Венский маятник 3. Часть 6
Часть 6. Год великих испытаний: Вена — Буда-Пешт — Фиуме, январь — лето 1905 года
Глава 1. Январский гром над Невой и тишина на Райснерштрассе: Вена, январь 1905 года
Тысяча девятьсот пятый год вступил в свои права с первых же дней суровыми морозами, вьюгами над Дунаем и тревожным, свинцовым напряжением, разлившимся в самом воздухе европейских столиц.
Надворный советник Константин Евгеньевич Бюцов каждое утро приходил в посольский дворец на Райснерштрассе за полчаса до начала канцелярских занятий. В тишине утреннего кабинета, пока за высокими окнами ещё догорали газовые фонари и дворник расчищал снег на парадном дворе, он неспешно просматривал ночные телеграммы Санкт-Петербургского телеграфного агентства, утренние выпуски венской «Нойе Фрайе Прессе» и привезённые курьерами газеты из Буда-Пешта и Праги.
Первая неделя нового года прошла в привычных дипломатических хлопотах: после падения Порт-Артура австрийское министерство иностранных дел на Бальхаусплац держалось подчеркнуто любезно, но в этой холодной придворной вежливости опытный глаз Бюцова без труда различал выжидательный расчёт — Вена и Берлин словно прислушивались к тому, как долго Россия сможет выдерживать тяжесть проигранной маньчжурской кампании.
Но утром десятого января по старому стилю в посольство на Райснерштрассе обрушился удар, перед которым померкли даже дальневосточные неудачи.
Когда Константин Евгеньевич поднялся на второй этаж, в приёмной советника посольства и поверенного в делах Сергея Николаевича Свербеева уже толпились все старшие чины посольства. На столе лежала длинная, только что расшифрованная депеша из Министерства иностранных дел у Певческого моста, а рядом — свежий экстренный выпуск венской газеты с огромными, чёрными заголовками: «Революция в Петербурге! Кровавое воскресенье у Зимнего дворца!»
У Бюцова похолодело внутри. Пробежав глазами скупые, суровые строки министерской телеграммы, он узнал, что вчера, девятого января, в Санкт-Петербурге многотысячные колонны рабочих во главе со священником Георгием Гапоном двинулись к Зимнему дворцу, на Нарвской заставе, у Троицкого моста и на Васильевском острове произошли столкновения с войсками, пролилась кровь, в столице объявлено военное положение, потухло электричество и встали железные дороги.
— Васильевский остров... — тихо вырвалось у Константина, и пальцы его невольно сжали край стола.
Там, на Васильевском острове, в старом семейном доме, жили сейчас его овдовевшая мать Елена Васильевна, младшая сестра Наталья и семнадцатилетний Володя. В нескольких верстах от них, на Каменноостровском проспекте, в стенах Императорского Александровского лицея находился двадцатилетний Сергей; в Царском Селе при дворе Императрицы несла службу Ольга; а в столичном гарнизоне стоял сто девяносто восьмой пехотный резервный Александро-Невский полк, в котором служил прапорщиком двадцатипятилетний Борис — полк, который в любую минуту могли поднять по боевой тревоге на петербургские улицы!
В ту же секунду дверь кабинета распахнулась, и вошёл бледный, взволнованный Сергей Дмитриевич Боткин с такими же утренними газетами в руках. Взгляды двух зятьёв встретились без единого лишнего слова.
— Нина уже знает? — негромко спросил Константин, отводя Сергея к окну.
— Я ушёл из дома раньше, чем принесли экстренный выпуск, — тихо ответил Боткин, с трудом сохраняя внешнее спокойствие. — Сейчас же пошлю к ней посыльного, чтобы она не испугалась, услышав газетчиков на улице, и сам в полдень загляну домой. Нужно немедленно отправить через министерский телеграф запрос дяде Константину Васильевичу Клеймёнову в Петербург — обычная почта и частный телеграф сейчас наверняка прерваны.
Всю первую половину дня в канцелярии на Райснерштрассе царила напряжённая, деловая тишина. Поверенный в делах Сергей Николаевич Свербеев собрал сотрудников в своём кабинете и твёрдым, спокойным голосом напомнил каждому о дипломатическом долге:
— Господа, сегодня на дипломатических приёмах и в клубах Вены на каждого из нас будут смотреть сотни любопытных и недоброжелательных глаз. Австрийские и германские газеты уже хоронят Российскую империю и предрекают нам внутренний распад. Помните: ни тени тревоги, ни одного лишнего слова о петербургских беспорядках. Для иностранцев в Санкт-Петербурге произошли лишь уличные волнения, с которыми правительство Его Величества справится в кратчайший срок.
Потянулись долгие, мучительные часы ожидания ответа из Петербурга. Только поздним вечером одиннадцатого января, когда Константин Евгеньевич сидел в гостиной Боткиных у Бельведера рядом с бледной, не находившей себе места сестрой Ниной, в прихожей раздался долгожданный звонок посольского курьера.
На бланке министерского телеграфа значилось всего несколько коротких слов за подписью действительного статского советника Константина Васильевича Клеймёнова: «На Васильевском всё благополучно. Леночка, Наташа, Володя и лицеист здоровы. Борис при полку цел, Ольга в Царском. Храни вас Бог».
Нина Евгеньевна прижала телеграмму к груди и впервые за два дня заплакала тихими, облегчёнными слезами, а Константин подошёл к тёмному окну, глядя на морозные огни Вены и чувствуя, как на душу ложится суровая, трезвая ясность: впереди Россию ждали тяжёлые месяцы борьбы не только на внешних рубежах, но и внутри собственной страны.
________________________________________
Едва тяжесть тревоги за родных на Васильевском острове немного отпустила сердце, надворный советник Константин Евгеньевич Бюцов с удвоенной энергией погрузился в текущую венскую работу — тем более что обстановка в австрийской столице в середине января тысяча девятьсот пятого года становилась с каждым днём всё более двусмысленной.
Внешне на Бальхаусплац и при дворе престарелого императора Франца Иосифа всё оставалось по-прежнему чинным и благопристойным. Австрийский министр иностранных дел граф Агенор Голуховский при встрече с поверенным в делах Сергеем Николаевичем Свербеевым выражал самые учтивые, гладко отточенные соболезнования по поводу «печальных уличных происшествий в Санкт-Петербурге» и неизменно повторял, что Венский кабинет остаётся верен духу Мюрцштегских соглашений и добрососедского нейтралитета.
Но на вечерних приёмах в аристократических салонах Рингштрассе, в залах венского Жокей-клуба и на раутах в германском посольстве на Меттернихгассе тон был совсем иным. Германские и австро-венгерские дипломаты, военные атташе и придворные чиновники уже почти не скрывали своего торжества: они вполголоса, но так, чтобы это долетало до ушей русских секретарей, рассуждали о том, что Российская империя вступила в полосу долгого внутреннего распада, что её маньчжурская армия обескровлена, балтийский флот уходит в безнадёжный поход на край света, а западные границы России на годы останутся беззащитными.
В один из таких морозных январских вечеров на музыкальном вечере у княгини Меттерних германский военный атташе майор фон Шметтов с деланным сочувствием подошёл к стоявшим у колонны Константину Евгеньевичу Бюцову и Сергею Дмитриевичу Боткину.
