Дядя Вика

Про Виктора Платоновича Некрасова написано много. Я расскажу, каким его помню я.
Может, всё будет как-то обрывочно, бестолково, с детской наивностью. Я тогда был одиннадцатилетним пацаном и многого не понимал. Но помню я его именно таким — с тех дней в дидусином тире на Евбазе.

Тиры тогда в Союзе были до примитивности скучные. С двух метров надо было прикончить беззащитную белочку или кролика. В лучшем случае — раскрутить мельницу или увидеть кузнецов, который по очереди били молотами по наковальне после точного выстрела.

Дидусин тир был другой.

Трёхрядная, двухметровая рама, а на ней — целая армия вермахта. Солдаты в касках с крестами, мотоциклетки с нациками, танки, подлодки, эсминцы. Пикирующий самолёт со свастикой, который при попадании скользил по тросу вниз. И вся эта грозная махина погибала от «пятака» трёхкопеечной пулькой.

Правда, от одной пульки падал только рядовой Франц Беккенбауэр. Чтобы потопить подлодку, надо было попасть в два кружка. В «тигр» — в три.

Взрослые дядечки толпами стояли в очереди, чтобы замочить ещё одного, недозамоченного ими в ту войну фашика. Пионерам тоже хотелось грохнуть хоть одного немца, раз уж не довелось вживую.

В то время в Киеве проходил чемпионат СССР по шахматам. Авербах, Бронштейн, Штейн, Таль, Корчной и примкнувший к ним Василий Смыслов старались как можно быстрее свести свои партии вничью, чтобы успеть в дидусин тир до закрытия. Тоже внести свой вклад в великую победу.

О тире говорил весь город. В «Вечёрке» даже вышла статья — «Никто не забыт, ничто не забыто!»

Тир с вермахтом стал ещё одной достопримечательностью Киева, наряду с Печерской Лаврой и Владимирским собором. Автобусы возили сюда туристов с интуристами.

Сколько бы в этих фашиков ни валили, они оставались такими же яркими и бравыми. Хотелось стрелять и стрелять, пока краска не облупится. Патронов не хватало, оружие перегревалось. Тир регулярно перевыполнял план по убою врага на душу населения. Инкассаторские машины табуном стояли вокруг в ожидании дневной выручки.

Тир состоял из двух комнат — собственно тира и маленькой комнатки с окном и туалетом, называвшейся «кабинетом директора». Она никогда не пустовала. Здесь собирались дидусины френды. Выпить, закусить, перетереть свои мужские тёрки. Это был клуб по интересам, где можно было передохнуть от повседневных забот, тупых начальников, заевших жён и советской власти.

Я потом буду называть это место — клуб «У Дидуси». А по-стейцовому — «Didusya's».

Моя школа была в десяти минутах ходьбы от тира. В десяти минутах! Это же вообще не расстояние. Это так — вышел, перешёл площадь, и ты уже там.

И я с продлёнки сбегал к Дидусе в тир.

Продлёнка — это же была каторга. Сиди, делай уроки, жди, пока тебя заберут. А тут — в десяти минутах — тир, вермахт, Самоварыч, мужики, запах пороха. Ну как тут усидишь?

Я и сбегал. Каждый раз. Портфель под мышку — и бегом. Через Евбаз. Через площадь. К Дидусе.

Заправлял в тире заместитель Дидуси — Пётр Степаныч. Все любовно звали его «Самоварычем». У него не было нижней половины тела, передвигался он на маленькой тележке, отталкиваясь от земли двумя болванками.

Дидуся нашёл его под рундуком у Бессарабки. Там вдоль дороги стояли рундуки, где торговали колхозники. Возле них и отирались «самовары» — резались в карты, напёрстничали, безобразничали. Когда холодало, ночевали в землянках на Собачьей тропе.

Дидуся взял Самоварыча в артель и больше от себя не отпускал. Менялись артели, менялись стартапы — Пётр Степаныч всегда был при нём.

