Частник при социализме. Парадокс выживания. 1

КАК СИСТЕМА ПЕРЕМАЛЫВАЛА СВОЕГО МЕЛКОГО СОБСТВЕННИКА. СССР И ВОСТОЧНЫЙ БЛОК

Социалистические государства не уничтожали мелкого собственника одним декретом и не делали это из идеологической злобы. Они сначала использовали его там, где без него не справлялись, потом ставили перед выбором «кооперация или выживание», и только затем добивали — административно или фискально. Логика была не столько идеологической, сколько мобилизационной: частник не вписывался в рывок индустриализации и другие вызовы, который требовал концентрации ресурсов в руках государства, а не у миллионов мелких собственников.

СССР: ОТ НЭПА ДО АРТЕЛЕЙ

Социализм надо было ещё построить — в крестьянской стране, которая не прошла ни индустриализацию, ни аграрную революцию в западном смысле. К 1929 году население СССР составляло около 160 млн человек, из них 80% — крестьянство, 26 млн хозяйств: 8,5 млн бедняцких, 15 млн середняцких и свыше 1 млн кулацких. Задача была не просто «догнать» развитые страны — её надо было решить за кратчайший срок, потому что внешнее враждебное окружение не располагало к медленной эволюции.

В этих условиях НЭП (1921–1931) был не уступкой «капиталистическим элементам», а вынужденным компромиссом с собственной отсталостью. После «военного коммунизма» экономика лежала в руинах, и Ленин разрешил то, что большевики вроде бы ненавидели: частную торговлю и мелкое производство. Без этого не работало снабжение, не восстанавливался товарооборот, нечем было кормить города. Нэпманы быстро заняли нишу, которую государство не могло заполнить: до 32% закупок госпромышленности шло через частных посредников, а кооперативы на периферии получали до 45% товаров через них.

Но НЭП был обречён именно потому, что он был временным. Он давал ресурс для выживания, но не давал ресурса для рывка. Коллективизация и индустриализация были не «капризом Сталина», а попыткой решить ту же задачу — извлечь из деревни средства для промышленности — но уже административным, а не рыночным способом. НЭП закончился не потому, что «не сработал», а потому что перестал быть нужным той системе, которая намеревалась строить социализм в крестьянской стране любой ценой.

К концу 1920-х этот слой был обречён. Частная торговля запрещена в 1931 году, а городской частный сектор ликвидирован. Число частных розничных предприятий рухнуло с 385 тысяч в 1926/27 до 11,8 тысячи в 1930-м. Частных фабрично-заводских предприятий к 1930 году не осталось вовсе, а занятость на частных предприятиях упала с 219 тысяч (1928) до 32,6 тысячи (1930). Нэпманов лишили избирательных прав как «нетрудовые элементы».

Но частник не исчез мгновенно. Оставались кустари и ремесленники — в 1930 году их было 9,64 млн. Их не запрещали, а кооперировали: к концу 1932 года около трёх четвертей кустарей были загнаны в артели. Формально это было «добровольное объединение», фактически — способ поставить самостоятельного производителя под контроль. Артели работали эффективнее госфабрик: к концу 1950-х они давали до 40% мебели, 70% металлической посуды, более трети верхнего трикотажа и почти все детские игрушки в стране. И именно поэтому были ликвидированы — но не при Сталине, а при Хрущёве. Постановление «О реорганизации промысловой кооперации» вышло 14 апреля 1956 года, и к 1960 году артели были полностью уничтожены, а их предприятия переданы государству. «Оттепель» добила то, что не добил «великий перелом» — потому что к тому моменту мобилизационный рывок уже был завершён, а самостоятельный производитель стал не нужен даже как «временный инструмент».

ШЕСТЬ СОТОК: ЧАСТНЫЙ ИНТЕРЕС, ЛЕГАЛИЗОВАННЫЙ ОТ БЕЗЫСХОДНОСТИ

Артели — это кооперативная, всё же «общественная» форма. А советские шесть соток — это чистый частный интерес, который государство терпело, потому что без него люди просто не прокормились бы.

К концу 1980-х коллективным садоводством и огородничеством занималось 17% всех городских семей рабочих и служащих. Средний размер участка составлял 0,06 га (6 соток), причём 85,3% садовых участков попадали в диапазон 301–600 м; — то есть те самые «шесть соток» были стандартом. Эти клочки земли давали непропорционально большой вклад в продовольственное снабжение: личные хозяйства при доле земли в несколько процентов производили значительную часть картофеля, овощей и фруктов. Если система и признавала частную инициативу, то только в форме «огорода за забором» — как лазейку, а не как право.

