Вадьинская волость, или Недоделанные радетели
Вадьинская волость испокон веку сидела на особицу, намертво вцепившись корнями в сырую землю, словно невиданное дерево над гиблой старицей. И ведь какая отметина здешнему люду на роду лежала: до зарезу кому-то завсегда были надобны.
В седую старину княжьи тиуны на конях продирались сквозь дебри. Орали дурным голосом, выгребали рожь до исподнего зерна, бортный мёд кадушками везли, пушнину связками вязали на оброк, дичь битую возами волокли. Цари пошли — другая песня началась, а мотив тот же: то на чугунные заводы мужика навечно припишут, то под барабанную дробь и бабий вой забреют рекрутов на двадцать пять годов с турком воевать да на невские топи, покуда Питер строили. А бывало, из глухих урочищ лихие людишки с коваными кистенями шарахнут — амбары запалят, скотину со дворов угонят. Деревня в пепел изойдёт, слезами умоется, а глядь — мужик снова топор за пояс суёт, новую избу по-чёрному чешет, сошники на наковальне клепает, бабы с вилами на покосе пластаются, а в люльках на скрипучих очепах заходится криком свежая ребятня.
И ведь не сиротой волость стояла, жизнь кипела ключом. Церковноприходские школы звенели голосами: строгий дьячок за нерадивость берёзовой кашей потчевал, зато божье слово и грамоту в ребячьи чубы вколачивал намертво. Земское училище справное стояло о пяти венцах. Лекаря в волость определили — тощего господина в круглых очочках, насквозь пропахшего карболкой; тот на перекладных по трое суток трясся по хлябям, но добирался: бабе тяжёлые роды разрешить, оспенную прививку ребятишкам посадить или тифозную горячку хиной утихомирить.
А как советская власть штурвал крутанула — и вовсе закружило вихрем. Сперва, ясное дело, наломали дров: продразвёрстка под метёлку, злые бабьи бунты, обрезы из-под стрех, комендант в кожанке с наганом. Но опомнились, утихомирились — и пошла стройка, какой деды не видывали. На себе вековые сосны волокли: срубили восьмилетку с большими светлыми окнами, клуб со сценой, крашенной ядрёным суриком. Геологоразведка на тяжёлых тягачах приползла, выла и грохотала буровая вышка — артезианские скважины пробурили, ледяную ключевую воду в каждой деревне подняли! Бригады лесорубов да энергетиков налегли: просеку через вековечную тайгу прокатали, тяжёлые просмоленные столбы вкопали, натянули ЛЭП. Как вспыхнула под потолками «лампочка Ильича» — бабы по первости крестились на стеклянную грушу, а потом привыкли, радиолу в клубе завели. Медпункт справили со стационаром, молоденькая фельдшерица в накрахмаленном халате стеклянные шприцы в эмалированной коробочке кипятила. На колхозном дворе тракторишки железными гусеницами месили грязь, комбайны рожь косили, свадьбы через субботу шумели, гармонь до третьих петухов глотки рвала. Народищу было — плюнуть некуда!
А вот дороги не было. Отродясь не бывало. Кругом болота мшарные, топи бездонные да лежнёвка скрипучая. И ведь что за штука выходила: пока дороги не было — волость державе как воздух требовалась. Лошадёнка мохноногая, неражая, по брюхо в грязи утопает, телега костями трещит, а везут ведь в волость муку, керосин в бидонах, треску солёную бочками, книги в библиотеку, стекло оконное, гвозди ящиками! Старики ухмылялись: покуда к нам доберёшься — три хомута сопреет. Оттого, видно, начальство и держало в уме думы про Вадью. Раз доехать трудно — значит, ценность великая сокрыта.
А в восьмидесятых приспела беда, откуда и помыслить не смели. Взяли да насыпали две широкие грунтовые дороги, с двух концов волости. Грейдером сровняли, гравием умяли — кати хоть на тройке, хоть на колхозном самосвале. Мужики кепки оземь кидали, на радостях брагу глушили вёдрами: ну, чистый коммунизм пожаловал, прямо в ворота въехал!
Оказалось — погибель.