Ходил в тир дядя Гриша. Айсор. Чистил шузы на ступеньках нового цирка, недалеко от тира, и после работы регулярно захаживал. Лихая кубанка набекрень и тридцать два золотых зуба. Любимое занятие — резаться в сечку с Самоварычем. Самоварыч в тележке, а напротив — айсор на маленькой скамеечке.

Ходил дядя Коля Грищенко — однорукий, с пустым рукавом измятого пиджака. Заведовал приёмом посуды недалеко от нашего двора, а по совместительству работал ночным сторожем в домике-музее Шевченко. И все музейные байки пересказывал в тире.

Заходил в тир один невзрачный мужичок алкоголической наружности. При немцах он работал то ли полицаем, то ли в управе. Отсидел червонец, вышел по амнистии. Нюх на бухло у него был удивительный: кто-то приносит пляшку — он уже тут как тут. А за это баял байки за жизнь киян при немцах. И за «Динамо», и про тот «матч смерти».

Народ в «Didusya's» в основном собирался спокойный, рассудительный. Беседы велись негромкие, неторопливые. Поэтому, когда, проходя мимо тира, я слышал смех и громкие голоса, то знал — сегодня Семён Семёныч даёт гастроль.

Невысокий мужичок средних лет, с усиками, как у Гитлера. Семён Семёныч работал директором — по-теперешнему, продюсером — фильмов на Довженко. Когда он приходил, ржание из тира доносилось аж до дяди Гриши на противоположной стороне площади. Травил байки — похабные и пошлые, политические и футбольные. Обычно меня в этот момент из тира выгоняли.

А войну Семён Семёныч прошёл в артистической бригаде Киевконцерта — на передовой, под бомбёжками, с оружием и противогазом. Тарапунька со Штепселем были его лепшими корешами.

Был ещё один человек, собиравший аншлаг в дидусином клубе. Но в отличие от Семён Семёныча, когда он начинал рассказывать, тишина становилась такой гробовой, что можно было слышать шелест бархотки дяди Гриши на противоположной стороне площади.

Это был дядя Вика.

Он рассказывал за свои заграничные путешествия. И похож был на иностранца — подтянутый, ухоженный, не как советские мужики того времени. Пепельно-седая чёлочка, французские мушкетёрские усики, короткая курточка и фотоаппарат. И речь — обалденно культурная. Так правильно и литературно не говорила даже наша училка русского. Не случайно дидусины мужики обозвали его «писателем».

А тогда про заграницу знали только из «Клуба кинопутешественников». Там сидел толстяк Шнейдеров за столом и рассказывал про Байкалы, про Уралы и прочие достижения советской власти. А в самом конце, на пять минуточек, давался сюжет про Будапешты, и ещё три минутки — про Парижы.

А тут — дядя Вика. Живой. Рядом. На скамейке в тире.

И рассказывал он не про Байкалы. Он рассказывал про их нравы. Так сочно, так живо — как будто ты сам там был. Как будто ты сам только что приехал из Парижа, только что сидел в кафе, только что разговаривал с французом.

У Шнейдерова заграница была как в учебнике. У дяди Вики — как в жизни.

Весть о том, что «писатель» сейчас травит в тире свои байки, мгновенно разлеталась по всему Евбазу. И уже через десять минут здесь нельзя было протолкнуться. Слухали его не только члены клуба, но и посетители тира. План по «мочилову фрицев» в тот день недовыполнялся.

Мужики в тире не зря называли дядю Вику писателем. Как я потом понял, основная его книга называлась «В окопах Сталинграда».

Вот такой был тир.

Не тир, а клуб. Не клуб, а парламент. Не парламент, а кухня, где собираются только свои.

На стадионе «Динамо»

Запомнилась одна картина маслом на стадионе «Динамо».

