Тень, качающая колыбель...
+18!
Пролог
Тирош, 209 год от З.Э.
Дым от погребальных костров Великого весеннего поветрия ещё стелился над закатом, когда в роскошном будуаре, обитом тирошийским шёлком цвета запёкшейся крови, юная вдова в третий раз перечитывала одну и ту же страницу.
Кира Тирошийская лежала на животе, подперев подбородок ладонью, и её светло-фиолетовые глаза — глаза, которые старый септон называл «глазами утопленницы», — скользили по строкам. Книга была потрёпана, страницы в нескольких местах слиплись от чего-то липкого, и на полях красовались пометки, сделанные рукой, слишком хорошо знавшей, что именно она ищет.
«...и тогда леди Корианна, оставшись наедине с юным конюхом, позволила себе забыть о всех предостережениях, коими пичкали её в детстве и, постанывая, разрешила его рукам долго и жадно ходить по её животу под юбкой, все ниже...»
Кира фыркнула. Предостережения. Её саму мейстер дома Блэкфайров пичкал ими с тех пор, как она научилась читать. Но разве кто-нибудь предостерег её от скуки? От того, как невыносимо, до тошноты, тянутся одинаковые длинные дни в этом пышном, кричащем безвкусицей помпезности, но пустом городе, где солнце палит так, что плавится воск в свечах, а единственное развлечение — наблюдать, как рабыни корчатся от очередной «пробы» нового яда, а соседи-лорды тискают, раздевая, продажных девок прямо в окнах напротив её покоев?
Она перевернула страницу. Ноготь, длинный и заострённый, оставил вмятину на пергаменте.
Дверь скрипнула.
— Госпожа. — Старая нянька, та, что ещё помнила Киру младенцем, стояла на пороге, комкая передник. — Принц... принц Валарр...
— Мёртв. — Кира не подняла глаз. — Я знаю. Утром сказали.
— Ваш муж...
— Мой муж, — её хозяйка с гневом захлопнула книгу и села, поправляя сползшую с плеча сорочку, — был милым мальчиком с очень слабым здоровьем и очень сильным желанием умереть. — Она улыбнулась, и улыбка вышла почти нежной. — Я ему в этом не мешала.
Нянька открыла рот, чтобы что-то сказать, но Кира уже встала, потягиваясь, и свет из окна лёг на её лицо — чуть смуглую кожу, слегка раскосые глаза, пухлые губы, которые она только что машинально облизнула. Волосы, почти белые у корней, были окрашены в градиент от бордового до персикового, с нежно-розовыми прядями у висков, и эта грива, рассыпавшаяся по плечам, делала её похожей на какое-то экзотическое, ядовитое растение.
— Пошли за Дейроном, — сказала она.
— Госпожа, принц Дейрон...
— Скажи ему, что я жду. — Кира снова улыбнулась. — Скажи, что мне страшно одной в этих покоях. Что я боюсь призраков. — Она рассмеялась, и смех был звонким, почти детским. — Он придёт.
Он пришёл.
I. Тот, кто остался
Дейрон Таргариен, второй сын короля и брат Валарра, был, в отличие от него, некрасив (на вкус придирчивой жены брата). Он был мягок, нерешителен и слишком часто смотрел в сторону, когда говорил. Но он был принцем, и он был жив, и когда Кира прижалась к нему в полутьме опочивальни, от него пахло вином и страхом.
— Т-твой муж... — начал он.
— Мой муж, — Кира прикусила его нижнюю губу, чуть сильнее, чем нужно, так, чтобы он вздрогнул, — сейчас на приёме у Семерых. А я здесь. — Она отстранилась, глядя на него снизу вверх, и её глаза были широко раскрыты, невинны, полны притворного ужаса. — Дейрон. Мне так страшно. Валарр... он был таким слабым... И даже в постели. А ты... ты сильный. И на ложе, наверное, ты настоящий жеребец тем более.