— Какое тяжёлое время переживает ваша великая страна, господа, — с притворным вздохом произнёс пруссак, поправляя монокль. — Война на Дальнем Востоке, забастовки в Петербурге, волнения в Варшаве... Право, в Берлине и Вене все искренне сочувствуют вашему правительству: с таким внутренним пожаром России, боюсь, ещё лет десять будет не до европейских дел и не до Балкан.
Бюцов спокойно посмотрел на самодовольного прусского офицера и ответил тем ровным, чуть ироничным тоном старой русской дипломатической школы, от которого у собеседника мгновенно пропала снисходительная улыбка:
— Благодарю за участие, господин майор, но ваши берлинские газеты, как всегда, слишком торопятся с выводами. Россия переживала и не такие бури — и каждый раз выходила из них крепче, чем прежде. Что же касается европейских дел, то уверяю вас: у Императорского правительства вполне достаточно сил и внимания, чтобы следить за каждым движением у наших западных рубежей.
Когда пруссак, сухо поклонившись, отошёл к буфету, Сергей Дмитриевич Боткин тихо усмехнулся:
— Хорошо ты его осадил, Костя. Они здесь и вправду вообразили, будто Россия уже сошла с европейской шахматной доски.
— В том-то и беда, Серёжа, что за этим бахвальством стоят вполне конкретные расчёты штабов, — негромко ответил Бюцов, оглядывая сверкающий люстрами зал. — Обрати внимание, как оживились сегодня офицеры австрийского генерального штаба и чиновники военного министерства. Когда в Вене начинают так громко говорить о «беспорядках в Русской Польше», жди новых перебросок войск к нашей границе.
Предчувствие Константина Евгеньевича оправдалось быстрее, чем он ожидал. Уже через три дня, двадцатого января по старому стилю, в посольство на Райснерштрассе пришёл доверенный связной от пештского корреспондента Бюцова — того самого старшего ревизора Венгерских государственных железных дорог, с которым он сохранил дружеские отношения ещё со времён службы в Буда-Пеште.
Вечером того же дня в закрытом кабинете поверенного в делах Сергея Николаевича Свербеева разложенные на столе железнодорожные накладные и телеграфные сводки внимательно изучали Свербеев, Бюцов, Боткин и военный агент полковник Владимир Христофорович Роопп.
— Картина ясна как день, господа, — глухо произнёс полковник Роопп, водя циркулем по карте Галиции. — Воспользовавшись январскими стачками в Варшаве и Лодзи, венский генеральный штаб под благовидным предлогом «охраны австрийской границы от проникновения революционной заразы» начал скрытно усиливать гарнизоны в Кракове, Перемышле и Тарнополе. За последнюю неделю через венгерские и моравские узлы в Галицию переброшены три полевых пехотных полка, инженерный батальон и значительные запасы шанцевого инструмента и понтонных парков.
— Официально на Бальхаусплац нам, конечно, скажут, что это исключительно полицейская мера против польских социалистов, — задумчиво проговорил Сергей Николаевич Свербеев, снимая пенсне. — Но понтонные парки и осадная артиллерия против уличных забастовщиков не нужны. Нам необходимо выяснить, ограничится ли дело этими полками или маршал Бек готовит к весне полноценное развёртывание корпусов у нашей границы.
— Разрешите мне в феврале — марте, как только немного улягутся первые страсти в парламенте, съездить на несколько дней в Буда-Пешт и проехать по дунайским и карпатским линиям, Сергей Николаевич, — предложил Бюцов. — Там я смогу сверить эти сведения на месте и заодно встретиться с нашими людьми из Фиуме.
— Договорились, Константин Евгеньевич, — кивнул поверенный в делах. — А пока давайте составим подробную, аргументированную шифрованную депешу графу Ламздорфу: в Петербурге должны знать, что на Дунае за нашей спиной не дремлют.
Глава 2. Мукденское эхо и балканская партия: Вена, февраль 1905 года
Февраль тысяча девятьсот пятого года пришёл в Вену сырыми, промозглыми туманами с Дуная, мокрым снегом и нарастающим день ото дня дипломатическим давлением со стороны Бальхаусплац.
В особняке Императорского Российского посольства на Райснерштрассе лампы в кабинетах горели теперь с раннего утра до поздней ночи. Чем тяжелее становились вести из России, где не утихали стачки и волнения, и с далёких маньчжурских сопок, тем настойчивее австро-венгерская дипломатия пыталась пересмотреть сложившееся на Балканах равновесие в свою пользу.
В середине февраля надворный советник Константин Евгеньевич Бюцов и его зять Сергей Дмитриевич Боткин разобрали целый ворох шифрованных донесений из российских миссий в Белграде и Софии, подтверждавших самые худшие опасения Петербурга. Воспользовавшись тем, что внимание России приковано к Дальнему Востоку и внутренним беспорядкам, австрийский министр иностранных дел граф Агенор Голуховский начал за спиной России навязывать Турции и балканским государствам собственный проект финансового контроля над Македонией — фактически подчинявший балканские дела диктату Вены и Берлина. Одновременно австро-венгерское правительство резко усилило таможенный и политический нажим на молодого сербского короля Петра Карагеоргиевича, требуя от Белграда отказаться от закупок французской артиллерии в пользу австрийских заводов «Шкода» и свернуть сближение с Болгарией.
А в последних числах февраля по старому стилю из Петербурга и с телеграфных лент европейских агентств пришло новое тяжёлое известие: под Мукденом, в самом грандиозном сухопутном сражении всей кампании, где с обеих сторон сошлись более полумиллиона солдат, русская армия генерала Куропаткина, сражавшаяся в лютую стужу и пыльные бури, из-за угрозы окружения вынуждена была оставить Мукден и с тяжёлыми потерями отступить на север, к Телину.
Вечером того дня, когда венские газеты вышли с кричащими заголовками о падении Мукдена, поверенный в делах Сергей Николаевич Свербеев собрал в своём кабинете Бюцова, Боткина и полковника Владимира Христофоровича Рооппа. Лицо Свербеева было бледным и сосредоточенным, но в голосе звучала спокойная, упрямая твёрдость:
— Господа, сегодня утром я имел долгий и весьма непростой разговор с графом Голуховским на Бальхаусплац. Австрийский министр говорил со мной таким тоном, словно Россия уже выбыла из числа великих европейских держав. Он открыто дал понять, что при нынешнем положении наших дел на Дальнем Востоке Вена более не считает себя связанной прежними оговорками и намерена самостоятельно диктовать условия Белграду и Порте.
— Этого следовало ожидать, Сергей Николаевич, — мрачно отозвался полковник Роопп, сцепив пальцы на столе. — Маршал Бек в австрийском генеральном штабе уверен, что после Мукдена мы до самой осени не сможем перебросить на западную границу ни одного свежего корпуса. И венгерские железнодорожные перевозки в Галицию, о которых доносил нам из Буда-Пешта господин фон Штрольборн, за последние две недели только усилились.