Здесь обычно играл киевский дубль. Дидуся с друзьями любил ходить на эти матчи. Иногда к ним присоединялся и дядя Вика.

Сначала вся гоп-компания заходила в кафе «Петушок», расположенное прямо у входа на стадик. Там в розлив продавались мадера и херес. Для затравочки принимался стаканчик, но не более. На стадионе они располагались где-нибудь на верхотуре. На скамеечке раскладывались газетки, а на них лучок-чипполинка с синьорчиком помидорчиком, сальчик, варёное яечко, саечка «городская» и обязательный «чекунчик», другой…

И вот сидят мужички, разморенные тёплым солнышком, и слухают дядю Вику. А тот — за Лазурный берег, да за французских тёлочек в бикини…

В одной руке рюмчик, мизинчик интеллигентно оттопырен. Пальцы другой руки нежно сжимают жирный шматочек сальца.

В голову пришли виршики из одной песенки Аркаши Северного — суть в том, что шпиён хочет соблазнить советских уголовников разведать «советского завода план».

Он говорит:

«В Марселе
Такие коньяки!
Такие там бордели,
Такие кабаки!

Там девочки танцуют голые,
Там дамы в соболях.
Лакеи носят вина,
А воры носят фрак!»

Это дядя Вика на стадионе «Динамо»! Один в один!


Поход в гости

КАК-ТО ЛЕТОМ МАМА у меня спросила, не желает ли мое Высочество завтра сходить в гости до дяди Вики. Оказывается, что он со своей маман на прошлой неделе были у Дидуси с Бабусей, и теперь намечался ответный визит.
Только Бабуся попросила нарядить меня поприличнее, и чтобы я подстригся.

Утром, первым делом побежал до детской перукарни, шо на Крещатике - у "дяди нолика" меня все еще ждала засада. Пришлось платить свои кровные двадцать девять копеек из маминого кармана. Зато теперь я был хозяином своей головы ("дядя нолик" вытворял со мной, шо хотел) и настоял на полубоксе, подчеркивающим мою элегантность и мужественность.

Эти качества были просто необходимо - мама нарядила меня в короткие бриджы со шлейками, а еще заставила натянуть жилетку с гусарскими вензелями. Короче, Буратино, блин... Недоставало только букваря и колпачка с кисточкой.

Бабуся одобрительно меня оглядела и добавила: "Эх, тебе бы еще тюбетейку... И не забудь сделать книксен, когда мама Некрасова с тобой поздоровается".

Услыхав имя великого русского поэта, я не придал этому никакого значения. У Бабуси была такая манера давать погоняла дидусиным френдам. Дядя Леня был для нее "Квазимодо", Семен Семеныч - "Танцюрист", Петр Степаныч - "Самовар".
Вот, я и подумал, шо Бабуся обозвала дядю Вику "Некрасовым" за его складные байки.

Каково же было мое удивление, когда на двери, к которой мы подошли красовалась латуннная табличка "В.П.Некрасов".

Дидуся позвонил, и через пару минут нам открыла женщина средних лет. Отступив от двери и склонившись в глубоком поклоне, она пригласила войти во внутрь. Первым зашел я, сделал реверанс (как велела Бабуся) и потянулся полабзать ручку. В тоже мгновение ощутил болезненнный щипок за жопу и злой шепот: "Куда целуешь, шлымазл! Это же домоработница Ганя!"

С большим трудом и, еле успев вобрать губы обратно в себя, я юркнул за неширокую бабусину спину. Была такая францзуская песенька про неразлучных друзей: "Антон, Андрэ, Тереза, Франсуа, Изабель и я". Вот так и мы, гуськом - Ганя, Дидуся, Бабуся и я, попрямувалы в огромную комнату.

Потолки где-то за облаками, хотя те времена и два с половиной метра хрущевских дворцов были за счастье. Слева два окна, напротив дверь в еще одну комнату. Посередине огромадный стол, за которым сидела очень старенькая тетенька.

