Домовой

   По деревне идёт серенький мужичок. На нём изношенная куртка и штаны, за спиной котомка. У него стёртое неприметное лицо, окаймлённое то ли бородой, то ли щетиной. Куда идёт мужичок, никому не известно. Я смотрю на него сквозь стекло веранды и гадаю, кто он такой. Может, он мужичок-лесовичок? Я вопрошаю себя, откуда такие берутся и где обретаются.
   Но история эта началась вовсе не летом, когда я проводила в деревне очередные каникулы, а зимой, когда мы с мамой приехали к бабушке в гости на Новый год. Бабушка сходила в лес и срубила ёлочку. Мы поставили её в огороде прямо в снег, нарядили цветными лоскутками и конфетами и стали ждать наступления праздника.
Вдруг бабушку окликнули с улицы, и к нам в сени ввалился какой-то чудной человечек в фуфайке, облезшей ушанке и ватных штанах. В руках он держал цинковое ведро. «Мария, налимов не надо ли?», - глухим голосом спросил он. Бабушка засуетилась, вынула кожаный кошелёчек и отсчитала рыболову денежку. Она достала большой эмалированный таз, и мужичок вылил туда всё, что было в ведре. Оказалось, что там у него помещались целых три жирных налима. Разглядывая, как они плавают в тазу, поводя боками и лениво шевеля плавниками, я как бы невзначай спросила у бабушки: «Это домовой приходил?». «Болтай ты! - рассердилась бабушка. – Это Вася Келедя». «Почему он Келедя? - удивилась я. – Это фамилия такая у него?». «Фамилия у него Спиридонов, - пояснила бабушка. – А Келедей прозвали, потому что он маленьким не умел сказать «телега», а говорил «келедя»».
   Из налимов бабушка сготовила наваристую уху, а я тем временем продолжала размышлять о Васе Келеде. Ну надо же! Не мог произнести такое простое слово – «телега»! Хотя мне в раннем детстве тоже не давалось название родного города, и я вместо «Петрозаводск» говорила «Пилялёк». Но всё-таки «Петрозаводск» несравнимо труднее! Да, обидная кличка – Келедя, тем более, на всю жизнь… «Томулёк» гораздо лучше.
   В Петрозаводске мы жили зимой, а на летних каникулах мы с сестрёнкой отправлялись в деревню. Сестру там уже поджидали две подружки, хохотушки и резвушки, и с ними она день-деньской где-то пропадала. Моё бытие концентрическими кругами расходилось от нашей избы, и именно она была центром моей маленькой летней вселенной. В огороде росла красная смородина, она сияла на солнце подобно яхонтам, спрятанным среди изумрудной листвы, и я могла её есть, кажется, бесконечно. В хлеву я вечером навещала нашу козу Ганьку. Ганька, подоенная и накормленная,  выглядывала из крохотного оконца, упираясь тугими рогами в переплёт, и глаза её опалесцентно светились в темноте. За песчаным бугром призывно посверкивала на солнышке, переливалась по камням холодная речка Систа, но бабушка не велела туда ходить в одиночку – только в компании. Она уверяла, что каждый год река берёт какого-нибудь человека.
   Мне нравилось разговаривать с бабушкой. Её рассказы были неистощимы на выдумку. Нашей совместной радостью были походы на любимую лесную делянку. Путь туда лежал через сырую низинку сразу за песчаным бугром, а дальше мы поднимались на взгорок, где начинались владения царя Берендея. Тропинка на делянку и вправду была волшебная. По её краям то высились редкие стволы, упиравшиеся в небо густолиственными кронами, и под ними делалось легко и радостно, а то вдруг подступал к ней глухой ельник, и становилось страшновато. По краям тропинки росли грибы, но мне с ними почему-то всегда не везло. Зато бабушка в свои восемьдесят лет без всяких очков находила столько крепеньких белых и красных, что я немного завидовала ей, но утешала себя тем, что в её возрасте и я найду не меньше.
   Вот и делянка! Она уже поросла молодым осинничком, а на входе кто-то свалил в кучу округлые валуны, среди которых обитают гадюки, а вокруг растёт крупная земляника. Мы идём в обход делянки на своё заветное местечко. Там мы располагаемся на отдых. Бабушка разводит костерок, и мы поедаем припасы, взятые из дому – куски хлеба с салом, особенно вкусные, если подпалить их на огне. Мы потихоньку беседуем о самых разных вещах. Бабушка знает множество житейских историй. Меня же по младости лет занимает всякая жуть, и я узнаю от бабушки, что кикимора на местном наречии зовётся «одикка», домовой – «кошкин ёрый», а «ежиемуй» - сразу и леший, и водяной. Одикки живут на болоте и в телевизоре, где они завывают дурными голосами на непонятном языке. Ежиемуя мама частенько упоминала, стоило ей увидеть кого-нибудь нечёсаного, например, нас с сестрицей по утрам. Между прочим, этот персонаж долго вводил меня в заблуждение. Я всерьёз считала, что его имя происходит от поляка, заблудившегося в лесу во времена Ивана Сусанина. В костромских дебрях он одичал до состояния лешего, а в наши края перебрался, вероятно, опасаясь гонений со стороны тамошних собратьев.
   Однако, пора нам в обратный путь. Мы выходим из леса, спускаемся со взгорка в другом месте и натыкаемся на полуразрушенную избу – остов того, что было когда-то домом. В небо сиротливо смотрит печная труба, крыша вот-вот обвалится, но стены ещё прочны и стоят крепко. «Вот дом Васи Келеди, - говорит бабушка. – Помнишь, налимов нам зимой приносил?». Конечно, я помню. Мы подходим ближе. Судя по всему, хозяина дома нет. Тогда мы осторожно заглядываем под сомнительный кров и обнаруживаем приметы пусть и убогого, но быта. В углу, там где крыша понадёжнее, расположился топчан, рядом столик с чайником и парой кружек. Есть лопата, ненужная теперь кочерга, заржавелый топор. Видно, хозяину всё здесь осточертело, и он пустился искать приюта в другом месте. «Кошкин ёрый», - вспоминается мне. У домового обязательно должно быть жилище, где он обитает. «А где же Вася теперь живёт?» - спрашиваю я у бабушки. «А кто ж его знает…».
   Васю Келедю теперь мало кто помнит из деревенских жителей. Вот ведь странно: была когда-то у человека и фамилия, и родители, и дом, а теперь не осталось и креста на кладбище. Его могила так быстро заросла травой и сровнялась с землёй, что даже бабушка уже не помнила, где он упокоился. Дом свой он забросил и стал бродягой, ночевал где придётся, ел что Бог пошлёт, и никто не мог сказать, к чему стремилась, чем томилась его скитальческая душа. Может быть, там, в лучшем мире, Вася обрёл свой дом, а здесь пускай он поживёт хотя бы в моём рассказе. Жалко мне, что ли?


Рецензии