Как монах молитву художник клал свою политру. Живо

Как  монах  молитву художник  клал  свою  политру  .
Живопись как молитва: экзистенциальное измерение творчества
Введение
Сравнение художника с монахом принадлежит к числу тех метафор, которые обнаруживают себя как нечто большее, чем риторический приём. Монах, произносящий молитву, и художник, наносящий краски на палитру, совершают акты, внешне далёкие друг от друга, но внутренне родственные: оба обращены к трансцендентному, оба действуют в режиме повторения и дисциплины, оба самоопределяются через свой жест. Экзистенциальная философия, особенно в лице Кьеркегора, Гейдеггера и Камю, даёт этому родству теоретическое основание: и молитва, и творчество суть способы, которыми конечное существо держится за смысл перед лицом конечности. Настоящее эссе ставит целью рассмотреть живопись как экзистенциальную практику, сопоставимую по своей структуре с молитвой, — и тем самым прояснить, что значит для художника «класть палитру» как акт веры.
Молитва как экзистенциальный акт
Молитва в христианской традиции — это не просьба, а форма присутствия. Исаак Сирин описывал умную молитву как состояние, в котором внимание человека целиком сосредоточено на обращении к Богу, так что сам монах исчезает в произносимых словах. Молитва требует повторяемости — одно и то же обращение, произносимое тысячи раз, — и именно эта повторяемость создаёт не механическую рутину, а углубление: каждый раз слова произносятся заново, и каждый раз монах заново решается быть верующим. Кьеркегор в «Страхе и трепете» показал, что вера не есть достояние, однажды приобретённое; она есть ежедневное, ежечасное усилие, «удержание» себя в отношении к абсолюту. В этом смысле молитва — не результат, а процесс: монах не молится, чтобы получить ответ, он молится, чтобы быть тем, кто молится.
Здесь впервые проступает тень экзистенциальной проблемы. Повторение молитвы ставит вопрос о её смысле: не становится ли слово пустым от тысячекратного повторения? Монашеская традиция отвечает: пустоту преодолевает не новизна слова, а новизна произносящего. Это же напряжение — между повторением и подлинностью — лежит в основании любого ремесла, и в первую очередь ремесла художника.
Палитра как литургия
Художник, «кла;дающий палитру», совершает действие, структурно изоморфное молитве. Подготовка палитры — смешение красок, расположение их в определённом порядке, проверка тона — есть ритуал, предшествующий событию. Он не производит произведения; он создаёт условия его возможного появления. Рембрандтовские молящиеся руки апостола Павла и разбросанная мастерская, чужая грязная палитра, о которой писал Эжен Фромантен, — эти образы фиксируют одну и ту же мысль: живопись начинается не с замысла, а с дисциплины тела. Рука должна знать краски, как уста должны знать слова молитвы.
Экзистенциальное измерение этой дисциплины раскрывается у Гейдеггера. В «Истоке художественного творения» произведение искусства понимается не как воплощение замысла и не как объект эстетического переживания, а как событие истины: в нём бытие сущего устанавливается, раскрывается, становится зримым. Художник в этом процессе не хозяин, а участник — он «исполнен» произведением так же, как монах исполнен молитвой. Гейдеггер пишет о художнике, что он остаётся по отношению к творению нечто вроде прохода, который в творении уничтожает сам себя, — и эта формула буквально воспроизводит мистическую традицию апофатического самоустранения созерцателя.
Отсюда следует, что палитра — не инструмент, а место встречи. Как молитвенное правило задаёт пространство встречи с Богом, так палитра задаёт пространство встречи с миром. Художник смешивает цвета так же, как монах располагает слова: в порядке, который он не изобрёл, но который усвоил через годы послушания традиции — церкви цветов, если так можно выразиться.
Повторение и подлинность: Кьеркегор и Камю
Однако было бы наивностью увидеть в живописи только мирное зеркало молитвы. Экзистенциализм настаивает: повторение, лишённое риска, перестаёт быть экзистенциальным актом и превращается в механику. Кьеркегор в «Повторении» описывает постоянное возвращение к тому же как испытание веры: повторение возможно лишь тогда, когда каждый возврат есть свободное решение, а не привычка. Художник, который смешивает краски «по привычке», уже не кладёт палитру — он воспроизводит жест, потерявший смысл. Проблема академизма, конвенциональности живописи — это, в экзистенциальных терминах, проблема «неаутентичного» существования, падения в das Man, в «люди»: художник делает то, что делают, и его палитра перестаёт быть словом, обращённым к неведомому.
Камю заостряет этот вопрос до предела. Если мир абсурден, если смысл не гарантирован, то художник — как и монах — действует в условиях, где его усилие может быть тщетным. В «Мифе о Сизифе» Камю описывает абсурдного художника как того, кто продолжает творить, не надеясь на абсолют и не требуя оправдания. «Если бы художник отказывался закончить своё творение, он имел бы основание утверждать, что оно бесконечно» — эта мысль Камю прямо перекликается с молитвой, которая по своей природе не рассчитана на завершение. Молитва не заканчивается; она оставляется на потом, продолжается в другом дне. И палитра: она никогда не кладётся в последний раз, пока художник жив. Оба акта — формы бесконечного, не имеющего цели кроме самого себя.
Сизиф, толкающий камень, и монах, повторяющий Иисусову молитву, и художник, кладущий палитру утром за утром, — три фигуры одного и того же экзистенциального жеста: упорства, не требующего награды. Различие — в том, на что направлено упорство: у Сизифа — на само усилие, у монаха — на трансценденцию, у художника — на явление, на то, чтобы невидимое стало видимым.
Тишина и форма
Существует ещё одно измерение родства — отношение к молчанию. Молитва по своей глубинной природе апофатична: Бог не описывается, а обозначается отрицанием; подлинная молитва, как учили отцы-пустынники, переходит в безмолвие, в созерцание без слов. Живопись делает то же самое по отношению к миру: она не рассказывает о видимом, а создаёт молчание, в котором видимое может предстать. Ротко и Агнес Мартин, работавшие в традиции созерцательности, говорили о живописи как о способе приблизиться к тому, что невыразимо; Тот Мондриан годами сводил картину к горизонтальной и вертикальной, очищая её от всякого «случайного», как монах очищает ум от образов. Экзистенциально это означает: и монах, и художник противостоят шуму существования не тем, что говорят больше, а тем, что выстраивают пространство, где может быть услышано нечто, превышающее речь.
Заключение
Сравнение художника с монахом не означает отождествления живописи и религии. Оно означает, что оба жеста — молитва и нанесение краски — принадлежат к одному типу экзистенциальных практик: дисциплинированное повторение, совершаемое перед лицом неопределённости, ради удержания смысла, который не может быть доказан заранее, но обнаруживается лишь в самом акте. Монах кладёт слова молитвы, как художник кладёт палитру: не потому, что знает результат, а потому, что в этом повторении он становится тем, кто есть. Экзистенциализм научил нас видеть в таком повторении не слабость, а высшую форму свободы: свободу каждодневно заново решаться быть собой перед молчащим миром.
Палитра, положенная утром, — это маленькая литургия конечного существа. Она не гарантирует ни masterpiece, ни откровения, ни спасения. Она гарантирует лишь одно: что художник сегодня снова встанет перед пустым холстом, как монах перед тёмной иконой, и снова скажет своё слово — цветом, если не словами. И, быть может, именно в этом упорстве без гарантий, в этом ежесуточном обращении к тому, что превышает его, художник ближе всего к тому состоянию, которое традиция называла молитвой, а философия XX века научилась называть


Рецензии