Показательно, что даже Госкомстат СССР в 1990 году фиксировал: более 9 млн городских семей хотели получить землю, из них 5 млн уже подали заявления. Люди стояли в очереди на сотки годами — 1,2 млн ждали 2–3 года, 850 тысяч — 3–5 лет, 500 тысяч — 5–10 лет. Система не могла удовлетворить спрос на «частную» землю, потому что сама же его и создала дефицитом.

Шесть соток — это не «сад». Именно столько было просчитано экономистами для удовлетворения нужд советской семьи без создания рыночных излишков. Это компромисс между частным инстинктом и плановой системой, которая не могла его ни удовлетворить, ни уничтожить. И именно поэтому этот опыт так показателен: там, где государство отступало хоть на шаг, частная инициатива работала лучше колхозного поля — и это было видно невооружённым глазом.

ЦЕХОВИКИ: РЫНОЧНАЯ ТЕНЬ ПЛАНОВОЙ ЭКОНОМИКИ

Но самым грандиозным памятником советской системе стала её тень. Там, где план не справлялся с дефицитом, возникало подпольное производство — и к 1960–1970-м годам после хрущёвской ликвидации кооперативов и артелей оно превратилось в целую параллельную экономику.

«Цеховики» — это люди, организовавшие нелегальное производство товаров народного потребления: одежды, обуви, утвари, всего, чего не хватало на полках. Работали они на государственном сырье и оборудовании: договаривались с работниками госпредприятий, чтобы те списывали материалы «по негодности», а потом пускали их в дело. Сбыт шёл через ту же государственную торговую сеть — других каналов просто не существовало.

Масштаб поражает. Если в начале 1960-х на подпольных предприятиях работали около 6 миллионов человек, то к 1974 году — уже до 20 миллионов, а к 1989-му — 30 миллионов. Это не «отдельные нарушители» — это была параллельная занятость, сопоставимая с населением целой республики. Мотивация простая: швея на подпольном производстве могла заработать до 800 рублей в месяц, тогда как инженер на госпредприятии получал 130.

Особый размах цеховики получили на юге — в Узбекистане, Закавказье, на Северном Кавказе. Именно там, в Кисловодске, в 1979 году прошла знаменитая сходка «воров в законе» и цеховиков, на которой неорганизованные поборы заменили «десятиной» — 10% от доходов в обмен на гарантированную безопасность. Это была уже не разрозненная теневая активность, а институционализированная система, где подпольные предприниматели платили дань организованной преступности, а та обеспечивала «крышу» от государства. Государство, в свою очередь, тоже было в доле: сотрудники ОБХСС получали свою часть, а высокопоставленные чиновники прикрывали «своих» цеховиков.

Показательна судьба Михаила Шера, главного инженера Киевской галантерейной фабрики. Он наладил производство нейлоновых рубашек из ткани для парашютов, которую брали на шёлковом комбинате как неучтённый товар. При аресте у него изъяли 3,5 миллиона рублей — при том что «Волга» стоила 5100, а средняя зарплата была 81 рубль. Шера расстреляли в 1963 году. Система не могла простить не только «хищения», но и успеха там, где она сама провалилась.

Цеховики — это логическое завершение советской истории частника: государство сначала уничтожило легальные формы (нэпманов, артели), потом терпело «лазейки» (сотки), а когда дефицит стал невыносимым, частник ушёл в тень и создал там целую экономику. И именно эта теневая экономика стала одной из предпосылок краха системы — потому что она доказала: без частной инициативы в сытое мирное время без мобилизационных рывков страна не может ни одеться, ни прокормиться. Мобилизационный рывок индустриализации и подготовки войны с Германией создал индустрию — но не создал изобилия, а тень заполнила ту нишу, которую план оставил пустой.

ГДР: УНИЧТОЖЕНИЕ УСПЕШНЫХ

ГДР довела логику до предела. В 1955 году 71,6% занятых в сельском хозяйстве были частниками. К 1960 году, после принудительной коллективизации, их осталось около 4%. В промышленности режим действовал осторожнее — до поры.

В 1972 году прошла финальная волна национализации: 11 400 средних предприятий были превращены в «народную собственность». Парадокс в том, что эти предприятия давали лишь около 10% общего производства, но при этом производили до 40% популярных потребительских товаров. Власти сами признавали, что частники «успешно хозяйствовали» — и именно это их раздражало. Возникновение «части общества, которая не вписывалась в систему и ускользала от абсолютного государственного контроля», должно было быть пресечено.