— Тем более нам нельзя оставаться здесь в роли молчаливых наблюдателей, — твёрдо произнёс Бюцов, подаваясь вперёд. — У двуединой монархии есть собственное слабое место, о котором в Вене стараются не вспоминать, но которое хорошо видно с берегов Дуная. В самой Венгрии сейчас разгорается острейший конституционный кризис: на недавних выборах в будапештский парламент впервые за тридцать восемь лет потерпела сокрушительное поражение правящая Либеральная партия графа Тисы, и большинство получила коалиция венгерских националистов во главе с Ференцем Кошутом, требующая собственного венгерского языка команд в армии и таможенной самостоятельности!
— Верно подмечено, Костя, — кивнул Сергей Дмитриевич Боткин, перелистывая свежую подборку пештских газет. — Император Франц Иосиф в ярости, в Пеште и Вене уже заговорили о возможном роспуске парламента и введении королевского комиссариата. Австро-Венгрия трещит по швам изнутри куда сильнее, чем это пытаются изобразить на Бальхаусплац.
— Вот именно по этому нерву мы и должны пройти, — сказал Сергей Николаевич Свербеев, задумчиво глядя на Бюцова. — Константин Евгеньевич, вы помните наш январский разговор о поездке в Венгрию? Пора. В начале марта вы отправитесь в Буда-Пешт и проедете к Адриатике, в Фиуме. Официальный предлог — инспекционная проверка консульских архивов и торгового судоходства; истинная цель — лично выяснить через ваших старых венгерских и хорватских друзей, насколько глубока трещина между Веной и Пештом и в каком состоянии в действительности находятся австро-венгерские резервы, стянутые к Галиции и сербской границе.
________________________________________
Вечером того же дня, покинув посольский дворец на Райснерштрассе, Константин Евгеньевич Бюцов и Сергей Дмитриевич Боткин неспешно шли пешком по сырым, блестящим от талого февральского снега улицам Третьего района к дому у Бельведера. С Дуная тянул влажный, уже по-весеннему мягкий ветер, в окнах венских кофеен зажигались жёлтые огни, и после многочасовых споров о Мукдене и венгерских эшелонах так отрадно было знать, что через десять минут их ждёт тихий домашний очаг, где всё дышит любовью и покоем.
В гостиной Боткиных их встретила сияющая Нина Евгеньевна с запечатанным толстым конвертом в руках — с дневной петербургской почтой наконец пришло большое письмо от матери Елены Васильевны с Васильевского острова.
Пока трёхлетняя Ниночка, устроившись на ковре у камина с плюшевым мадридским зайцем, сосредоточенно раскладывала деревянные кубики, Нина вслух, негромким, тёплым голосом прочла брату и мужу материнские строки.
Елена Васильевна писала спокойно, ясно и с той удивительной душевной стойкостью, которая всегда отличала её даже в самые трудные дни. Она сообщала, что жизнь в Петербурге, несмотря на тревожные газетные слухи, идёт своим чередом: на Васильевском острове тихо, дядя Константин Васильевич Клеймёнов заезжает к ним почти каждый вечер после службы на Певческом мосту, а Ольга при первой свободной минуте выбирается из Царского Села, чтобы побыть с матерью и Наташей.
Особую радость у Константина и Нины вызвали строчки о младших братьях. Двадцатилетний Сергей с увлечением готовился к выпускным весенним экзаменам в Императорском Александровском лицее, мечтая по окончании курса пойти по отцовским и старшего брата стопам — в Министерство иностранных дел; семнадцатилетний Володя написал новый романс для виолончели и фортепиано, который вечерами играл для матери и сестёр; а прапорщик Борис на днях заезжал на Васильевский остров в короткую увольнительную из своего резервного полка — возмужавший, подтянутый, спокойный и неизменно заботливый.
— Слава Богу, Костя, — тихо проговорила Нина, бережно складывая листки материнского письма. — Матушка пишет, что больше всего её утешает мысль о том, что мы с тобой теперь здесь вместе, в одном городе и на одной службе. Только очень просит тебя беречь себя и не бросаться без нужды в новые опасные разъезды.
Константин Евгеньевич с виноватой, ласковой улыбкой поцеловал сестру в руку и погладил по светлой головке подбежавшую к нему маленькую Ниночку, которая тут же потребовала, чтобы дядя Костя поднял её к самому потолку.
Но позже, когда в квартире Боткиных настала ночная тишина и Нина ушла в спальню, Сергей Дмитриевич Боткин развернул на столе карту Австро-Венгрии и железнодорожный справочник империи.
— Ну что же, Костя, раз Сергей Николаевич Свербеев одобрил твою поездку в Буда-Пешт и Фиуме на начало марта, давай продумаем всё до мелочей, — негромко сказал Боткин, делая пометки карандашом. — По официальным бумагам посольства ты выезжаешь в Буда-Пешт для ревизии консульских счетов и архивов у нашего генерального консула Василия Васильевича фон Штрольборна, а оттуда спускаешься по венгерской государственной железной дороге в Фиуме — якобы для проверки пароходных субсидий и русского морского агентства.
— Идеальное прикрытие, Серёжа, — кивнул Бюцов, вглядываясь в знакомые линии венгерских железных дорог. — В Пеште я проведу два дня у Василия Васильевича и встречусь с моим старым знакомым, старшим железнодорожным ревизором, чтобы лично сверить графики эшелонов на Перемышль и Лемберг. А затем ночным поездом через Загреб и Карловац спущусь к Адриатике, в Фиуме: именно там, в венгерских морских доках и на судостроительных верфях «Данубиус», сейчас спускают на воду новые миноносцы и грузят военное снаряжение, о котором в Вене предпочитают помалкивать.
— Я в эти дни прикрою все твои текущие бумаги в венской канцелярии, чтобы ни у кого из посторонних не возникло вопроса, почему второй секретарь посольства задержался в Венгрии на целую неделю, — улыбнулся Сергей Дмитриевич, пожимая руку шурину. — Возвращайся поскорее и с добрыми вестями: на следующей неделе в Петербурге обещают наконец объявить имя нашего нового посла в Вене.
Глава 3. Пештский узел и адриатический след: Буда-Пешт — Фиуме, март 1905 года
В начале марта тысяча девятьсот пятого года по старому стилю утренний скорый поезд Венско-Будапештской железной дороги мчал надворного советника Константина Евгеньевича Бюцова вдоль полноводного, освободившегося ото льда Дуная к хорошо знакомым берегам венгерской столицы.
За окном вагона проплывали зелёные холмы Венского Леса, серая лента дунайского фарватера, старинный Эстергом с его величественным куполом базилики на высокой скале — и вот уже впереди показались кружевные пролёты Цепного моста, гордый неоготический силуэт Парламента на пештском берегу и Будайская крепость над рекой.
На Восточном вокзале Буда-Пешта Бюцова встречали сразу двое: новый российский генеральный консул, камергер и статский советник Александр Николаевич Львов — однофамилец его прежнего пештского начальника князя Владимира Евгеньевича, — и молодой, энергичный коллежский секретарь Василий Васильевич фон Штральборн, занявший в будапештском консульстве ту самую должность секретаря и драгомана, на которой ещё недавно служил сам Константин Евгеньевич.
— С возвращением в родные пенаты, дорогой Константин Евгеньевич! — радостно воскликнул Александр Николаевич Львов, крепко пожимая руку гостю на шумном вокзальном перроне, пока фон Штральборн распоряжался багажом. — Признаться, вы приехали в самое горячее время: у нас тут на берегах Дуная кипит настоящий политический котёл.