Бабуся, как тот иструктор, выталкивающий новичка-парашутиста из кабины самолета, орет мне в ухо: "Паа-шеее-ллл!"

И я такой, с нагло-виляющий походкой Германа, желающегося узнать тайну трех карт, приближаюсь к графине.

    Целую ручки, мадам Некрасова, - цеременно выговариваю, склоняя голову в полубоксе над морщинистой ладошкой старушки.
    Можете меня величать Зинаидой Николаевной, поручик, - милостливо разрешает графиня, и дальше, не меняя модуляции в голосе, - Виии-кааа, у нас гости!

Через одну минутку из соседней комнаты выходит дядя Вика в светлых парусиновых брюках и тениске на выпуск. Подмигнув мне и поздоровкавшимсь с Бабусей и Дидусей, всей конторой мы садимся пить чай.

Забыл сказать - стол к нашему приходу уже был сервирован. Пять голубых тарелок, с ломтиком лимона на каждой и четыре стакана в подстаканниках. Я, как несовершеннолетний, получил чашку в цветочках. Зато рядом с моей тарелкой красовались две "Белочки". Около каждого прибора имелась салфетка, заправленная в серебрянное кольцо.

Пока Ганя обходила стол, разливая чай по стаканам, я успел схавать обе две конфеты. Бабуся дома предупреждала, лишь за книксены - за конфеты мы не договаривались...

Пока взрослые вели свои нудные разговоры, я рассматривал комнату.
Огромадный, из темного дерева буфет. На нем бронзовый Дон-Кихот на своей кобыле, в окружении небольших вазочек, кофейничков и сахарниц. Слева от двери в другую комнату – зеркало на стене, диванчик, тумбочка с большим и очень древним радиоприемником. Старинный столик с кучей фоток, наверное предков Некрасовых, несколько акварелек в старинных рамочках, африканские маски. И книги...

Все оставшееся пространство было заставлены книжными шкафами. В одном я засек книжки с фоткой дяди Вики на обложке. Решил для себя - когда пьянка закончится, подойду поближе и рассмотрю получше.

В коридоре зазвонил телефон...

    Ганя, меня ни для кого нет! - это дядя Вика, обсасывая лимонную корочку.

Через пару секунд Ганин голос:

    Там якогось Шнеерсона судять
    Какого Шнеерсона, Ганя? Их два. Ивана или Абрама?

Еще пара секунд:

    Абрама!
    Где судят?

Через некоторое время:

    На Би-Би-Си

Дядя Вика не спеша кладет лимонную корочку на тарелочку и встает из-за стола. За ним подымается и Дидуся. Включается приемник, а дальше знакомая процедура - поиск "бегущей по волнам". Дидуся тоже часто выходил в эфир со своего трофейного "Телефункена", а потом проводил во дворе политиформацию за международную обстановку.

Мужчины занялись любимым делом, "девушки" вышли на балкон поговорить за мужчин, а я начал рассматривать книжные шкафы.

Мужики в тире не зря называли дядю Вику писателем. Как я понял, основная его книга называлась в "Окопах Сталинграда". Этими "окопами" был полностью забит один из шкафов. Причем, книги были на разных языках. На многих обложках красовался дядя Вика в капитанских погонах. Я еще трошки "полазил" по шкафам и нашел пару книжечек (потоньше) с фамилией Некрасова на обложке.

Покончив с книгами я решил получше рассмотрел старые, дореволюционные фотки, стоящие на антикварном столике. Ничего интересно - какие-то мужчины и женщины стоят, как вкопанные, уставившись в объектив. Заинтересовал только мальчик в блатной матроске, наверное дядя Вика в детстве.

