100 грамм водки и Домовой

Вечер в зале литераторов был посвящён Аглае Викторовне.

Она стала популярной благодаря книгам про Домового.
Множество историй. Смешных и грустных.
Написано ярко, увлекательно.

— А сейчас я вам прочитаю первую главу моей новой рукописи, —
улыбнулась писательница и открыла толстую картонную папку.
Замерла. Не поняла. Перевернула верхний лист. Пусто.

Пролистала страницы — просто белая бумага с двух сторон.
А где же текст? Где её смешная сказка про Домового?
Она оглянулась и подозвала помощницу.
 Приказала принести запасную распечатку из сумки.

— Извините, — Аглая улыбнулась почитателям её таланта, —
технические неполадки.

Вздохнула. Открыла второй экземпляр.
И только открыла рот, как глаза увидели,
 что листы опять девственно чистые. Ни единой буковки!

Из ситуации вышла благодаря своей памяти.
Но всё перепутала. И вывалила на собравшихся
коктейль из старых сюжетов. Домой поехала злая.
Но передумала маршрут:

— Водитель! Меня в деревню.

В этой маленькой деревне у Аглаи был дом.
Точнее, изба. Старая. Покосившаяся. Но печка работала. Это главное.
Она вошла в дом и позвала раздражённо:

— Эй, ты где?

Тишина. Не раздеваясь, Аглая присела за
деревянный стол и стукнула кулаком по доскам:

— Ты ответишь мне или нет?

Из-за печки раздался недовольный голос:

— Ну чего тебе.

Аглая открыла рот. Она по интонации поняла,
что голос пьяный. Тихо выругавшись, приказала:

— Покажись!

С печки свесилась маленькая нога в дырявом носке.
И голос прозвучал оттуда же. Недовольный. Хриплый. С перепоя:

— Чего надо?
— Ты что — выпил?
— Ну и?
— Да как ты мог? Мы же с тобой договор заключили!
— Ага. Договор. А жрать я что буду?
Святым духом питаться предлагаешь?
Ты ж мне два дня еду не привозишь!
Совсем из ума выжила. А ещё писательница.

Последнее слово Домовой произнёс с издевательским оттенком.
Аглая прикрикнула:
— Да покажись ты наконец!

Раздалось кряхтение, сопение.
Из-за вороха соломы вылезла всклокоченная голова старика.
Улыбка кривая. Глаза слезятся. Но вид наглый. Хамовито спросил:

— Чего припёрлась. Или рукопись пыталась прочитать? И как. Успешно?


— Что ты сделал? Почему с листов пропал текст?
— А надоело мне тебя обслуживать.
Ты на мне сколько заработала? Много.
А мне сюда возишь просрочку из «Пятёрочки».
Экономишь на мне. А я живой.
Я тоже хочу, как и ты, хамон испробовать!

— Да обожди со жратвой! Почему текст исчез?

— Почему-почему… поколдовал немного.
В назидание. И вообще. Задолбала ты меня.
Всё. Ухожу я от тебя.

— Ах ты чёрт старый! И куда пойдёшь?

— Есть ещё люди добрые. К ним и пойду.
Между прочим, меня уже приглашали.

— Вот же негодник! Из ума выжил.
Да я тебе неустойку предъявлю!

— Ага. Попробуй. И кому предъявишь?
— Ну мы же договаривались… — сменила тактику писательница.

Домовой хохотнул:
— Дурак был! Повёлся на речи твои сладкие,
да на перспективы медовые — переехать жить в Москву.
А ты уже сколько лет меня здесь держишь.
Ты что думаешь, мне тут весело? Даже телевизора нет.
А мне интересно, что в мире творится!

Аглая поняла, что надо уступать. И мягко произнесла:
— Хорошо, старичок. Сегодня же моя помощница привезёт тебе телевизор.

Домовой оживился:
— Сони. Или Самсунг! С этим, как его, интернетом.
— Будет тебе интернет и всё остальное. Но ты мне текст в папку вернёшь?

Домовой хитро прищурился и развёл руками:
— А всё. Забыл.
— Что забыл?
— Обратное колдовство забыл.
Туда помню, а обратно не помню.
Да и не собирался я его возвращать — больно надо.
— И что?!
— И ничего.
— Но я же столько трудов потратила! Столько времени!

Домовой покачал головой:
— Э-э, барышня, зачем врать?
Это я тебе диктовал, а ты строчила.
Иначе откуда бы ты узнала все тонкости моей жизни?

Писательница витиевато выругалась. Домовой посмотрел на неё с восхищением:

— Ух ты. Так только наш кучер Семён мог. Ты не его родственница, случайно?

Аглая разозлилась. Схватила со стола кружку и метнула её в сторону печки.

Кружка ещё летела, а Домовой уже испарился.
В воздухе остался висеть его довольный смешок и голос:

— Фиг тебе тогда. С маслицем. Пойду к тем, кто без просрочки кормит.


Рецензии