Действительно, едва консульская карета выехала на просторный проспект Андраши, Бюцов сразу почувствовал, насколько изменилась атмосфера в городе за минувший год. На углах улиц стояли усиленные патрули конной полиции в касках с петушиными перьями, у газетных киосков толпились возбуждённые студенты и чиновники в венгерских национальных куртках-атиллах, а с балконов кофейных домов звучали страстные речи о «независимости венгерской армии» и «оскорблении венгерской конституции».
— После февральской победы оппозиционной коалиции Ференца Кошута на выборах император Франц Иосиф наотрез отказался утверждать правительство, требующее введения венгерского языка команд в полках общей армии, — негромко пояснил Василий Васильевич фон Штрольборн, когда они расположились в тихом, закрытом от посторонних ушей кабинете генерального консульства. — В ответ парламент в Будапеште отказывается голосовать за военный бюджет и призыв новобранцев! Половина венгерских комитатов уже объявила так называемое «национальное сопротивление» — чиновники отказываются собирать налоги для Вены и поставлять рекрутов в императорские полки.
— Вот оно что, — задумчиво проговорил Бюцов, уловив мгновенно всю стратегическую суть происходящего. — Теперь мне окончательно ясен смысл тех ночных эшелонов на Галицию, о которых вы нам писали в феврале! Австрийский генеральный штаб боится, что к лету из-за венгерского бойкота он не сможет вовремя укомплектовать корпуса из венгерских полков, и потому втайне перебрасывает в Галицию и к нашей границе чисто австрийские и чешские части, прикрывая это разговорами о «польских беспорядках».
— Точнее не скажешь, — с уважением кивнул фон Штрольборн. — Ваш старый приятель со станции Келети, господин ревизор Керестеши, сегодня вечером ждёт вас в нашей прежней тихой кофейне у Цепного моста — он припас для вас кое-какие свежие ведомости, которые по почте пересылать не решился.
В девять часов вечера, надев простое тёмное дорожное пальто и мягкую шляпу, Константин Евгеньевич сидел в дальнем деревянном боксе старой кофейни на набережной Дуная напротив седоусого старшего ревизора Венгерских государственных железных дорог Иштвана Керестеши. Старый венгр, питавший глубокую личную симпатию к молодому русскому дипломату ещё со времён их прежних встреч, положил на мраморный столик между двумя чашками чёрного кофе сложенную вчетверо синюю железнодорожную ведомость.
— Вот смотрите, господин Бюцов, — вполголоса, по-немецки заговорил Керестеши, придвигая листок поближе. — Эти сорок два эшелона, что прошли через Чоп и Перемышль в январе и феврале, были только первой очередью. Но самое интересное началось две недели назад на южной линии — от Будапешта через Загреб на Фиуме. По прямому секретному предписанию военного министерства в Вене на судостроительные верфи «Данубиус» в Фиуме и в артиллерийские склады на берегу Адриатики срочно отправляются вагоны с крупнокалиберной морской броней, торпедными аппаратами и скорострельными пушками. В Вене боятся, что если в Венгрии вспыхнет всеобщая забастовка, верфи в Фиуме останутся без стали и вооружения.
Бюцов внимательно пробежал глазами столбцы номеров воинских литерных поездов и даты их отправки.
— Благодарю вас, господин Керестеши, — тихо и сердечно сказал Константин Евгеньевич, незаметно передавая ревизору конверт с оговорённым вознаграждением и крепко пожимая его натруженную руку. — Завтра вечером я как раз выезжаю ночным поездом на Фиуме.
________________________________________
Ночной скорый поезд Будапешт — Фиуме плавно тронулся с перрона пештского вокзала Келети под мерный перестук колёс и, обогнув серебристую в лунном свете гладь озера Балатон, устремился на юго-запад — через Загреб и лесистые ущелья хорватского Карста к берегам Адриатики.
Утром следующего дня, когда поезд вырвался из последнего горного туннеля и внизу, далеко под обрывами, сверкнула ослепительно синяя гладь залива Кварнер, надворный советник Константин Евгеньевич Бюцов с глубоким вздохом открыл окно купе. Тёплый морской ветер, пахнущий солью, сосновой смолой и цветущим миндалём, мгновенно ворвался в вагон, смывая усталость бессонной дороги.
В порту Фиуме его уже ждал российский консул, статский советник Александр Сальвиати — невысокий, живой, седеющий дипломат с тонкими чертами лица и повадками старого знатока средиземноморских гаваней. Под официальным предлогом проверки консульских книг и счетов Русского общества пароходства и торговли Сальвиати увёз Бюцова в здание консульства на набережной, где за плотно закрытыми ставнями они провели за беседой целое утро.
— Вы прибыли как нельзя более вовремя, дорогой Константин Евгеньевич, — негромко говорил Александр Сальвиати, раскладывая перед гостем судовые манифесты и портовые бюллетени. — Внешне в Фиуме всё тихо: купеческие пароходы разгружают табак, лес и вино, но на восточной окраине залива, за закрытыми воротами судостроительных верфей «Данубиус» и на торпедном заводе Уайтхеда, работа кипит в три смены. По ночам к портовым причалам подают литерные товарные составы из Будапешта и Вены — те самые, о которых вы говорили с ревизором Керестеши.
— Куда именно уходит этот груз с причалов Фиуме, Александр Иванович? — уточнил Бюцов, внимательно вглядываясь в карту бухты. — На юг, к австрийским морским базам в Поле и Каттаро, или обратно по железной дороге на север?
— Вот это лучше всего знает ваш старый приятель, капитан Мате Ковачич, — с лёгкой улыбкой ответил Сальвиати. — С тех пор как он вышел на пенсию из общества «Адрия» и стал портовым лоцманским старшиной, ни один катер не проходит мимо волнолома без его ведома. Я передал ему условную весточку, и сегодня в сумерках он будет ждать вас в старой таверне у рыбного рынка.
В семь часов вечера, когда над заливом Кварнер опустились бархатные южные сумерки и на рейде зажглись разноцветные огни судов, Константин Евгеньевич в простом тёмном пальто вошёл в низкий сводчатый зал портовой таверны у рыбного рынка. В дальнем углу, за дубовым столом, над кружкой далматинского вина сидел коренастый, загорелый до бронзы старый моряк с седой шкиперской бородкой — капитан Мате Ковачич.
Увидев Бюцова, старый хорват широко улыбнулся, встал навстречу и молча, со всей силой морской дружбы сжал руку русского дипломата.
— Давно не виделись, господин секретарь, — тихо, с хрипотцой проговорил Ковачич по-немецки, усаживая гостя рядом и доставая из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо обрывок лоцманского журнала. — Вижу, в Петербурге снова хотят знать, что варится в котле у императора Франца Иосифа. Записывайте, или лучше запоминайте так, как вы умеете: за последние три недели с заводов в Фиуме ушли не на юг, а обратным ходом по железной дороге через Лайбах и Вену в Галицию шестнадцать специальных платформ с морскими якорными минами для речных заграждений на Висле и Сане, а также четыре партии дальномерных приборов. А навстречу им, в Каттаро и Триест, переброшены две горные батареи и батальон крепостной артиллерии — на случай, если черногорцы или сербы попробуют поднять голову.