Вся комната была забита всякими шкатулочками, чайничками, блюдечками, фигурками детей-пастушков, кошечек, собачек. Африканские маски, при ближайшем рассмотрении, оказались полным убожеством. Сейчас это назвали бы кичем. Одна изображала черную рожу с ярко раскрашенными губами и выпученными зеньками. Другой фэйс был коричневый, с дырками вместо глазниц и рта. Короче, полное убожество.

Взрослые не обращали на меня никакого внимания и я поплелся на кухню. За столом сидела Ганя и решала кроссворд из "Огонька".

Посмотрев на меня поверх очков, строго спросила:

    Ты в якый класс ходыш?
    В пятый перешел, а шо?
    Ну, вжэ дорослый. Тоди такэ пытання... Довгэ та твердэ, на тры литеры. Остання "Й". Тилькы не матюкайся...
    Ну, "кий", предположим, - задумчиво потирая макушку, предлагаю свой вариант.
    Можэ буты, - говорит Ганя и протягивает мне "Белочку".
    А вот щэ. Рымська богыня. Перша "В", шисть литер. Я написала "вагыня" - не пидходыть...
    Может "венера"?

Ганя злобно сует мне в рот еще одну конфету.

Окрыленная первыми успехами, служанка начинает забрасывать меня новыми и новыми вопросами. Но, то ли ответив на первые два, я истратил весь свой интеллектуальный потенциал, то ли не захотел заиметь диабет в столь раннем возрасте, но правильных ответов в голову больше не приходило.

В поисках капитана Гранта

В ДВЕРИ заглянул дядя Вика: "Малой, мороженного хочешь?"
Хто ж не хочет мороженного... Я энергично затряс головой - "кроссвордные" конфеты мне все равно уже надоели.

    Только пойди попрощайся с Зинаидой Николаевной - она это любит.

Я вышел на балкон - женщины сидели друг против дружки в плетенных креслах и обсуждали, где лучше брать кошерную свинину: на Бессарабском рынке или Сенном базаре. Сделав очередной книксен перед мамой Некрасова и полобзав ей ручку, я попросил разрешения удалиться. Благородным кивком головы мне было дозволено.
Всю эту белогвардейскую культурность бесцеременно оборвала Бабуся:

    Скажи своему деду, шоб через час был дома. Я тоже скоро приду.

Дядя Вика жил в Пассаже. Это такая улочка-коридор, образованная двумя параллельными корпусами домов. Здесь жили выдатные украинские диячи и прохфэссора. Дядя Вика не был, ни то чтобы первым, но даже и ни вторым. Квартиру в этом бомондном месте он получил, благодаря своим "Окопам". Но я об этом узнал уже гораздо позже. Самое интересное, шо чуть выше парадного Некрасовых, располагалась библиотека Короленко, где работала тогда моя мама, и дядя Вика туда часто наведывался.

А наискосок от их парадного, у самого выхода из Пассажа, в витрине аптеки стояли Доктор Айболит с ложкой и огромный, качающий головой бегемот. Когда наша троица проходила мимо, африканская зверюга закивала башкой еще энергичнее, как бы приветствуя.

"Морозиво" находилось прямо за выходом из Пассажа. Все столики были заняты, но дядю Вику мгновенно узнали и тут же, как и в 39-м, "присоединили" к одной из компаний. Получив рубль, я стал в очередь за мороженнным. Было оно здесь очень противное - какая-то густая фигня вытекала из автомата прямо в вазочку. Но это было еще не все. Продавщица макала столовую ложку в банку с вареньем и потом обильно поливала им мороженое.

Гадость неимоверная! Но, как учит Библия - на шару и уксус сладкий...

Когда я вернулся к столику со своей аллюминевой вазочкой, разливалось уже по второй... Настроение у всех было приподнятое. Кое-как, почти на коленках у Дидуси, приговорил мороженое.

Напоминаю Дидусе, шо через час нам уже нужно быть дома. Договорились так: я захожу за ним сюда через сорок пять минут. Мы жили в десяти минутах ходьбы, и бабусин приказ не казался импосыблом.

