Репин и Камо. Часть 2-я. Ваза

ВАЗА

Конспиративная дача была недалеко: нужно пройти прямо по ходу поезда, а от Большого проспекта — направо, к лесу. За щелястыми заборами нестройно теснились разнокалиберные домишки и какие-то постройки. Нужный Камо дом — большой, с железной крышей, кирпичным первым этажом, деревянным мезонином — стоял за невысоким забором на опушке леса.  Вид у дачи «Ваза» — на воротах Камо и впрямь заметил вырезанное из доски подобие какого-то горшка — был солидный, но потрепанный. “Да я тут уже был!” — Камо не отличался хорошей памятью.

Дверь была незаперта. Камо вошел и кашлянул. Подождал. В сени вышла Надежда Константиновна, прищурилась. Не удивилась его появлению — в подпольной жизни это было высшей формой гостеприимства. Конечно, она узнала Камо и спокойным голосом произнесла:

— А, это вы, Камо. Здравствуйте, голубчик. Нас предупредили о вашем приезде.

Камо рассчитывал немного на другое. Не обязательно на объятия. Но все-таки месяц назад он участвовал в акции, о которой теперь говорили от Тифлиса до Парижа. Погибли люди. Взорвались бомбы. Огромная сумма была украдена. Полиция искала участников экспроприации по всей империи.

— Здравствуйте, Надежда Константиновна.
— Вы обедали?
Камо растерялся.
— Нет.
— Вот и хорошо. Мама сейчас накормит вас супом.

Так буднично прошла встреча героя Эриванской площади с руководством российской социал-демократии. Самого главного, Ленина, впрочем, на даче не было. После возвращения со съезда Крупская отправила Ильича к своей подруге Книпович, в самую глушь Финляндии, на отдых и сама собиралась туда. Когда вернутся — неизвестно.

Камо это огорчило. Ради Крупской, конечно, можно проехать две тысячи верст, но это было немножко не то. Александр Александрович тоже был в отъезде.

Из-за двери показалась Елизавета Васильевна, матушка Крупской. Ей было около шестидесяти, выглядела она моложаво в своей длинной юбке и ослепительной блузке.

— Симон! — обрадовалась она. — Господи, что с вами?
Камо машинально потрогал лицо.
— Ничего.
— Глаз!
— Есть.
— Я вижу, что есть. Почему смотрит не туда?
— Взорвался.
— Кто? — Елизавета Васильевна побледнела.
— Капсюль.
— Ах, господи…

Она всегда относилась к революции как к болезни своих близких: опасной, затяжной и совершенно не поддающейся лечению. В политические дискуссии она почти не вступала, зато всех кормила и просто любила поболтать.

— Идите, идите. Худой какой.

Он внес чемодан и шляпную коробку.

В небольшой столовой окна были распахнуты настежь. Наталья Богдановна, в далеком девичестве Корсак, жена Богданова, разбирала бумаги. Она подняла голову, поздоровалась и первым делом посмотрела на обувь Камо. По профессии она была медицинской сестрой, акушеркой. Как-то даже принимала роды очередного ребенка у Софьи Андреевны, жены Толстого. Наталья Борисовна была красива, строга и аккуратна во всем.

Камо проследил за ее взглядом. На половицах за ним тянулись серые следы. Он снял ботинки. На одном носке была дыра. Камо подогнул ногу под скамью.

Его накормили супом, кашей и котлетой. После второй котлеты Елизавета Васильевна объявила, что теперь он похож на человека.

Камо расстегнул пиджак. Из-под полы предательски выглянула рукоять револьвера.

Корсак строго приказала:
— Оружие на стол.

Он вынул револьвер из кармана.

Корсак взглянула на него еще строже.

Камо нехотя нащупал привязанный на спине еще один револьвер, выложил его рядом с первым.

— Еще есть?

— Нет, — ответил Камо.

Корсак продолжала смотреть на него взглядом недавно изобретенного рентгеновского аппарата. Камо видел такой в лечебнице доктора Соболевского после взрыва.

Камо с видом, полным оскорбленного достоинства, поднял штанину и отцепил привязанный к лодыжке маленький браунинг.

— Теперь ничего нет, — дрогнувшим голосом произнес Камо. — Кинжал ведь не считается? — с надеждой добавил он.

— Считается. — Корсак пододвинула к себе тарелку супа.

Камо вздохнул и вынул кинжал из чемоданчика.

— Это же в подарок товарищам! — почти со слезами выдавил он из себя.

Камо подумал, что если бы в полиции служили не тупые дуболомы, а такие люди, как Наталья Богдановна, шансов на мировую революцию было бы гораздо меньше. К счастью, она была на правильной стороне баррикад.