— Значит, Вена страхуется сразу на оба фронта — и против России на Висле, и против Сербии на Адриатике, — негромко подытожил Бюцов, мысленно выстраивая всю мозаику австро-венгерских приготовлений от Карпат до Балкан.
Передав капитану Ковачичу оговорённое вознаграждение и тепло попрощавшись с консулом Сальвиати, Константин Евгеньевич на следующий же день выехал обратным скорым поездом через Земмерингский перевал в Вену.
Когда спустя сутки он вошёл в кабинет на Райснерштрассе, там уже собрались поверенный в делах Сергей Николаевич Свербеев, Сергей Дмитриевич Боткин, полковник Владимир Христофорович Роопп и специально приехавший из Рима военно-морской агент при австро-венгерском и итальянском дворах, молодой, энергичный лейтенант граф Алексей Павлович Капнист — родной племянник покойного венского посла.
Выслушав чёткий, документально подтверждённый доклад Бюцова и сверив номера воинских эшелонов из Пешта и Фиуме со своими сводками, полковник Роопп и лейтенант граф Капнист обменялись восхищёнными взглядами.
— Вот это работа, Константин Евгеньевич! — с жаром воскликнул граф Капнист, записывая данные о минных заграждениях для Вислы и Сана. — Теперь у нас в руках полная картина не только сухопутных, но и морских и речных приготовлений Вены. Завтра же с фельдъегерем отправляем этот сводный доклад прямо на стол графу Ламздорфу и в Главный морской штаб!
Глава 4. Весна на Райснерштрассе и новый посол: Вена, апрель 1905 года
Апрель тысяча девятьсот пятого года пришёл в Вену тёплыми, солнечными днями, буйным цветением каштанов и сирени в саду Бельведера, звонкими голосами уличных цветочниц на Рингштрассе и долгожданным обновлением в Императорском Российском посольстве на Райснерштрассе.
В начале месяца с парадного подъезда посольского дворца наконец сняли чёрный траурный креп, висевший там с ноябрьской кончины графа Петра Алексеевича Капниста. Из Министерства иностранных дел у Певческого моста пришёл Высочайший рескрипт: Государь Император назначил новым Чрезвычайным и Полномочным послом при австро-венгерском дворе одного из самых авторитетных старейшин русской дипломатической школы — действительного тайного советника князя Льва Павловича Урусова, переведённого на берега Дуная с поста российского посла в Риме, а до того семь лет возглавлявшего посольство в Париже.
Одновременно в штате венского посольства произошли перемены, которые наполнили сердце надворного советника Константина Евгеньевича Бюцова искренней, неподдельной радостью. Сергей Николаевич Свербеев, всю зиму достойно нёсший тяжёлое бремя поверенного в делах, был утверждён в должности советника посольства, а на освободившееся место первого секретаря в Вене граф Ламздорф перевёл из Мадрида не кого иного, как Елима Павловича Демидова — того самого верного соратника и друга, с которым Бюцов плечом к плечу выдержал тревожные осенние дни испанской угольной операции!
В день приезда Елима Павловича в Вену Бюцов и Сергей Дмитриевич Боткин с утра отправились встречать товарища на Западный вокзал. Едва высокий, элегантный Демидов в безупречном дорожном пальто ступил на перрон, трое дипломатов обнялись посреди вокзальной суеты так тепло и радостно, словно расстались не полгода назад, а вчера.
— Вот мы и снова под одной крышей, дорогой Константин Евгеньевич! — с сияющей улыбкой воскликнул Елим Павлович, крепко пожимая руки обоим вторым секретарям. — Признаться, после вашего отъезда в Мадриде стало совсем тихо и даже скучно: британские агенты убрались в Гибралтар, Дмитрий Егорович Шевич велел передать вам и Сергею Дмитриевичу самый сердечный поклон и признался, что по-доброму завидует венскому посольству, собравшему под своим началом такую команду!
А спустя три дня на Восточный вокзал Вены в отдельном салон-вагоне скорого итальянского экспресса из Италии прибыл сам новый Чрезвычайный и Полномочный посол — князь Лев Павлович Урусов.
В парадных дипломатических мундирах при орденах и шпагах на перроне выстроился весь состав российского посольства и генерального консульства: советник посольства Сергей Николаевич Свербеев, первый секретарь Елим Павлович Демидов, вторые секретари Сергей Дмитриевич Боткин и Константин Евгеньевич Бюцов, военный агент полковник Владимир Христофорович Роопп, его помощник капитан Михаил Ипполитович Занкевич, прибывший из Рима морской агент лейтенант граф Алексей Павлович Капнист и генеральный консул действительный статский советник Алексей Николаевич Кудрявцев.
Князь Лев Павлович Урусов — высокий, величественный шестидесятипятилетний старец с густыми серебристыми бакенбардами, орлиным профилем и манерами подлинного екатерининского вельможи — медленно сошёл с подножки салон-вагона, обвёл присутствующих живым, проницательным взглядом умных серых глаз и с барственной приветливостью поздоровался с каждым.
Остановившись перед Константином Евгеньевичем Бюцовым, князь Урусов задержал его руку в своей ладони чуть дольше обычного и негромко произнёс с тёплой, одобрительной улыбкой:
— А вот и наш знаменитый виговский затворник и пештский следопыт! Граф Ламздорф в Петербурге много рассказывал мне о вашей работе в Испании и на Дунае, Константин Евгеньевич, да и вашего незабвенного батюшку Евгения Карловича я знал и глубоко уважал ещё с молодых лет нашей службы. Очень рад видеть вас в числе моих ближайших помощников.
В тот же вечер, после первого торжественного обеда в парадном зале дворца на Райснерштрассе, где вновь зажглись все хрустальные люстры, князь Урусов пригласил Свербеева, Демидова, Боткина и Бюцова в свой личный кабинет для первого делового разговора.
— Господа, — негромко, но с металлической твёрдостью в голосе сказал старый посол, садясь в глубокое кожаное кресло у камина, — в Вене и Берлине за последние полгода привыкли думать, будто Россия из-за маньчжурской войны и внутренних смут перестала быть хозяином своего слова в Европе. Моя задача, которую поставил передо мной Государь Император, — напомнить Бальхаусплац, что русское посольство в Вене снова говорит в полный голос. И первый мой доклад в Хофбурге на аудиенции у императора Франца Иосифа будет опираться на ваши точные, неопровержимые сведения о тех скрытых эшелонах, что шли этой зимой через Пешт и Фиуме к нашей галицийской границе.
________________________________________
Через неделю после приезда в Вену, в ясное, залитое весенним солнцем апрельское утро, у парадного подъезда Императорского Российского посольства на Райснерштрассе выстроились золочёные придворные кареты, присланные из Хофбурга по старинному габсбургскому церемониалу: Чрезвычайный и Полномочный посол Российской империи князь Лев Павлович Урусов отправлялся во дворец на торжественную аудиенцию к императору Францу Иосифу для вручения верительных грамот.
В первой шестёрке едущих с послом старших дипломатов в шитых золотом парадных мундирах при орденах и треуголках с белыми плюмажами находились советник посольства Сергей Николаевич Свербеев, первый секретарь Елим Павлович Демидов, вторые секретари Сергей Дмитриевич Боткин и Константин Евгеньевич Бюцов, а также военный агент полковник Владимир Христофорович Роопп.