Как свистнул ветер по укатанному полотну, так жизнь и ссыпалась под откос, будто горох из драного мешка. Колхоз зашатался, дойное стадо под нож пустили под учёные разговоры об интенсификации. Следом молодняк сдуло — только пятки засверкали в райцентр, к городскому ситному да танцам на асфальте. Дальше — по накатанной: медпункт пудовым замком лязгнул, школа окнами помертвела, клуб крапивой по самую крышу зарос, сельсовет папки в чемоданы сгрёб и поминай как звали, продавец вместе с магазином укатил. Словно Мамай прошёл. Сотни лет горбом землю ворочали, костьми ложились, а по ровной грунтовке за два десятка годов сделались лишними ртами на белом свете. Почта — и та духа лишилась, ставку начальство с концами сократило. Дорога есть, а на кой она ненужным и забытым?
Одна тонкая жилка с миром и осталась — автолавка. Раз в неделю, по четвергам, приползал пыльный фургон, обдавая придорожный репейник сизым чадом, и выбрасывал на дощатый прилавок серый кирпичик, окаменевшие пряники да слипшиеся карамельки «Подушечки».
К той поре у районных стратегов ум за разум окончательно зашёл — вздумали глухомань окультурить по последней моде. На перекрёстке срыли бугор, залили добротную бетонную площадку под мусор да козырёк из профнастила приладили — всё по науке, по проекту! Мусора-то в деревне сроду не видывали: щепу в печь, кости дворовому псу, очистки в чугун поросятам, тряпьё на заплатки. Площадка стояла чистая, словно церковная паперть, только листья по ней шуршали. Зато старикам ждать автолавку вышло сущее раздолье: от дождя укроет, ветерок не продувает, примостились на краешке бетона — сиди, крути цигарку, вспоминай, как на трудодни гречку лопатами грузили.
И вот шарахнул гром среди ясного неба. В четверг лавка не припылила. Дозвонились кое-как до районных палат, а оттуда голос сочится — гладкий, жирный, словно постное масло по сковороде:
— Шабаш, граждане. Лавочка ваша закрыта. По закону не могём больше, вы в реестр не внесены. Маршрут по расчётным формулам признан нерентабельным и планово-убыточным, бензин в копеечку влетает, подвеска на ямах летит, да и нормативам ваш перекрёсток третьей категории не отвечает. Не положено вам, стало быть, хлебобулочных изделий.
Правда, казённое сердце без чуткости не осталось. Вскоре насельники глас с неба услыхали: мол, администрация выказывает глубочайшую, неизбывную озабоченность перебоями со снабжением отдалённых углов. Вопрос водружён на персональный контроль, сколочена межведомственная рабочая комиссия для круглосуточного мониторинга потребительской корзины.
Михайло смачно сплюнул:
— Изболелись, сердешные... Ночей не спят в райцентре, всё корзину нашу караулят, как бы чего лишнего туда не упало. Прежде барин или кулак хоть драл три шкуры, так в лицо помнил каждого тяглеца и знал, сколько мер овса мужик на гумне обмолотит. А ноне сидят в галстуках, лоснятся, глазищи пустые, овечьи — и чудными словами сыплют, будто козьими орешками: «мониторинг», «оптимизация», «нерентабельность»... Ума-то палата, да вся пустая! Ни пахать не умеют, ни гвоздя забить, ни буханку до живых людей довезти — зато бумагу изведут пудами, контор наплодят и сидят с важным видом, щёки надувают. И ведь что самое паскудное: всё развалили, под корень извели, а глядишь — снова зубы скалят! На новенький срок метят, спасители хреновы. Во власть лезут, чтоб ещё какую безделицу учредить да последний сухарь по регламенту отобрать!
Бабки сморщенными кулачками в полинялые платочки уткнулись, горестно заохали.
Михайло хмуро оглядел их:
— Будя голосить, девки. Не впервой. Батыя пережили, Наполеона пережили, хрущёвскую кукурузу перемололи — и этих баранов как-нибудь сдюжим. Печь-то русскую они у нас по циркуляру не отберут — не дотянутся руки короткие.
Он повернулся и медленно побрёл по пыльной обочине в сторону своей избы. Бабки, помолчав, поднялись следом, зашуршали стоптанными чунями.
А две ровные, дочиста укатанные дороги всё так же расходились клином в серый туман — широкие, пустые и абсолютно никчёмные для живой человеческой души.
Свидетельство о публикации №226112202190