Это была вульгарная лесть, и оба это знали. Но Дейрон был пьян, и он был Таргариеном, а мужчины этого рода очень часто хотели то, что принадлежало их братьям, вопреки... Их рассудку. И потому брат Валарра уже тянул на себя корсет, с пышными полукружиями бюста, Киры, с призывом поглаживающей себя его рукой по крутому бедру...
Позже, когда он спал, тяжело дыша и что-то бормоча, она лежала без сна и смотрела в потолок. И думала о том, как легко всё оказалось. Как просто. Мейстеры в Тироше говорили, что с малых лет - это испорченная дева. Что её обожаемое «Предупреждение юным девицам» — дурная книга для юной леди. Но книга не врала. Она лишь учила тому, что хотят из неё почерпнуть, в меру своего мировоззрения и жажды: бери то, что хочешь, пока можешь взять.
Через месяц она сказала с вызовом Дейрону, что беременна.
Он побледнел. Она смотрела, как он бледнеет, и чувствовала только лёгкое раздражение. Слабость. Везде слабость. Валарр был слабым. Дейрон слабый. Даже её собственное тело, казалось, предавало её — токсикоз, отёки, необходимость есть что-то, кроме сладкого и вина.
— Ты женишься на мне, — сказала она, и это не было вопросом.
— Кира...
— Или, — она пожала плечами, — лорды узнают, что принц Дейрон спал с невестой своего покойного брата. Септон узнает. Может быть, даже король. — Она склонила голову набок. — Как ты думаешь, что скажет твой отец?
Дейрон женился.
Свадьба была тихой. Кира стояла перед септоном в платье цвета спелой сливы и думала о том, что платье ей идёт. Что она красива. Что где-то там, в Тироше, старый мейстер Блэкфайров, наверное, перевернулся в своей могиле.
Она носила двух сыновей. Оба, после рождения вскорее, лежали мёртвыми.
Первый — синий, скрюченный, с лицом, похожим на сморщенное яблоко, чуть смуглый, с чёрными волосиками с белой прядью. Кира посмотрела на него один раз и отвернулась. Второй — ещё меньше, ещё тише, со слегка раскосыми глазами и с рыжими волосами (с белой полоской). Повитуха плакала. Кира велела ей уйти.
Двор шептался. Блэкфайры говорили, что это наслали порчу из рода Таргариен через своего Чернокнижника - Кровавого Ворона, это тот их урод с родимым пятном на пол-лица, отравил детей из мести. Кира слушала эти разговоры и не опровергала их. Пусть все думают что хотят. Пусть ненавидят Бриндена Риверса или родичей её мужа. Ей было всё равно.
Правда была проще. Правда была в том, что она пила вино всю беременность, потому что не могла спать без него. Что она ела вечно сладкое, потому что оно хоть как-то заглушало скуку. Что она продолжала свои «эксперименты» — теперь уже не на служанках, а на себе, проверяя, сколько можно выпить той или иной настойки, прежде чем начнёт тошнить.
Дети умерли от голода. Не от яда. От того, что, скоро после их появления на свет, однажды их мать стала вновь совсем слишком занята собой, чтобы их покормить.
Но об этом никто никогда так и не сказал...
II. Дом, которого не было
...Кроме одного старого септона в Королевской Гавани, пару лет спустя.
Шейра Таргариен стояла на коленях там, перед алтарём в маленьком храме на холме Висеньи, и её колени давно онемели от холодного камня. Рядом, плечом к плечу, стоял её брат, Джейхейрис. Их пальцы были переплетены — так, чтобы никто не видел, но так, чтобы они чувствовали друг друга.
Старый служитель, после всех произнесенных жутких тайн девицы из Тироша, говорил о милосердии. О том, что Семеро видят всё. О том, что дети — благословение, и тот, кто причиняет им вред, навлечёт на себя гнев Матери.