Я тоже, как можно быстрее хотел попасть домой - в половину десятого начиналась прямая трансляция с чемпионата мира по футболу. Наши играли в полуфинале с бундеснемцами.

Честно прогулял свои сорок пять минут по Крещатику, зашел в универмаг, потом посмотрел на Главпочтамте новые марки. Но когда, к положенному сроку, зашел в "Морозиво", за столиком уже сидели совсем другие мужики.

Подумал, шо Дидуся не дождался и пошел домой без меня. Во дворе на лавочке сидела Бабуся и балакала со своими товарками - Дидуси нигде не было видно. Самое печальное, шо ключи от квартиры (где деньги не лежат) были у него, и бедная Бабуся не могла попасть домой.

Мне было не все равно, и я отправился на поиски "капитана Гранта".

Оббегал весь Крещатик — «Грот», «Бульонную», «Крещатый яр» — нигде нет. Нашёл их в конце концов на оградке у гастронома напротив ЦУМа. Сидят, ждут «гонца».

Завидев меня, Дидуся удивился:

    Ты чего не дома? Скоро футбол начнется.
    Как же я могу быть дома, если ключи у тебя? - традиционно, вопросом на вопрос, спрашиваю у него.
    Чееерттт... Совсем забыл... И бабушка, наверное уже пришла? - тоскливо спрашивает Дидуся.
    Пришла и тоже очень нервная, - злорадно сообщаю ему.
    Борисыч, отдай ты пацану уже ключи, - это дядя Вика, с трошкы заплетающимся языком, вмешивается в разговор. - Пусть бежит смотреть свой футбол. У нас же куча незаконченных дел.

Я схватил ключи и бегом до хаты, оставив Некрасова с Дидусей сидеть на заборчике делать их "незаконченные дела".

Пробегая по двору, победно размахиваю связкой ключей. Бабуся одобрительно подымает вверх большой палец.

Два дня она с Дидусей не разговаривала...


Бабий Яр

СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ я видел дядю Вику через пару месяцев в Бабьем Яру, вернее на том месте, что от него осталось. Яра давно не было и в помине — на его месте стоял обыкновенный, поросший бурьяном пустырь.

В тот день сотни киян пришли отметить годовщину трагедии. Такого ещё не было в истории города: обычно приходило несколько десятков людей, в основном родственники погибших. Здесь даже не было места, куда можно было поставить венок или положить букетик цветов. Ну, где оставить цветы на пустыре? Ничего здесь уже не указывало на место страшной трагедии.

В Бабий Яр пришли сотни. И это в СССР, где даже «пять человек вместе» считалось несанкционированным митингом, и народ тащили в ментуру.

Кто-то может поверить, что за этой, явно антисоветской, и явно сионистской провокацией стоял коммунист, лауреат Сталинской премии, да к тому же ещё и русский — Виктор Платонович Некрасов?

О предстоящем «мероприятии» мама узнала от дяди Вики. Библиотека Короленко находилась рядом с его домом. Писатель просил разместить на доске сообщение о предстоящем 29-го сентября событии. С этой целью он обошёл практически все библиотеки в центре города.

Некрасова часто приглашали в библиотеки на «встречи с читателями». В те времена его перестали публиковать и жили они с мамой лишь на его военную пенсию. «Встречи» приносили ему кое-какой доход, как и «походы» по школам. Помнится, в году семидесятом Некрасов был и в нашей школе — читал отрывки из своих книг, рассказывал смешные байки.

Писатель не случайно оставлял свои сообщения именно в библиотеках — в те времена читающая киевская публика уже хорошо знала о Бабьем Яре. К тому же совсем недавно в «Юности» был опубликован «Бабий Яр» Анатолия Кузнецова.