Церемония в зеркальном зале Хофбурга прошла с безупречной торжественностью, но главное политическое событие того дня развернулось спустя два часа — уже без парадного блеска, в закрытом кабинете министра иностранных дел Австро-Венгрии графа Агенора Голуховского на Бальхаусплац, куда князь Урусов отправился сразу после дворцовой аудиенции.
Вечером того же дня старый посол пригласил в свой кабинет на Райснерштрассе Свербеева, Демидова, Боткина и Бюцова и с лёгкой, довольной усмешкой разгладил свои серебристые бакенбарды:
— Ну что же, господа, можно сказать, что весенняя партия в Вене началась с нашего хода. Граф Голуховский встретил меня в самом благодушном тоне и по старой привычке принялся уверять, что Австро-Венгрия питает к России самые дружеские чувства и свято соблюдает октябрьскую декларацию о взаимном нейтралитете и сохранении мира на наших границах. Тогда я поблагодарил его за любезность и совершенно спокойно спросил: чем в таком случае объясняются сорок два литерных эшелона с артиллерией и инженерными парками, прошедшие через Дебрецен и Чоп на Перемышль, а также шестнадцать железнодорожных платформ с морскими якорными минами, отправленных в Галицию с верфей Фиуме?
Бюцов и Сергей Дмитриевич Боткин переглянулись с нескрываемым удовлетворением, а Елим Павлович Демидов тихо рассмеялся:
— Могу себе представить выражение лица графа Голуховского в эту минуту, Ваше Сиятельство!
— О, это стоило видеть, господа, — с тонкой иронией подтвердил князь Урусов. — Бедный граф поперхнулся на полуслове и долго уверял меня, что речь идёт исключительно о «плановом обновлении крепостного имущества в Кракове», о чём он непременно переговорит с начальником генерального штаба маршалом Беком. И не сомневайтесь: уже сегодня вечером на Бальхаусплац и в военном министерстве поднимется настоящая тревога — там поняли, что русское посольство в Вене снова зряче и видит насквозь все их карпатские туннели.
Слова старого посла подтвердились быстрее, чем кто-либо мог ожидать. Уже через десять дней, в самом конце апреля по старому стилю, курьер из Буда-Пешта доставил на Райснерштрассе краткую доверительную записку от генерального консула Александра Николаевича Львова и секретаря Василия Васильевича фон Штральборна: ревизор Керестеши сообщил, что венгерские железнодорожные дирекции получили из Вены срочное предписание отменить намеченную на май вторую очередь воинских перевозок в Восточную Галицию и вернуть часть подвижного состава на внутренние линии.
В тот же вечер вся дружная четвёрка дипломатов посольства — Елим Павлович Демидов, Сергей Дмитриевич Боткин, Константин Евгеньевич Бюцов и присоединившийся к ним полковник Владимир Христофорович Роопп — собралась за дружеским ужином в квартире Боткиных у Бельведера, где хозяйка дома Нина Евгеньевна радушно принимала боевых товарищей мужа и брата.
За столом звучали воспоминания об осенних днях в Мадриде и Виго, о будапештских кофейнях и адриатических пристанях, а маленькая трёхлетняя Ниночка с серьёзным видом обходила гостей со своим плюшевым мадридским зайцем. Но в душе каждого из сидящих за этим столом жило одно общее, тревожное ожидание: в эти самые весенние недели далёко в Индийском океане, обогнув мыс Доброй Надежды и Мадагаскар, шла навстречу своей судьбе Вторая Тихоокеанская эскадра вице-адмирала Рожественского.
Глава 5. Эхо Цусимы: Вена, май 1905 года
Май тысяча девятьсот пятого года пришёл в Вену пышным, тёплым цветением каштановых аллей вдоль Рингштрассе, звонким пением птиц в саду Бельведера и мягкими, душистыми вечерами, когда воздух над Дунаем пах сиренью и свежескошенной травой.
В Императорском Российском посольстве на Райснерштрассе жизнь вошла в ровное, спокойное русло. После апрельских бесед князя Льва Павловича Урусова на Бальхаусплац австро-венгерская дипломатия заметно сбавила тон, скрытые воинские перевозки в Галицию прекратились, а по вечерам весь венский мир следил за последними известиями с Дальнего Востока: преодолев семнадцать тысяч морских миль через три океана, соединившись у берегов Аннама с отрядом контр-адмирала Небогатова, Вторая Тихоокеанская эскадра вице-адмирала Зиновия Петровича Рожественского входила в Восточно-Китайское море и держала курс на Корейский пролив — навстречу решающей схватке за Владивосток.
Надворный советник Константин Евгеньевич Бюцов, как и вся Россия, жил в эти майские дни напряжённым, затаённым ожиданием. Каждое утро, разглядывая морскую карту Японского моря, он невольно вспоминал октябрьский рассвет в испанской бухте Виго, запах кардиффской угольной пыли, гремящие якорные цепи, седобородого дона Игнасио Сото на портовом катере и суровое, обветренное лицо вице-адмирала Рожественского на мостике «Князя Суворова». Тогда, семь месяцев назад, они сделали всё, что было в человеческих силах, чтобы вырвать русские броненосцы из британской западни и дать им полный запас топлива на великий переход. Теперь судьбу эскадры решали уже не дипломаты, а морские пушки и воля Провидения.
Гром грянул вечером шестнадцатого мая по старому стилю, когда над Веной опустились тёплые, лиловые сумерки.
Бюцов и Сергей Дмитриевич Боткин как раз собирались уходить из канцелярии, когда в коридоре послышались быстрые, тяжёлые шаги телеграфного чиновника, а спустя минуту дверь распахнулась, и на пороге появился бледный, словно постаревший за одну минуту первый секретарь Елим Павлович Демидов со скомканной телеграфной лентой в руке.
— Господа... — глухим, прерывающимся голосом выговорил Демидов, глядя на товарищей расширенными от ужаса глазами. — Только что пришла срочная телеграмма из Петербурга и экстренные выпуски из Лондона и Токио... Четырнадцатого и пятнадцатого мая в Корейском проливе, у острова Цусима, наша эскадра приняла бой с главными силами японского флота адмирала Того... Эскадры больше нет, господа.
Константин Евгеньевич медленно опустился в кресло у стола, чувствуя, как холодная волна леденит грудь.
— Как — нет?.. — тихо, почти шёпотом переспросил он. — А «Суворов»? «Александр Третий»? «Бородино»? «Ослябя»?
— Погибли в бою, Костя... — глухо ответил Елим Павлович, опуская глаза. — «Князь Суворов», «Император Александр Третий», «Бородино» и «Ослябя» потоплены артиллерийским огнём и торпедами вместе со своими экипажами... Раненый без сознания адмирал Рожественский снят с горящего флагмана на миноносец и взят в плен вместе со штабом... Лишь крейсер «Алмаз» и два миноносца прорвались во Владивосток.
В комнате наступила мёртвая, оглушающая тишина. С улицы через открытое окно доносились беззаботный смех прохожих и звуки вальса из дальнего паркового павильона, но здесь, в кабинете на Райснерштрассе, казалось, разом обрушился целый мир.
