Поэзия она как экзистенциальное качание ума Варфол

Поэзия она как экзистенциальное качание ума
Варфоломеев  Е П  пишет-«Поэзия самостью вольна — раскачивает малоподвижный ум, как судно морская волна»
Введение: стих как опыт, а не предмет
В приведённой строке заключена целая философская программа, хотя на первый взгляд перед нами лишь образ — образ судна и волны.
 Но именно в этой образности сосредоточено то, что экзистенциальная мысль со времён Кьеркегора пыталась выразить понятийно: свобода не есть достояние рассудка, она есть событие, которое случается с человеком, сдвигая его с привычной точки опоры.
Поэзия в этой строке действует не как сообщение и не как украшение мысли, а как сила — как волна, качающая «малоподвижный ум».
Задача настоящего эссе — развернуть этот образ в экзистенциальную перспективу и показать: поэзия вольна самостью именно потому, что она не изъясняет свободу, а воспроизводит её опыт — опыт встряски, дестабилизации, онтологической качки.
Поэзия как акт свободы: Августин, Кьеркегор, Хайдеггер
Уже у Августина свобода воли описывается не как рациональный выбор между заданными опциями, а как внутреннее движение души, которое не выводимо из причины.
Сердце, «неуспокоенное», не вычисляет — оно тоскует. Кьеркегор доводит эту линию до предела: свобода проявляет себя в «скачке», то есть в акте, который рассудок не может ни подготовить, ни оправдать. Скачок веры — это не убедительный силлогизм, а событие, в котором человек сам себя превосходит, будучи уже не тем, кем был.
Здесь возникает принципиальное различие между двумя языками. Философский дискурс строит мосты: он приводит доводы, он успокаивает, он делает мысль «подвижной» в смысле осмотрительности и методичности. Поэзия действует иначе — она разрушает устойчивость почвы. Хайдеггер, говоря о языке, утверждал, что истинное слово «говорит» само и именно в поэзии впервые приоткрывает сущее как сущее. Поэтическое высказывание не передаёт готовое содержание — оно впервые открывает горизонт, в котором содержание вообще может быть увидено
. Если ум «малоподвижен» — то есть привычно замкнут в категориальные решётки, — то стих есть то событие, которое заставляет эти решётки дрожать.
В строке «самостью вольна» слышится именно это: поэзия не заимствует свободу из понятий о ней; она свободна сама по себе, самостью — то есть всем составом своего существа.
Её свобода не лицензирована рассудком. Это и делает её способной качать то, что рассудок укрепил.
Волна и судно: образ онтологической дестабилизации
Выбранный автором образ заслуживает отдельного разбора, ибо он точнее любого термина.
Судно, стоящее в гавани, устойчиво: оно опирается на причал, его качка исключена.
 Но это устойчивость мнимая, окаменевшая. Судно, вышедшее в открытое море, живёт под угрозой качки — и именно поэтому оно является судном в подлинном смысле: оно предназначено для пути, а не для стоянки.
Волна здесь — метафора поэтического слова, а качка — метафора того, что экзистенциалисты называли потрясением (Kierkegaard's Anf;gtelse, «соблазн» и «отчаяние»;
 Ясперс — «пограничной ситуацией»).
Малоподвижный ум — это ум, засидевшийся в гавани понятий.
 Он гордится своей неподвижностью, ибо в неподвижности нечего оспаривать и нечего терять.
Поэзия вторгается в эту неподвижность как волна: она не спорит с умом, не приводит контраргументов — она просто приподнимает и опускает его основание, и ум внезапно обнаруживает, что устойчивость его всегда была условной, зависящей от поверхности, которая никогда не была твёрдой.
Важно, что волна в строке — морская, не речная.
 Море — это то, что Ницше называл бездной, а Хайдеггер — ничто.
Волна приходит из бесконечного и бездонного, и потому её прикосновение к судну есть прикосновение к самому основанию бытия.