Некрасову не было смысла идти на какой-нибудь « Арсенал» или «Большевик» зазывать киевских работяг прийти на митинг — его бы просто подняли на смех. И это ещё в лучшем случае…

За короткий срок Некрасов обзвонил, обошёл, объехал сотни людей, приглашая двадцать девятого на митинг в Бабий Яр. Разговаривал с Амосовым, авиаконструктором Антоновым, со многими украинскими писателями, звонил друзьям в Москву и Ленинград.

Но люди, тем более при регалиях, в те времена отличались понятной осторожностью… Приехали единицы — из Москвы по приглашению Некрасова приехали Владимир Войнович, Феликс Светов, Пётр Якир. Из украинских не побоялись прийти только литературовед-диссидент Иван Дзюба, писатель Борис Антоненко-Давидович и Евгений Сверстюк. Приглашал Некрасов и Владимира Корнилова, откликнулись Сергей Довлатов и Юлий Ким, но доехали ли они — неизвестно.

Приехала также киногруппа со студии Укркинохроники — Г. Снегирёв, Р. Нахманович и Эдуард Тимлин. Но всё, что они сняли, было конфисковано гэбней. Спасти удалось только около восьмидесяти метров плёнки.

Все эти подробности стали известны уже через много-много лет. Разные люди вспоминали о том вечере по-разному. Я расскажу, как запомнилось это событие лично мне…

Митинг

ПОПАЛ я на него случайно. В теории должны были ехать Дидуся с мамой. Но Бабуся, мудрая женщина, зная заводной характер мужа, его категорически не отпустила. Несмотря на свою пидстаркуватость, Дидуся всё ещё был очень боевым мужиком. И если менты вдруг начнут разгонять людей — митинг, естественно, никакой горсовет не разрешал, — то Дидуся вполне возможно мог бы «полезть в бутылку».

Это было во-первых, а во-вторых, переть на Сырец и обратно на троллейбусе нужно было около двух часов, что для немолодого человека представляло трудность.

Маме тоже не очень хотела ехать, но дядя Вика лично попросил, а она пообещала… Батя тот вообще не собирался никуда ехать, тем более что работал на другом конце города. Вот мама «на безрыбьи» и решила взять меня с собой. В конце концов, батя тоже отпросился, и мы поехали втроем.

Троллейбус был набит — народ возвращался с работы. Обычно к концу маршрута людей становилось всё меньше, и даже появлялись свободные сидячие места. Но сегодня троллейбус был полон народу практически до конечной — все ехали в Бабий Яр.

От остановки нужно было идти минут пять до еврейского кладбища, там перейти дорогу и идти по тропинке к пустырю. Этот пустырь и назывался Бабий Яр.

Мама сразу нашла каких-то знакомых и отошла с ними поболтать, батя курил в сторонке и я немного постоял рядом.

А вот чего я тогда не понимал — так это почему все молчат.

Сотни людей — а тихо. Обычно, когда собирается много народу, — гул, разговоры, кто-то кого-то зовёт. А тут все говорили вполголоса. Как будто боялись потревожить кого-то.

И плакали. Я тогда впервые видел, чтобы взрослые мужчины плакали и не стеснялись этого. Стоит мужчина в пиджаке, в шляпе, а у него слёзы по щекам — и он их даже не вытирает. А рядом старушка — маленькая, в платочке — держит в руках один-единственный цветок, осторожно, как будто боится его сломать.

А цветов было очень много. Люди всё приносили и приносили, а класть уже было некуда — прямо на землю, на траву. И все цветы — живые. Я такой горы цветов никогда не видел — ни в магазине, ни на похоронах.

И я всё ждал — когда же начнут? Я думал, будет как в кино: выйдет человек, скажет громко: «Товарищи!» А тут никакой трибуны нет. Никакого микрофона нет.