Елизавета Васильевна смотрела на него с печалью.

— Симон, зачем вам столько?
— Мало ли.
— Что мало ли?
Камо не нашел короткого ответа.

Надежда Константиновна сказала:
— Пусть пока положит в свою комнату.
Корсак подняла голову:
— А лучше куда-нибудь повыше, на чердак. Здесь дети иногда бывают.
Камо почувствовал себя человеком, которому доверяют меньше, чем детям.

Ему отвели маленькую комнатушку в пристройке, между первым этажом и мезонином. В комнате были железная кровать, стол, стул, таз для умывания и окно с видом на сарай.

Камо несколько минут воевал с наволочкой. Подушка почему-то не хотела входить ровно. Он запихнул один угол, потерял другой, потряс, ударил ее о колено. С бомбой было проще! В конце концов подушка приобрела форму большого белого кулька. Камо остался доволен, но с остальным бельем решил не рисковать.

На следующее утро Корсак обнаружила его на кухне. Помощница по хозяйству Хельга хлопотала у плиты. Камо стоял перед столом с ножом.

— Что вы делаете?
— Помогаю.

Это насторожило Корсак. На столе лежала гора картофельных шкурок, а рядом — три картофелины. От первой осталось примерно две третьих, от второй — половина, третья была размером с горошину.

— Вы когда-нибудь чистили картошку?

Камо обиделся.

— Я коком был.

Корсак замерла.

— Кем?
— Коком. На пароходе.

Это было правдой. Он вспомнил, как после долгих мытарств в прошлом году они наконец отплыли из Варны на старом суденышке «Зара». Трюм был под завязку заполнен ящиками с оружием, которые они с товарищем Папашей купили в Льеже. Камо очень нравилась настоящая фамилия Папаши — Валлах. Настоящий румын.

Судно качало. Камо страдал от морской болезни так, что в первые сутки твердо решил: человечество ошиблось, когда изобрело корабль. На второй день кок заболел, и Камо занял его место. Не потому, что умел готовить. Просто в камбузе было ближе всего до ведра.

Он вспомнил тесный камбуз, духоту, запах керосина и моря.

Кастрюли ездили по плите. Чашки падали. Картошка каталась по полу. Камо одной рукой держался за стену, другой помешивал суп и время от времени прекращал работу, чтобы подумать о смерти.

Корсак прервала его воспоминания вопросом:
— И долго вы были коком?
— До того, как стряслась беда.
— Что, команда отведала ваш суп?
— Нет, скоро наш корабль потонул.
Корсак впервые посмотрела на него с сочувствием и реквизировала нож.
— Идите лучше погулять.

Камо нахлобучил шляпу и вышел во двор. Сначала стал прикидывать, сколько понадобится динамита, чтобы выкорчевать старый пень.

Потом он решил починить замок на амбаре и доломал его окончательно. В амбаре валялись колеса от телеги, грабли, газеты, какие-то бумаги и мусор.

Через полчаса двор заволокло густым дымом.

— Пожар! — заорала Крупская, выглянув в окно.
— Что вы жжете? — хором завопили Корсак и Крупская, запыхавшись от бега.

Камо продолжал невозмутимо подбрасывать бумаги в костер.

— Ненужное. Хлам.
— Вы что, не понимаете? Это же труды Александра Александровича!

Камо недоверчиво посмотрел на листки. Действительно, исписаны мелким почерком с двух сторон. «Неудобно получилось… Джандабас!» — подумал Камо. На его лице мгновенно появилось выражение невинности, стыда, горя и мольбы о прощении — как у маленького мальчика, нечаянно разбившего любимую мамину чашку.

— Туши, Мефистофель! — приказала Корсак.

Крупская незаметно улыбнулась и строго произнесла:

— Товарищ Камо. От имени Цэ-Ка я официально заявляю, что отныне вам запрещается кому-либо помогать.

— Что? — принял грозный вид Камо. — Но я для того и живу, чтобы помогать революции!

— Революции помогать можно. Нам — нельзя.

Дамы повернулись и пошли обратно в дом, с трудом сдерживая смех.

Через час Камо затушил костер, для верности помочился на угли и вернулся в дом.

— Александр Александрович приехал. Ждет тебя. — Корсак старалась не смотреть на Камо.

Камо поднялся в свою комнатушку, достал из коробки две пачки, потом по скрипучей лестнице — на второй этаж. Постучался.

— Входите.

Богданов был симпатичным молодым мужчиной лет тридцати пяти. У него было мужественное лицо, хотя чуть курносый нос и голубые глаза придавали ему слегка мальчишеский вид.

— Проходи, герой! Слышал, тебя уже приняли в местную пожарную дружину. — Богданов крепко пожал Камо руку.

