Варфоллоимеев Е П всю долгие десятилетия в жизни м

Варфоллоимеев  Е П  всю  долгие  десятилетия  в жизни   мысли экзистенциальные  в  прозе  ,  позии , философии  и  теологии  сажал и  жал  , но  официозного   признания  не  стяжал.


Созерцание выше знания: экзистенциальное измерение в прозе, поэзии и теологии Е. П. Варфоломеева
Введение: мыслитель, сжавший мысль до точки
История русской мысли знает два типа авторов.
 Первые пишут системами и томами, вписываются в институты, получают кафедры и рецензии.
Вторые сжимают мировоззрение до искры — и оставляют её гореть на периферии культуры.
 Евгений Павлович Варфоломеев (род. 1937, Борисоглебск; с 1993 года — Тула) принадлежит ко вторым: его главный труд «Созерцание выше знания» — это корпус примерно из семнадцати тысяч «прозаизмов», лаконичных миниатюр, в которых афористическая плотность соединяется с ритмикой народного слова.
 Его судьба сама по себе — аргумент: десять тысяч дней физического труда и службы, а потом — десятилетия упорного «сажания и жатвы» экзистенциальной мысли в прозе, поэзии, философии и теологии, при том что официозного — академического, институционального — признания он не стяжал. Поытаемся прочесть это наследие именно экзистенциально: не как курьёз самиздата, а как самостоятельную позицию в разговоре о бытии, слове и смерти.
Оговорка о методе необходима: источниковая база о Варфоломееве ограничена преимущественно самиздатскими площадками и авторскими публикациями, что само по себе симптоматично и будет рассмотрено в финале как часть его экзистенциального сюжета.
I. Судьба как предпосылка философии
Биография Варфоломеева — это не иллюстрация к тексту, а его фундамент.
Вологон, лесоруб, землекоп, шофёр, завгар, слесарь-сборщик космических ракет, солдат разведбата, военный разведчик, преподаватель кафедры боевых машин — а затем, в зрелости, тульский общественный деятель и писатель.
 Русская традиция знает этот тип: философия, выношенная не в библиотеке, а в труде и службе, — линия, идущая от толстовских «ужиков» и мужицкой мудрости Лескова к литературе позднесоветской и постсоветской периферии.
 Его главное слово — «созерцание выше знания» — читается как биографическое признание человека, который сначала увидел жизнь руками, а потом осмыслял её.
Здесь следует первая экзистенциальная констатация: Варфоломеев не имеет формального философского образования и не принадлежит к академическому цеху.
Но экзистенциальная мысль исторически как раз ценила выше системы прямое высказывание о бытии изнутри бытия.
Кьеркегор называл себя не философом, а «частным мыслителем»;
Ясперс говорил об «экзистенциальном прояснении» как о деле жизни, а не кафедры.
Варфоломеев оказывается в этом ряду не по преемству, а по структуре судьбы: его философия — не трансляция истин, а провокация встречи читателя со смыслом.
II. Прозаизм как экзистенциальная форма
Созданная автором форма — «прозаизм» (или «философизм») — совмещает афоризм, пословицу и поэтическую строку, часто с внутренней рифмой: «Жизнь бренна — душа самоценна», «Совести вязь — обратная с Богом связь», «Настанет век — возвратится в беспредельное человек», «Общинный стог — выживания залог».
Форма эта не доказывает — она вменяет: она требует от читателя либо внутреннего «да», либо внутреннего «нет».
 В этом её принципиальное отличие от эссе и трактата: короткая формула не оставляет места для мимолётного согласия, она ставит читателя перед выбором, а выбор — категория глубоко экзистенциальная. stihi.ru +1
Парадоксальное сопряжение взаимоисключающих суждений («бренность — самоценность», «временное — вечное») порождает то смысловое напряжение, в котором рождается собственное осмысление читателя.
Читатель прозаизм не «учит» — он его проживает: это классическое различие между знанием и экзистенциальной истиной, восходящее к Кьеркегору, для которого истина — не то, что ты знаешь, а то, как ты существуешь. S
III. Слово как экзистенциальный поступок
Классический экзистенциализм исходит из того, что человек не имеет заранее заданной сущности: он есть настолько, насколько себя осуществляет.
 Смысл — не трофей, а усилие; не добыча, а процесс.
 Варфоломеев делает с этой традицией нечто неожиданное: он переносит экзистенциальный вопрос из онтологии в язык.
Каждое слово для него — выбор и ответственность, момент, когда человек решает, как назвать мир и тем самым — как в нём быть.
Значение не фиксировано — оно событие: в слове «дождь» может отозваться и метеорология, и тоска, и детство, и надежда.
Здесь слышна перекличка с Хайдеггером — «язык есть дом бытия», — но с важным сдвигом: для Варфоломеева слово не просто место, где бытие «слышно», а порог, на котором человек сталкивается с реальностью и одновременно с самим собой.
 Назвать — значит уже поступить.
Отсюда его программная формула: «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически». +1
Эпос — рассказ о прошлом, взгляд со стороны; экзистенциальное слово — присутствие. В этой оптике принципиально противопоставление понятийного знания созерцанию: созерцание выше знания, потому что оно может быть только личным, очищенным от страстей, — здесь автор прямо опирается на святоотеческую традицию учения об очищении сердца как условии боговидения.