Я надыбал знакомого пацанчика — мы ходили на секцию фехтования в «Динамо», только в разные группы. Он тоже, бедняга, маялся и не знал, чем себя занять. Мы поднялись выше по склону — здесь людей почти не было и можно было нормально перетереть за своё, за детское. Да и было не так моторошно, как в низине, откуда шёл постоянный человеческий гул.

Внезапно шум усилился, толпа пришла в движение и почему-то двинулась в нашу сторону…

Чем ближе народ подходил, тем меньше я верил собственным глазам: прямо на меня, рассекая расступившееся море людей, шёл… Моисей!!!

Шёл широким, солдатским шагом, полы его короткой, блатной курточки развивались. Он подымался вверх по склону, ведя за собой толпу измученных евреев, даже не стараясь обойти поросли кустарника. Дядя Вика шёл напролом!

И, таки да, направлялся в нашу сторону. Ну, шо я мог поделать в тот момент? Стать по стойке смирно и отдать салют? Поправить пионерский галстук? Так я его дома забыл…

К счастью, а может и наоборот, не дойдя до нас метров десять, дядя Вика остановился. Увидев, что следующие за ним люди тоже остановились, начал говорить.

Говорил он так тихо, что даже я, стоящий в паре метров, почти ничего не мог расслышать. Кто-то из народа попросил, чтобы Виктор Платоныч говорил погромче.

Если честно, то я совсем не помню, о чём говорил Виктор Платоныч — скорее всего о необходимости поставить в Бабьем Яру памятник погибшим здесь людям.

Помню, что хвастался перед корешком своим знакомством с дядей Викой. Рассказывал, какой Некрасов известный писатель, а ещё, что пару месяцев назад был у него в гостях.

Мы ещё немного послушали дядю Вику и сошли вниз на пустырь. Там уже всё изменилось — образовались несколько «толпочек» со своими ораторами.

Один, в очках, говорил на красивом украинском, литературном языке. Другой, высокий молодой, забрался на склон, как и дядя Вика, только с другой стороны, и говорил оттуда. Моего корешка нашли родители и они сразу уехали.

Я ещё побродил трошки по пустырю. Много людей окружило немолодую женщину, что-то тихо рассказывающую. Хотел подойти поближе, послушать, но протискиваться было лень.

Потом мама рассказала, что эта женщина, Дина Проничева, единственная, кто выжил после расстрела. Она упала в яму и притворилась мёртвой, а потом три дня выбиралась из яра. Попала в одну украинскую хату, а селюки падлы, выдали её обратно немцам. Проничевой удалось сбежать. И вот эту женщину я видел собственными глазами. Очень жалею, что тогда не удалось её послушать…

Стало уже прилично темнеть. Батю я нашёл там же, где и оставил. И делал он то же, что и тогда — палил цигарки. Я сказал, что видел и слышал дядю Вику. Батя не ответил, и я поплёлся за ним искать маму.

И милиционеры. Они всё ходили по краям, как будто наблюдали за нами. Ничего не делали, просто ходили и смотрели. А потом вдруг — раз! — и кого-то повели. Я даже не понял кого. Просто вижу — ведут юношу, а мама с какой-то женщиной уже просят милиционеров: «Отпустите! Отпустите!» А милиционеры — вежливо, но крепко держат. Не кричат, не толкаются. Вежливо ведут к своей машине.

И мне стало страшно. Не за того юношу — я его даже не знал. А за то, что вот сейчас возьмут и нас с мамой тоже поведут. А папа стоит, курит и молчит. Как будто так и надо.

Вот это я запомнил лучше всего. Не речи. Речи я не запомнил вообще. А вот эту тишину, эту гору цветов, этих плачущих мужчин и этих вежливых милиционеров — это я запомнил на всю жизнь.

Мама ещё трошки повозмущалась и мы поехали домой…

Через несколько дней люди обнаружили, немного в стороне от Яра, гранитный камень с надписью, что здесь будет сооружён памятник жертвам немецкого фашизма.

Значит, не зря дядя Вика старался…


Рецензии