Качка, которую производит поэзия, — это не эстетическое развлечение, а онтологическое событие: ум качается потому, что под ним обнаруживается не земля, а глубина.
Самость и воля: поэзия не как продукт, а как дерзновение
Вторая часть строки — «самостью вольна» — может быть прочитана двояко.
 Во-первых,
 поэзия вольна своей самостью, то есть самостоятельна, не сводима к служебной функции, не подотчётна ни логике, ни морали, ни утилитарной пользе
. Во-вторых —
и это чтение мне представляется глубже, — вольна через самость: через то, что экзистенциальная философия называет подлинным присутствием (Eigentlichkeit по Хайдеггеру, самобытие по Сартру).
Рассудок по своей природе апеллирует к общему: к правилу, к норме, к родовому понятию.
 Поэзия, напротив, всегда говорит от единственного и неповторимого: этот образ, этот ритм, эта интонация принадлежат только ей и никому другому.
В ней самость не скрыта за понятиями, а непосредственно явлена.
 Потому-то она и вольна: свобода в экзистенциальном смысле — это не выбор из меню, а осуществление собственной единственности перед лицом ничто и смерти.
Поэзия делает это в каждом подлинном стихе; рассудок же, столь любящий общее, всегда чуть-чуть несвободен, чуть-чуть несёт в себе печать чужого правила.
Отсюда и «малоподвижность» ума в строке: ум, живущий только общим и родовым, дублирует готовое, и его движение — лишь перемещение между уже заданными пунктами.
 Поэзия не перемещает — она качает, то есть выводит ум из состояния готовых опор в состояние открытого вопроса.
 Качка — это и есть онтологический вопрос в его телесном, почти физическом переживании: не «что я думаю», а «на чём я вообще стою».
Опасность качки: отчаяние и соблазн стиха
Было бы, однако, наивно видеть в качке одно лишь благо.
 Экзистенциальная мысль всегда помнила: дестабилизация может и освободить, и погубить.
Кьеркегор различал отчаяние, которое не знает себя, и отчаяние, которое прорывается к вере; волна может нести судно и может его опрокинуть.
 Поэзия в этом смысле обоюдоостра: подлинный стих — не тот, который красиво говорит, а тот, который у читателя отнимает опору под ногами и не даёт взамен готового утешения.
Именно поэтому «малоподвижный ум» сопротивляется поэзии, часто не отдавая себе в этом отчёта. Сопротивление имеет экзистенциальное основание: качка требует согласия быть уязвимым, быть в пути, быть — по Хайдеггеру — «вброшенным» в ситуацию, которой не выбираешь.
Пребывать в гавани удобнее. Но удобство здесь — синоним небытия: судно, которое никогда не выходит из гавани, чтобы не качаться, перестаёт быть судном и становится строением.
 Так и ум, который не позволяет себя качнуть, перестаёт быть мыслящим и становится хранилищем готовых ответов.
Заключение: качка как условие подлинности
Строка «поэзия самостью вольна — раскачивает малоподвижный ум, как судно морская волна» в сжатом поэтическом виде формулирует то, что экзистенциальная философия разворачивала в целые трактаты: свобода не согласуется с рассудочной неподвижностью; подлинное приходит к нам как потрясение; и посредником этого потрясения может быть слово, которое вольно самостью — то есть слово, не отбывающее службу, а само осуществляющее своё бытие.
Качка, производимая поэзией, — не дефект, а дар: она возвращает уму то, что неподвижность у него отняла, — жизнь в открытом море бытия, где нет твёрдого дна, где каждое мгновение требует нового решения и где самость, наконец, перестаёт быть словом из словаря и становится тем, чем она всегда должна была быть: волей быть собой среди волн.
Может быть, и это эссе — лишь очередная попытка рассудка описать то, что по-настоящему описывается только стихом.
 Но если сама его неловкость качнула читателя хоть на полградуса — значит, волна всё же пришла.


Рецензии