IV. Теологическое измерение: совесть, имя, беспредельное
Если Кьеркегор двигался от эстетического к религиозному, то Варфоломеев изначально стоит внутри религиозной рамки, но не производной, а народной, рабочей, общинной.
Его ключевые формулы раскладываются на три экзистенциала:
1. Конечность и душа.
2. «Жизнь бренна — душа самоценна» — не благочестивая банальность, а формула экзистенциального разделения: время принадлежит смерти, душа — нет. Вся афористика держится на этом водоразделе между тленным и нетленным.
3. Совесть как связь.
4. «Совести вязь — обратная с Богом связь» — редкая по точности формула: совесть здесь не внутренний судья в фрейдистском смысле, а канал, способ оставаться на линии. Экзистенциализм говорил о совести как о призыве к подлинности; у Варфоломеева этот призыв получает религиозное разрешение.
5. Общинность и беспредельное.
6. «Общинный стог — выживания залог» противопоставляет индивидуалистическому мифу опыт коллективного выживания: быть человеком — значит быть с людьми. А «Настанет век — возвратится в беспредельное человек» даёт конечной жизни метафизическое продолжение — ответ на главный экзистенциальный вопрос: чем я занят между рождением и смертью.
Слово у Варфоломеева несёт и «энергетику»: имя — не условный знак, а энергия, через которую открывается реальность; сознательно посланная мысль достигает адресата и несёт добро или зло в зависимости от вложенного содержания.
 Эта идея восходит к традиции имяславия и к религиозно-этической «осторожности слова» у Флоренского и Трубецкого, перекликаясь также с теорией речевых актов.
 Скептик назовёт это метафорой; но метафора тут не слабость, а метод: форма высказывания сама осуществляет то, о чём говорит.
 Тот же мотив обращённости к другому сближает Варфоломеева с Бубером («Я и Ты») и Бахтиным: бытие открывается только в отношении, и назвать человека по имени — значит признать его право быть частью мира. proza.ru +2
V. Плотность слова против эпохи шума
Центральная авторская категория — «плотность смыслового материала»: слово ценно не частотой употребления, а ёмкостью — тем, сколько смыслов в нём умещается, сколько жизней оно прожило до нас и сколько ещё проживёт.
 Против чего направлена эта идея?
Против обезличивания речи в цифровую эпоху — против языка, сведённого к коду и сигналу. Экзистенциализм всегда был протестом против усреднённости, против хайдеггеровского das Man — «люди вообще», которые говорят, не думая, и существуют, не живя.
 Плотное, прожитое слово — и есть экзистенциальное слово в противовес конвенциональному. proza.ru +1
Сам образ автора — «сижу на облучке, как кучер, и слово смыслами окучиваю» — соединяет труд и ответственность: работа со словом как работа с самим бытием.
Язык в этой картине несёт одновременно принуждение (клише, шаблоны, стереотипы речи) и свободу (возможность нового именования): мы не можем выйти за пределы языка, но можем научиться в нём быть подлинными.
VI. Парадокс непризнания: экзистенциальная цена периферии
Самые честные оценки наследия признают его двойственность.
 Варфоломеев — явление скорее духовно-философское, чем художественно-каноническое: он не обогатил русскую литературу новым художественным миром, но обогатил её голосом человека, сжавшего свой опыт бытия в формулы и отдавшего их читателю как рабочий инструмент.
 Его творчество отмечено дипломами и медалями международных книжных выставок и премий — от Московской и Франкфуртской до Гонконгской и Нью-Йоркской.
 Но разрыв между таким «международным признанием» и отсутствием официозного — научного, академического, литературно-канонического — статуса сам по себе экзистенциален.
 Это классический конфликт «пограничной ситуации»: мысль существует в режимах личной встречи, а не институциональной легитимации.
История культуры, впрочем, знает сценарий позднего признания периферийных мыслителей — и знает обратный сценарий, когда труд остаётся в народном, устном, несистематизированном слое.
 Каким будет исход для Варфоломеева — вопрос открытый, и сама неопределённость этого вопроса экзистенциально честна. proza.ru +1
Заключение
Если свести сказанное к одной формуле, философия Е. П. Варфоломеева — это философия слова как экзистенциального поступка.
 Смысл не даётся готовым: он рождается в напряжённой встрече личного опыта и языковой материи. Называя мир, человек отчасти его создаёт — и несёт за это ответственность.
 Созерцание выше знания, потому что оно может быть только личным.
 И если экзистенциальная философия начинается с вопроса «как быть подлинным?», то ответ Варфоломеева прост и труден одновременно: быть подлинным — значит быть подлинным в слове.
Его десятилетия «сажания и жатвы» мысли без официозного признания — не несостоятельность, а условие жанра: экзистенциальная истина всегда лична и всегда требует жатвы там, где не сеяли институты.
 И возможно, самое точное к нему отношение — не причисление к канону и не ирония, а то, чего требуют его собственные прозаизмы: внутреннее «да» или внутреннее «нет».


Рецензии