Шейра слушала и думала о Кире.
Она никогда её не видела. Та умерла — или исчезла, никто толком не знал, — когда девушка была ещё совсем маленьким ребёнком. Но слухи добрались и до них. Слухи о том, как тирошийская принцесса смеялась, когда рабыни корчились от яда. Как она бросила своих младенцев умирать, потому что они мешали ей спать. Как её... не нашли.
Слуги рассказывали разное. Что она умерла от собственного яда, случайно перепутав флаконы. Что её задушили в постели любовники, которых она довела до безумия. Что она до сих пор где-то в Эссосе, старая и морщинистая, и торгует тем, что осталось от её красоты.
Шейра не знала, что из этого правда. Но она знала, что не хочет такой судьбы своим детям и мужу.
— Мы не будем такими, — прошептала она, и ее брат сжал её пальцы.
— Не будем, — ответил он так же тихо.
Они были молоды. Слишком молоды, чтобы жениться — ей шестнадцать, ему семнадцать, — но они уже всё решили. Они ускользнули из-под присмотра, нашли септона, который согласился их обвенчать, и теперь стояли здесь, в полупустом храме, пахнущем воском и пылью, и обещали друг другу то, что обещали два года назад - быть единственными друг у друга, когда они осознали, что не в силах одолеть взаимную робкую влюбленность и впервые поцеловались.
После того, как септон закончил, они вышли на улицу, и солнце ударило в глаза. Джейхейрис зажмурился, и Шейра засмеялась — тихо, счастливо, — и потянула его за руку.
— Пойдём.
— Куда?
— Куда угодно. — Она улыбнулась. — Мы теперь муж и жена. Мы можем идти куда хотим.
Они не могли. Через несколько дней их нашли. Король Эйгон был в ярости — больше даже не из-за брака, а из-за того, что их мать чуть не умерла от беспокойства, что Тиреллы и Талли (что видели в его детях жениха и невесту соответственно для своей дочери и сына) оскорблены до глубины души, что весь двор теперь шепчется о том, как принц и принцесса сбежали, как какие-то простолюдины.
Но брак был консумирован. Отменить его было нельзя.
Их отослали в Драконий Камень — подальше от глаз, пока скандал не уляжется. Шейра сидела на холодном камне у окна, смотрела на море и думала: вот оно. Началось.
III. Близость
Брачная ночь их была... Осторожной.
Они лежали рядом в огромной кровати, слишком большой для двух худых подростков, и не смотрели друг на друга. Шейра чувствовала, как горит лицо. Джейхейрис дышал так, будто только что пробежал милю.
— Мы... — начал он.
— Да, — сказала она.
— Я не знаю, как...
— Я тоже.
Молчание.
Потом Шейра повернулась к нему. В полутьме его лицо было совсем мальчишеским — курносый нос, пухлые щёки, которые он так и не потерял, глаза, которые она знала лучше своих собственных. Он смотрел на неё с таким смущенным, но сильным обожанием, что она не выдержала и прыснула.
— Что? — он моргнул.
— Ты выглядишь так, будто собираешься меня съесть.
— А... — он сглотнул, неумело улыбаясь. — А ты не собираешься?
Шейра засмеялась — по-настоящему, громко, и он тоже начал смеяться, и напряжение лопнуло, как мыльный пузырь.
Они целовались медленно. Неуклюже. Стукаясь зубами и извиняясь. И это было... хорошо. Нежно. Как будто они всё ещё дети, играющие в игру, правил которой не знают, но которая им нравится.
Потом, когда всё закончилось — слишком неловко и быстро, и они оба это знали, — Джейхейрис лежал, уставившись в потолок, и Шейра видела, как он улыбается.
— Что? — спросила она.
— Ничего. Просто... — Он повернул голову. — Я думал, что это будет страшнее.
— Страшнее?