Результат предсказуем: бюрократия выросла, производство упало. К концу ГДР самостоятельно занятых осталось около 184 600 человек, или примерно 2,2% от трудоспособного населения. Частнику разрешалось иметь не более 10 наёмных работников. Это был уже не бизнес, а «терпимый пережиток» для латания дыр в дефицитной экономике.

ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА: ТЕРПЕНИЕ КАК МОСТ К КАПИТАЛИЗМУ

Если ГДР и СССР — это примеры «задушили и проиграли», то Польша, Венгрия и Чехословакия показывают три разных финала одной и той же истории. И разница между ними — это разница в том, что система делала с частником накануне 1989 года.

Польша и Венгрия (вместе с Югославией) были единственными соцстранами, которые не просто терпели мелкий частный бизнес, а с 1980-х начали его поддерживать. Это дало результат, который для ортодоксальных режимов выглядел как предательство социализма. К 1989 году доля частного сектора в производстве ВВП составляла: Венгрия — около 14%, Польша — около 28% (во многом за счёт частного сельского хозяйства, которое так и не было полностью коллективизировано).

В Польше частный сектор в 1980-е рос быстрее государственного: если социалистический сектор в 1981–1982 и 1989 годах показывал падение производства, то частный давал прирост 9–22% в год на протяжении всего десятилетия. Доля несельскохозяйственного частного сектора в национальном доходе выросла с 6% в 1980 году до 9,7% к концу десятилетия. Это уже не «терпимый пережиток», а растущий организм внутри плановой системы.

В Венгрии логика была ещё мягче. С 1982 года ремесленные лицензии выдавались автоматически всем, кто имел квалификацию, а частник мог нанимать до 13 работников (включая членов семьи и учеников). Будапешт стал «пионером» в легализации мелкого предпринимательства, а частная экономика в сельском хозяйстве, промышленности и услугах производила как минимум четверть национального продукта. Венгерская бюрократия колебалась между поддержкой частника (чтобы улучшить снабжение и снять социальное напряжение) и его ограничением (из идеологических и властных соображений) — но в итоге терпела и даже поощряла.

Чехословакия — контраст, который бьёт в глаза. Там доля частного сектора в ВВП в 1989 году составляла всего 0,5%. Частная инициатива была не просто «терпимой» — её практически не существовало. К 1989 году лишь 1,2% рабочей силы и 2% зарегистрированных активов принадлежали частному сектору. Результат: когда в 1990-х началась приватизация, Чехия стартовала с «чистого листа» — не было слоя людей с опытом самостоятельного хозяйствования. Малый бизнес пришлось создавать с нуля, и это заняло время.

Разница между польско-венгерским и чехословацким путём — это разница между «частника терпели и даже давали ему вторую тележку» и «частника снесли вместе с тележкой». И именно там, где он выжил и окреп, переход к капитализму в 1989–1991 годах прошёл быстрее и мягче: уже существовал слой людей с опытом самостоятельного хозяйствования, который стал основой нового малого бизнеса. Там, где его душили до конца — переход был болезненнее и хаотичнее.

ЮГОСЛАВИЯ: «ДОПУЩЕННЫЙ» ЧАСТНИК

Югославия с её рабочим самоуправлением допускала больше частной инициативы, чем ортодоксальные соцстраны. Частная собственность существовала прежде всего в сельском хозяйстве и ремесле. Но «privatnici» — так называли самостоятельно занятых и мелких собственников — занимали двусмысленное положение: их осуждали как «спекулянтов с собственным трудом», но одновременно видели в них решение экономических трудностей.

Ключевое ограничение: частник не мог получить кредит в «общественных» банках, которые были связаны с теми же политиками, что контролировали лицензии и недвижимость. То есть его допускали, но не давали вырасти. В 1964 году в Югославии было около 103 тысяч частных ремесленных предприятий со 129 тысячами занятых — и их число сокращалось. Частник был не партнёром, а терпимым элементом, который не должен был стать слишком сильным. Ему разрешили торговать, но запретили покупать вторую тележку.

---

Конец первой части. Во второй — Китай, Вьетнам и Северная Корея: как те же самые социалистические системы, столкнувшись с той же проблемой, одни нашли в себе силы не душить частника, а встроить его в систему, а другие — сцепились с ним намертво, но так и не признали. И что из этого вышло.


Рецензии