Перед глазами Константина Евгеньевича живыми встали лица тех, кого он видел в Виго: флаг-офицеры на мостике «Князя Суворова», судовой врач и молодые мичманы «Бородина», угощавшие его горячим чаем в кают-компании под шум угольных лебёдок, тысячи матросов в пропылённых робах, кричавших «Ура!» при выходе из галисийской бухты в синий Атлантический океан... Все они прошли полмира, выдержали тропический зной, штормы и бессонные вахты — и приняли геройскую, мученическую смерть в холодных волнах Цусимского пролива.
Спустя полчаса в большом кабинете посла собрались все чины посольства: потрясённый, с осунувшимся лицом князь Лев Павлович Урусов, советник посольства Сергей Николаевич Свербеев, Елим Павлович Демидов, Сергей Дмитриевич Боткин, Константин Евгеньевич Бюцов, полковник Владимир Христофорович Роопп и только что приехавший из Рима морской агент лейтенант граф Алексей Павлович Капнист, с трудом сдерживавший слёзы при мысли о гибели товарищей по Морскому корпусу.
— Тяжкий, невыносимый крест послал Господь России, господа, — глухим, дрогнувшим голосом произнёс старый посол князь Урусов, глядя на портрет Государя Императора на стене. — Завтра утром в нашей посольской церкви отец Александр Николаевский отслужит торжественную панихиду по убиенным русским морякам. Попрошу быть всех в парадных мундирах. И помните: как бы ни болело сердце у каждого из нас, ни один чужестранец в Вене не должен увидеть слёз на глазах представителей Российской империи.
________________________________________
Утром семнадцатого мая по старому стилю в домовой церкви Святого Николая Чудотворца при Императорском Российском посольстве на Райснерштрассе горели все лампады и сотни тонких восковых свечей перед старинными иконами.
Под высокими сводами храма собрался весь русский дипломатический и военный мир Вены: Чрезвычайный и Полномочный посол князь Лев Павлович Урусов, советник посольства Сергей Николаевич Свербеев, первый секретарь Елим Павлович Демидов, вторые секретари Сергей Дмитриевич Боткин и Константин Евгеньевич Бюцов, военный агент полковник Владимир Христофорович Роопп с помощником капитаном Михаилом Ипполитовичем Занкевичем, морской агент лейтенант граф Алексей Павлович Капнист, генеральный консул Алексей Николаевич Кудрявцев, а также русские дамы во главе с Ниной Евгеньевной Боткиной в строгих чёрных траурных платьях.
Настоятель посольской церкви протоиерей Александр Васильевич Николаевский — высокий, седовласый пастырь с тихим, глубоким голосом — служил заупокойную панихиду по «вождям и воинам, на поле брани и в пучине морской за Веру, Царя и Отечество живот свой положившим». Когда хор запел «Со святыми упокой», а затем грянуло тихое, скорбное «Вечная память», у многих в храме невольно дрогнули плечи. Константин Евгеньевич стоял неподвижно в парадном вицмундире со свечой в руке, глядя на колеблющийся огонёк и мысленно провожая в последний путь тех, с кем прощался осенью на палубе «Князя Суворова» в тихой галисийской бухте Виго.
Сразу после службы князь Лев Павлович Урусов открыл двери парадных залов посольства для приёма официальных соболезнований. Весь день к подъезду на Райснерштрассе подъезжали кареты австрийских сановников, графа Агенора Голуховского, представителей императорского двора из Хофбурга и иностранных послов. И ни один из визитёров не увидел на лицах русских дипломатов ни растерянности, ни униженного отчаяния — только суровое, сдержанное достоинство людей, чья страна переносит тяжёлое испытание, но не склоняет головы. Даже германский посол князь Ведель и военный атташе майор фон Шметтов, явившиеся с дежурными словами участия, поспешили откланяться раньше обычного, столкнувшись с ледяным, безупречно вежливым спокойствием князя Урусова, Демидова и Бюцова.
Поздно вечером, сняв тяжёлый парадный мундир, Константин Евгеньевич пришёл в тихую квартиру Боткиных у Бельведера. Трёхлетняя Ниночка уже спала в детской, обняв своего плюшевого мадридского зайца, а в гостиной за самоваром молча сидели Сергей Дмитриевич Боткин и Нина Евгеньевна, которая, едва брат переступил порог, тихо обняла его и прижалась щекой к его плечу — без лишних слов понимая, как болит его душа о погибшей эскадре.
— Теперь, Костя, после Цусимы, даже в Петербурге всем ясно: войну на Дальнем Востоке надо завершать, — негромко, с горькой прямотой проговорил Сергей Дмитриевич Боткин, помешивая ложечкой остывающий чай. — Американский президент Рузвельт уже зондирует почву для мирных переговоров, и в Вене сегодня на Бальхаусплац только об этом и шепчутся.
— Пусть так, Серёжа, — тихо ответил Константин Евгеньевич, глядя на тёмное весеннее окно, за которым шумели ночные каштаны. — Война на другом краю света скоро закончится, но здесь, в Европе, у нас с тобой работы только прибавится. Теперь на нас будут смотреть как на ослабевшую державу — и доказывать обратное придётся уже не пушками в океане, а каждым нашим словом и шагом здесь, на берегах Дуная.
Глава 6. Летний Баден и золотой ключ камер-юнкера: Вена — Баден, лето 1905 года
Лето тысяча девятьсот пятого года принесло на берега Дуная мягкий, ласковый зной, напоённый ароматом цветущих лип венского Штадтпарка и прохладным ветерком с лесистых склонов Венского Леса.
На Дальнем Востоке в американском Портсмуте уже готовились мирные переговоры, грозные тучи над Балканами и Галицией на время рассеялись, и в Императорском Российском посольстве на Райснерштрассе наступили спокойные, размеренные летние месяцы, когда дипломаты могли наконец перевести дух после долгого и изнурительного напряжения.
Но для Константина Евгеньевича Бюцова самым главным, самым светлым событием этого лета стал долгожданный приезд родных из Санкт-Петербурга. В начале июня по старому стилю в Австрию прибыли его мать Елена Васильевна, младшая сестра Наталья Евгеньевна, восемнадцатилетний Володя и двадцатилетний Сергей — только что с отличием окончивший полный курс Императорского Александровского лицея, произведённый в чин коллежского секретаря и уже зачисленный в штат Министерства иностранных дел на Певческом мосту! Лишь фрейлина Ольга оставалась при Императрице в Петергофе да прапорщик Борис продолжал нести полковую службу под Петербургом.
По совету Сергея Дмитриевича Боткина и Константина для матери и младших сняли просторную, светлую деревянную виллу с тенистым садом и верандой в тихом курортном Бадене-под-Веной — всего в получасе езды по Южной железной дороге от венского вокзала. Туда же на летние месяцы перебралась и Нина Евгеньевна с четырёхлетней Ниночкой, а оба вторых секретаря венского посольства — Боткин и Бюцов — каждую субботу после службы садились в утренний пригородный поезд и проводили выходные в кругу большой, дружной семьи.
В один из таких солнечных июльских дней, когда вся семья собралась после обеда на увитой диким виноградом веранде баденской виллы за самоваром, а юный Володя играл в гостиной на взятом напрокат рояле, с дневной венской почтой из посольства на Райснерштрассе приехал нарочный курьер с толстым запечатанным пакетом от посла князя Льва Павловича Урусова на имя второго секретаря Бюцова.
