферентны. Совсем не то – петербургские коты. В войну они спасали эрмитажные живописные коллекции, оберегают их и сейчас. Как и все музейные хранители, коты в Петербурге смотрят на других свысока. Они ужасные снобы, и если вы все-таки смогли удостоиться их внимания, они взглядом немедленно ставят вас на место.
Пока я отвлекалась на подобные мысли, я дошла до кошачьей аллеи, ставшей совершенно рыжей от палой листвы. Я шла по жухлой массе, оглядываясь в поисках хоть одного захудалого кота – все впустую! Они все как сквозь землю провалились. Я уже подумывала о том, чтобы переименовать тропинку, как в конце ее углядела серый клубочек. Серо-полосатая мурочка уютно свернулась, спрятав нос под кончик хвоста, и дремала под шелест опадающих листьев. Напрасно я пыталась ее дозваться – наверное, ей надоели бесконечные приставания. Тогда я повозила носком ноги у нее под боком. Кошка встрепенулась и уставила на меня недовольные глазищи цвета болотной ряски. Я извинилась и пошла дальше.
На выходе из аллеи я встретилась еще с одним представителем кошачьего братства. Удивительно, но он был под цвет листопада, совершенно рыжий, и сливался с ковром из листьев, катаясь по ним то так, то сяк, явно наслаждаясь игрой. Увидев меня, он замер – остановилась и я. Мы молча глядели друг на друга. Глаза у кота были крыжовенные, светлые, заносчивые. Мы застыли в безмолвии, а над нами кружились, выписывая фантастические траектории, крохотные желтые парашютисты. Они угловато парили в воздухе, отталкиваясь от невидимых стен, планируя все ниже, пока с тихим шелестом не касались земли, встречаясь с себе подобными. Мы с котом вдруг опомнились, будто проснулись, и я неспешно двинулась к нему. Рыжик напружинился, а потом на всякий случай ретировался к ближайшему стволу. Пришлось снова извиняться. Зато, когда я прошла, кот как ни в чем ни бывало снова принялся елозить пушистыми боками по лиственному ковру, и я от души ему позавидовала.
Наконец, я вышла на косогор, где внизу проходила шоссейная дорога, а над ней густела стволами роща. Там я в начале лета набрела на старый дом. Дом недавно сгорел – я это знала, но впервые смогла подойти к нему близко и как следует рассмотреть. Оказалось, при доме был когда-то сарай, земляной погреб и собачья будка. Будка уцелела, и перед ней кто-то заботливо расставил миски с едой и питьем. Внутри нее никого не оказалось, зато фуфайка, служившая подстилкой, была почти новой. От дома осталась только высоченная труба и совершенно обгорелые стены. Крыши не было, и вместе с ней, кажется, ушел сам жилой дух. Кругом царило уныние и запустение. Безжизненность. Дом окончил свое земное существование. Отныне ему предстояло жить только в чьих-то воспоминаниях. В моих, например. Еще бы, ведь именно благодаря ему я начала писать рассказы, и продолжаю писать, хотя дома уже нет. Получается, что в моей жизни он для этого и был нужен. А исполнив свою миссию, он исчез, сгорел. Круг замкнулся. Границы расширились.
Свидетельство о публикации №226112202064