Они немного поговорили о тифлисских делах, о дороге, о Петербурге. Александр Александрович тщательно пересчитал деньги, сделал несколько записей в толстой тетради и убрал все в стол.

— Сан Саныч. Я там какие-то твои бумаги спалил, ты уж извини.
— Ничего, я новые напишу.
— Что сейчас пишешь?
— Роман.
Камо удивился.
— Роман?
— Вас это удивляет, товарищ Камо?
— Я думал, ты умные книги пишешь.
— Благодарю.
— Про что роман?
Богданов отложил карандаш.
— Про Марс.
— Понятно. А про какой из них? — ехидно задал вопрос Камо.
— Что ты имеешь в виду? — непонимающе посмотрел на него Богданов.
— Ну как? Я знаю «Марс» — одеколон, — начал Камо. — Его фабрика Фельдмана выпускает, из Одессы. У меня такой был. Мне Коба остаток подарил — правда, там совсем на донышке было. Знаю «Марс» — керосинку. Так у вас такая внизу на кухне валяется. Сломанная. Хочешь, починю?
— Не надо.
— В-третьих, кто ж не знает мыло «Марс»? В каждой лавке есть.
— А, ты имеешь в виду марсельское мыло — Savon de Marseille, — произнес по-французски Богданов. — Нет, брат, я пишу о планете Марс. Это такая… в общем, такая звезда на небе.
— И что там на Марсе? — заинтересовался Камо.
— Другое общество.
— Финны есть?
— Нет.
— Полиция?
— Нет.
Камо подумал.
— Хорошее место.
Богданов улыбнулся.
— Там есть свои сложности.
Камо грустно посмотрел в окно:
— А женщины там есть?
Богданов задумался.
— Ну, в своем роде — разумеется.
— Тогда сложности у них там точно будут.
— И чем ты там занимался?
— Мой герой пытается понять общество, где коллективная организация труда изменила отношения между людьми…
Камо встал.

— Пошел я, нужно людям помочь. Ой, точнее, революции. Сан Саныч, дорогой, дай почитать про Марс! — жалобно попросил Камо.
Богданов взглянул на исписанные страницы.
— Когда закончу.
Богданов подумал и снял с полки книгу.
— Возьмите.
Камо посмотрел на обложку. «Эмпириомонизм». Толстая книга.
— Про что?
— Если коротко — об организации опыта.
— Чьего?
— Человеческого.
— У меня свой есть.
— Именно поэтому вам будет интересно.

Через двадцать минут Богданов спустился вниз и увидел Камо на диване. Книга лежала у него на груди. Камо спал. Богданов взял книгу: она была раскрыта на четвертой странице.

На следующий день за завтраком спросил:
— Ну как?
Камо сразу понял, о чем речь.
— Очень сильная книга.
— Что именно вам понравилось?
Камо намазал хлеб маслом.
— Все, — невозмутимо заявил Камо. — Особенно начало. И название хорошее. Сразу за живое берет, всю душу, как сказать, наизнанку выворачивает.

Камо откусил такой большой кусок хлеба, что продолжать дискуссию в ближайшие десять минут с ним стало невозможно.

Елизавета Васильевна спрятала улыбку, отхлебнув чайку.

Был воскресный день. После завтрака Камо предложил Богданову поиграть в шахматы.
Шахматы он знал давно. Ему особенно нравился конь — противник никогда не знал, куда тот скакнет. А короля Камо не любил, поскольку считал рокировку трусостью.

Богданов расставил фигуры. Камо тихонько подвинул свои поближе к центру.
— На что играем?, — спросил Камо.
— Зачем обязательно на что-то?
— Иначе неинтересно.

Начали с рубля.

Через десять минут Камо проиграл пять рублей.

— Еще.

Теперь на пять. Пятнадцать рублей. Проиграл.

— Может быть, достаточно? — предложил Богданов.

— Боишься?

Богданов укоризненно посмотрел на него:
— Товарищ Камо, надеюсь, ты не на партийные деньги играешь?

Только тут Камо задумался о деньгах, о своем долге, который рос, как на дрожжах, и стал подозревать неладное.

Крупская, проходя мимо, остановилась, посмотрела на насмешливое выражение лица Богданова и на покрывшегося потом Камо, сняла очки и твердо заявила:

— Александр Александрович, прекратите.

— Я предлагал.

Камо возмутился:

— Нет! Теперь нельзя. Он выиграл и хочет уйти. Так только фраера делают. Нельзя! Сколько я проиграл?

Богданов пересчитал.

— Триста двадцать.