— Ну. — Он покраснел. — Слуги говорили... про Киру. Про то, что она делала в таких делах. Страшные вещи.
Шейра помрачнела. Слухи о Кире явно не оставили равнодушным мужское любопытство её мужа. Он, наверное, уж начал невольно мечтать о таком.
— Я - не она, — сказала она твёрдо, готовая к любой его реакции.
— Знаю. — Джейхейрис взял её руку. — Ты лучше, во всем, для меня. Поэтому я и улыбаюсь.
IV. Тренировка родительства
Его сестра забеременела сразу после той ночи. И они сразу же стали готовиться быть родителями. Они не знали, как быть ими, но очень старались узнать.
Никто им не показывал. Отец Шейры был добрым человеком, но он был королём, и его доброта чаще всего выражалась в указах и реформах, а не в объятиях. Мать была далеко. Прислуга... Она делала то, что велели.
Поэтому они тренировались.
На детях-слугах. Осторожно, неуклюже, с бесконечными извинениями.
— Вот, — Шейра протянула кусок хлеба с мёдом маленькой девочке-горничной, дочери кухарки, которая смотрела на неё огромными глазами. — Попробуй. Вкусно.
Та взяла хлеб, откусила, и мёд потёк по её подбородку.
— А теперь, — юная госпожа вытерла ей лицо уголком передника, — ты хочешь ещё?
Девочка кивнула.
- Да, госпожа.
— Тогда скажи «пожалуйста».
— Пожалуста.
Шейра улыбнулась и дала лакомство. Ее супруг, сидевший рядом на корточках, наблюдал за этим с таким серьёзным видом, будто присутствовал на заседании малого совета.
— Ты хорошо с ней обращаешься, — сказал он позже, когда девочка убежала играть.
— Я не знаю, правильно ли делаю.
— Никто не знает, как надо. — Он пожал плечами. — Но ты... ты не кричишь. Не бьёшь. Это уже что-то.
Шейра посмотрела на свои руки. Они были чистыми. Не в крови. Не в яде.
Они посмотрели друг на друга. И улыбнулись.
V. Двое
Дочь родилась в душную летнюю ночь, и когда повитуха положила её на грудь молодой матери, та заплакала.
Не от боли или разочарования. От чего-то другого. От того, как это маленькое, сморщенное, красное существо схватило её палец и не отпустило, как смотрело на нее. От того, как Джейхейрис стоял рядом, бледный как полотно, и повторял: «Она дышит? Она дышит?» — и от того, как повитуха сказала: «Дышит, ваше высочество. И кричит так, что уши закладывает».
Они назвали её Рейлой. В честь их кормилицы. В честь той, что умерла в Летнем Замке, когда Шейра была ещё ребёнком.
Потом родился Эйрис. Он был тише сестры, с теми же валирийскими чертами — почти белые волосы, фиолетовые глаза, — и он смотрел на мир с таким удивлением, будто не понимал, зачем его сюда принесли.
— Он красивый, — сказала Шейра, держа его на руках.
— Он похож на тебя, — ответил Джейхейрис.
— Нет, на тебя. У него твой нос.
— У меня не такой нос.
— Такой.
Они спорили о пустяках, потому что спорить о важном было страшно. Потому что где-то там, за стенами Драконьего Камня, были слухи о Кире, о её детях, о том, как легко, оказывается, сломать маленькую жизнь, если не думать о ней.
Шейра думала.
Она думала об этом каждую ночь, когда вставала к плачущему Эйрису. Думала, когда Рейла отказывалась есть и приходилось уговаривать её, петь ей, носить на руках по часу, пока она не успокоится. Думала, когда у неё самой не оставалось сил и Джейхейрис молча брал ребёнка из её рук и говорил: «Спи. Я справлюсь».
Они справлялись. По очереди. Вместе.
VI. Разговор, которого не было
— Ты иногда думаешь о ней? — спросила Шейра однажды ночью.