Увидев на конверте большую министерскую печать и личную приписку князя Урусова, Сергей Дмитриевич Боткин с лукавой, многозначительной улыбкой подмигнул жене и тёще:
— Ну-ка, Костя, вскрывай скорее! Сдаётся мне, граф Ламздорф и князь Урусов сдержали своё весеннее слово.
Константин Евгеньевич аккуратно разрезал конверт костяным ножом, развернул плотный гербовый лист и невольно замер, пробегая глазами строгие каллиграфические строки.
Высочайшим приказом по гражданскому ведомству и Высочайшим пожалованием при Дворе Его Императорского Величества надворный советник, второй секретарь Императорского Российского посольства в Вене Константин Евгеньевич Бюцов за отличие по службе производился в чин коллежского советника — шестой класс Табели о рангах, соответствующий армейскому полковнику, — и одновременно жаловался в почётное придворное звание камер-юнкера Высочайшего Двора!
— Костя... сынок! — тихо выдохнула Елена Васильевна, когда Константин вполголоса прочёл вслух строки рескрипта. На глазах матери выступили светлые, радостные слёзы, и она бережно перекрестила старшего сына. — Как бы радовался сегодня твой незабвенный батюшка... И коллежский советник в тридцать два года, и камер-юнкер Двора!
В ту же секунду веранда наполнилась искренними поздравлениями, объятиями и звонким смехом. Первым по-братски обнял Константина Сергей Дмитриевич Боткин, сам носивший звание камер-юнкера:
— Теперь мы с тобой в Вене не просто товарищи по второму секретарскому столу, Костя, а и товарищи по придворному мундиру!
Следом расцеловали брата сияющие Нина и Наташа, крепко пожал руку старшему брату молодой дипломат-лицеист Сергей, а Володя, услышав радостный шум с веранды, грянул на рояле торжественный полонез. Только четырёхлетняя племянница Ниночка, сидевшая на коленях у бабушки Елены Васильевны, с серьёзным видом поинтересовалась, подарят ли теперь дяде Косте золотой ключик, про который ей рассказывала няня.
________________________________________
В начале августа тысяча девятьсот пятого года по старому стилю в Императорском Российском посольстве на Райснерштрассе царило спокойное, ясное оживление. Из заокеанского Портсмута, где российский уполномоченный статс-секретарь Сергей Юльевич Витте вёл трудные мирные переговоры с японскими представителями, приходили первые обнадеживающие депеши: кровопролитная, изнурительная война на Дальнем Востоке подходила к концу.
В посольском кабинете в тот день собрались все старшие дипломаты и военные представители России в Вене — посол князь Лев Павлович Урусов, советник Сергей Николаевич Свербеев, первый секретарь Елим Павлович Демидов, вторые секретари Сергей Дмитриевич Боткин и Константин Евгеньевич Бюцов, а также полковник Владимир Христофорович Роопп. Все поздравляли Константина Евгеньевича с официальным вступлением в чин коллежского советника и пожалованием в звание камер-юнкера Высочайшего Двора.
Старый посол князь Урусов поднял бокал лёгкого рейнского вина и, обведя взглядом сидящих за столом дипломатов, негромко произнёс:
— За ваше здоровье и дальнейшую счастливую службу, дорогой коллежский советник и камер-юнкер Константин Евгеньевич! Мы здесь все люди бывалые и хорошо знаем, что ни чины, ни придворные мундиры на дипломатическом поприще даром не даются. За минувшие четыре с половиной года вы прошли через такие испытания, каких иному дипломату хватило бы на целую жизнь: удержали в руках дунайский и адриатический узел, в одиночку наладили угольное снабжение нашей эскадры у берегов Испании, достойно перенесли тяжёлую семейную утрату и вновь встали в строй здесь, в Вене. Ваш незабвенный батюшка Евгений Карлович мог бы по праву гордиться таким сыном.
— Благодарю вас от всей души, Ваше Сиятельство, и вас, дорогие товарищи и друзья, — сдержанно и тепло ответил Бюцов, наклоняя голову. — Всё, что мне удалось сделать, было бы невозможно без вашей доверительной поддержки, без дружбы Сергея Дмитриевича и Елима Павловича, без мудрых наставлений Дмитрия Егоровича Шевича в Мадриде и князя Владимира Евгеньевича Львова в Буда-Пеште. Для меня высшая честь — продолжать дело моего отца на службе Государю и России.
В тот же вечер субботний пригородный поезд унёс Константина Евгеньевича и Сергея Дмитриевича Боткина из жаркой, пыльной Вены в тихий, прохладный, утопающий в зелени курортный Баден.
На широкой деревянной веранде летней виллы, обвитой цветущими плетями дикого винограда, их уже ждала вся семья. У кипящего самовара сидела Елена Васильевна в строгом, но уже не глухом чёрном, а светло-сером вдовьем платье, рядом хлопотали Нина и Наташа, двадцатилетний коллежский секретарь Сергей оживлённо рассказывал восемнадцатилетнему Володе о предстоящем в сентябре выходе на службу в петербургский департамент Министерства иностранных дел, а четырёхлетняя Ниночка звонко смеялась, катая по дорожке сада маленькую колясочку со своим верным мадридским зайцем.
После ужина, когда над лесистыми холмами Венского Леса зажглись первые крупные августовские звёзды и из открытых окон гостиной полились тихие, певучие аккорды сонаты Бетховена, которую играл на рояле юный Володя, Константин Евгеньевич сошёл по ступеням веранды в тенистый сад.
Рядом с ним неспешно шагала мать — Елена Васильевна, опираясь на руку старшего сына. Они молча прошлись вдоль аккуратно подстриженных кустов роз, и вдруг мать остановилась, подняла на Константина свои тёмные, умные, бесконечно любящие глаза и тихо сказала:
— Знаешь, Костя, сегодня утром, когда я молилась в баденской церкви, у меня впервые за весь этот тяжёлый год на душе стало совсем светло и спокойно. Всё устроилось так, как мечтал твой батюшка: ты в Вене рядом с Ниночкой и Серёжей, Серёжа-младший поступает в министерство, Володя весь в музыке, Ольга и Борис служат в Петербурге... Ты стал настоящей опорой для всех нас, сынок.
Константин бережно поцеловал тёплую материнскую руку и посмотрел вверх — на чистое, глубокое звёздное небо над Дунаем.
Позади остались годы ученичества в Буда-Пеште, тайные схватки на берегах Адриатики, испанский зной Кадиса и грозовые рассветы галисийской бухты ВигоВпереди лежала большая, сложная, непредсказуемая жизнь русского дипломата двадцатого века — с новыми ответственными поручениями в Вене, Петербурге и дальних заморских столицах, с надвигающимися балканскими кризисами, с грозными бурями, уже копившимися над старой Европой.
Но сейчас, в этот тихий августовский вечер тысяча девятьсот пятого года, в кругу родных и верных друзей, коллежский советник и камер-юнкер Двора Его Императорского Величества Константин Евгеньевич Бюцов стоял на пороге зрелости твёрдо, спокойно и ясно, готовый ко всему, что готовила ему судьба.
Конец третьей книги
Свидетельство о публикации №226112202184