Камо помрачнел. Теперь это уже перестало быть смешным. Он представил лица товарищей в Тифлисе. Представил Кобу. Особенно Кобу.
— Сан Саныч.
— Да.
— Может, последний раз?
Богданов сложил листок вдвое.
— Отдадите после революции.
Камо посмотрел на него.
— После революции деньги отменят.
— Тем лучше.
— Тогда я тебе ничего не должен.
— Именно.
Камо мгновенно повеселел.

Вечером решили играть в дурака: Камо, Крупская, Корсак и Елизавета Васильевна.
Камо тасовал карты. Делал он это плохо. Карты выскальзывали, падали на пол, одна улетела под буфет.
— Ты сдавать-то умеешь?, — спросила Корсак.
— Сотню раз. сдавал. Даже тысячу. В очко. И всегда брал верх. Единожды проиграл. Правда, всё подчистую.
— Где?
— В тюрьме.

Первую партию выиграла Крупская. Камо остался с шестью картами. Вторую партию выиграла Корсак. Камо снова остался в дураках.
— Вы вдвоем играете.
— Мы играем каждая за себя.
— А партия — это коллектив! — сказал Камо и попытался вступить с Елизаветой Васильевной в тайный союз, негромко обратившись к ней:
— Елизавета Васильевна, вы мне эту даму не подкидывайте, а я вам потом…
Крупская оборвала:
— В дураке коалиций нет.
— Это точно, — согласился Камо. — Вот вступили мы в Тифлисе в коалицию с меньшевиками и оказались в дураках!
Даже Богданов засмеялся из своего уголка.

На четвертой партии Камо наконец выиграл.
Он вскочил.
— Вот! Наконец научился!
— Вы просто раздали себе четыре козыря.
— Я так и сказал: научился. Сдавать себе козыри.
После этого карты у него отобрали.

Камо обиделся, встал из-за стола, взял «Эмпириомонизм» и устроился на диванчике рядом с Богдановым.
Женщины судачили о делах в поселке.
— Слышали, Надежда Константиновна, в нашей Квакале пропали все овощи, фрукты и даже сена почти не осталось? — с серьезным видом спросила Наталья Богдановна.
— Ужасно! Что случилось, Наташа? — Крупская озабоченно сняла очки.
— Да эта жена Репина, художника нашего, Ильи Ефимыча, скупила все припасы для своих вегетарианских обедов! — женщины дружно рассмеялись.

Камо, конечно, подслушивал, но как опытный конспиратор не улыбнулся, хотя ему было и очень смешно. Сено на обед вместо баранины или хотя бы котлеты! Какие же они странные, художники, особенно Репин. Вроде это он рыбаков на Волге нарисовал?

Вечером Богданов куда-то сходил, а наутро прибежал мальчишка-посыльный.
— Есть тут татарин? — громко крикнул мальчуган.
Камо посмотрел вокруг и обнаружил, что, кроме него, на татарина был похож только он, поскольку Ильич был в отъезде. Он взял записку. Мальчишка сверкнул голыми пятками.

«Взять вещи. Явиться на Лежоевскую, в гостиницу Иванова, к полудню. Никитич».

Вот и закончился отдых героя Эриванской площади. Сборы заняли минуту, не более. Все вышли на крыльцо.

— Спасибо тебе, товарищ Камо. Будь рядом. Ты мне пригодишься, — бодро напутствовал его Богданов и крепко пожал руку.
— До свидания, товарищ, — Крупская протерла очки платочком.
— Пушки не забыл забрать? — спросила Корсак.
— Никак нет, ваше благородие, — язвительно ответил Камо.
— До свидания, Симон.
Кухарка Хильда отвернулась и уткнула лицо в платочек.
Камо прошел несколько шагов, потом обернулся.
— Наталья Борисовна!
— Что?
— Картошку надо тоньше чистить. Я понял.
— Не возвращайтесь ради этого.
Крупская рассмеялась.

Камо бодро пошел по дороге. В одной руке чемоданчик, в другой — заметно полегчавшая шляпная коробка.

Комнату ему нашли маленькую, под самой крышей, в старом дачном доме в стороне от Большой дороги.

Хозяйка показала кровать, таз, кувшин.
— Тихо здесь, — сказала она.
— Шноракалутюн, — устало ответил Камо. — Спасибо, — разъяснил он.

Понял, что это звучало для грубого русского уха как ругательство.

Она ушла. Камо сел. Посидел. Посмотрел в окно. Прошло пять минут. Никто не спрашивал, обедал ли он. Никто не запрещал класть револьвер на стол. Никто не давал читать философию. Никто не выигрывал у него деньги. Никто даже не ругался. Через десять минут Камо стало скучно. Через пятнадцать — очень скучно. Через двадцать он надел шляпу и вышел.

Это было ошибкой.


Рецензии