Дети спали. Джейхейрис лежал рядом, обняв её и глядя в потолок.
— О ком?
— О Кире.
Он помолчал.
— Иногда. — Он повернул голову. — Слуги говорили, что она была красивой. По-настоящему красивой.
— И что?
— И что это не помогло. — Он пожал плечами. — Красота... она как погода. Меняется. А то, что внутри, — остаётся.
Шейра придвинулась ближе, положила голову ему на плечо.
Он молчал. Потом сказал:
— Потому что я тебя знаю. Потому что ты вставала к Рейле каждую ночь, даже когда не могла стоять. Потому что ты плакала, когда Эйрис упал и разбил колено, — плакала больше, чем он. — Он коснулся губами её волос. — Кира бы не плакала. Кира бы позвала рабыню, чтобы та убрала кровь.
Шейра закрыла глаза.
— Я всё равно боюсь.
— Я тоже. — Он вздохнул. — Но мы справимся. Мы же вместе.
VII. Тот, кто остался (флэшбек)
Когда-то, в другом конце Вестероса, в замке, где стены были увиты плющом, а в подвале хранились книги, которые никто не должен был читать, Дейрон Таргариен сидел у камина и пил.
Он пил много. Слишком много. Достаточно, чтобы забыть лицо Киры, когда она сказала ему, что беременна. Достаточно, чтобы забыть, как она смотрела на мёртвых младенцев — без слёз, без горя, только с чем-то похожим на раздражение, будто они подвели её тем что умерли слишком быстро.
После её исчезновения — или смерти, он так и не выяснил, — он остался один. С дочерью, Вейллой, которая родилась слабой и осталась слабой, с глазами, которые смотрели в никуда, и ртом, который блаженно чуть иногда улыбался.
Он пытался её любить. Правда пытался. Но каждый раз, когда он смотрел на неё, он видел Киру. Видел её улыбку, её глаза, её руки, которые держали флакон с ядом и тряслись от смеха.
Он снова уставился в огонь.
Где-то в глубине замка Вейлла плакала, и никто не шёл к ней.
Эпилог
Драконий Камень, 225 год от З.Э.
Рейла сделала первый шаг в тот день, когда ветер с моря был особенно холодным, а в камине трещал огонь. Она пошатнулась, ухватилась за ножку стола, отпустила — и пошла.
Шейра ахнула. Джейхейрис, сидевший на полу с Эйрисом на коленях, вскинул голову.
— Она идёт, — сказал он.
— Идёт, — подтвердила Шейра, и её голос дрогнул.
Рейла сделала ещё два шага, пошатнулась и упала на колени, но не заплакала — обернулась, посмотрела на родителей с таким видом, будто ждала аплодисментов.
Джейхейрис зааплодировал. Шейра тоже — и Эйрис, не понимая, что происходит, захлопал в ладоши и засмеялся.
Позже, когда дети уснули, их мама стояла у окна и смотрела на море. Её брат подошёл сзади, обнял её.
— О чём думаешь?
Она помолчала.
— О том, что где-то там, — она кивнула в сторону горизонта, — была женщина, которая могла бы быть счастлива. Если бы захотела.
— Но она не захотела.
— Не захотела.
Они стояли так долго. Ветер бился в стекло, где-то внизу кричала чайка.
— Мы не можем спасти всех, — сказал наконец Джейхейрис.
— Знаю.
— Но мы можем спасти их. — Он кивнул в сторону детской, где спали Рейла и Эйрис. — И, может быть... этого достаточно.
Шейра повернулась к нему. В полутьме его лицо было тем же, что и в тот день, когда они стояли перед септоном — мальчишеское, нежное, полное надежды.
— Достаточно, — сказала она.
Они поцеловались. Третий раз в жизни.
И где-то в глубине замка, в детской, Рейла спала, улыбаясь чему-то во сне, как и её брат.
Свидетельство о публикации №226112202168