Прозаизм Варфоломеева Е П не затёртый -Знание без

Прозаизм Варфоломеева  Е П  не затёртый -Знание без созерцания инструмент — умелый, но мёртвый.


========================================================= Экзистенциальное эссе полное в академическом стиле .

Озарение  с  любого  момента  не подчиняется менеджменту.

Жжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжж




Варфоломеев Е П свои знания добыл трудом, а созерцание — временем.
Труд и время: экзистенциальные измерения познания
I. Постановка экзистенциальной проблемы
Афоризм Е. П. Варфоломеева, в лаконичной форме содержит целостную онтологию человеческого познания.
Знание, обретённое трудом, и созерцание, освящённое временем, — два несводимых друг к другу модуса человеческого бытия-в-мире.
 Первый есть модус борьбы, усилия, активного противостояния незнаемому;
второй — модус терпеливой длительности, в которой истина не завоёвывается, но вызревает в человеке, как вызревает плод, которого нельзя ускорить никаким напряжением воли.
Экзистенциальная философия, от Кьеркегора до Хайдеггера, неизменно возвращалась к мысли о том, что человек не просто познающий субъект, но конечное существо, брошенное во время и потому озабоченное своим бытием.
 Дихотомия «труд — созерцание» в этом смысле есть не гносеологическая классификация, а экзистенциальный выбор: чем человек готов платить за понимание мира — потом или ожиданием?
II. Знание как результат труда: экзистенциальная цена познания
Знание, добытое трудом, есть знание личное, пропущенное через сопротивление мира.
 Оно предполагает экзистенциальную ситуацию, которую Хайдеггер описал как заботу (Sorge), а Марсель — как вовлечённость.
Тот, кто выстрадал своё знание, знает и то, что всякая истина куплена неустойчивостью: усилие познания постоянно рискует оборачиваться заблуждением, и заблуждение это — не случайная помеха, а условие самой возможности познания.
Здесь уместно вспомнить гегелевское определение цели образования: «образовать себя, как можно разнообразнее, — вот задача».
Труд познания — это труд самообразования в самом экзистенциальном смысле: человек, добывающий знание, не просто пополняет информацию о мире, но перепахивает самого себя.
Каждое преодолённое незнание есть маленькая смерть прежнего «я» и рождение нового. В этом отношении труд познания родственен труду крестьянина или ремесленника: он телесен, ритмичен, требует повторения и терпения и потому преобразует не только предмет, но и самого деятеля.
Труд — это ещё и способ легитимации знания.
Добытое усилием знание неотчуждаемо: его нельзя унаследовать, купить, скачать. Оно существует только в той мере, в какой жив человек, его добывший, — и потому оно сугубо экзистенциально, привязано к конечной судьбе конкретной жизни.
III. Созерцание и время: предел, который нельзя обойти
Но афоризм говорит и о втором: созерцание добывается временем — то есть тем ресурсом, который человек не производит, а лишь получает, и притом неумолимо убыточным числом.
 Время в экзистенциальной философии — не безличная физическая длительность, а горизонт конечности. Бытие-к-смерти означает, что у каждого человека на созерцание отведено строго ограниченное количество жизни.
В этом глубокая интонация афоризма: созерцание не может быть «добыто трудом» — его нельзя форсировать.
 Оно требует дления, пребывания в мысли, что роднит его с тем, что Аристotle называл важнейшей формой удовольствия: удовольствие завершённой работы — радостью достижения, которая приходит лишь к тому, кто долго шёл.
 Русская традиция — от Канта, переведённого и переосмысленного русской философией, — преломила ту же мысль: «Сила духа, развиваемая усилием, — считает Кант, — даёт нам право на радость, соразмерную именно тому усилию».
 Созерцание есть высшая форма такой радости, но оно оплачено не мускульным напряжением, а жертвой времени — тем единственным, что человек не может заработать, а может лишь истратить или сберечь.
Отсюда экзистенциальное напряжение: труд познания можно ускорить, интенсифицировать, рационализировать; время созерцания — нельзя.
 Современная культура, obsessed (одержимая) эффективностью, страдает именно от невозможности ускорить созерцание.
 Озарение не подчиняется менеджменту.
IV. Взаимодополнительность: знание и созерцание как два полюса экзистенции
Важно, что афоризм не противопоставляет труд и время как исключающие друг друга пути. Он говорит о двух разных купюрах, которыми человек платит за две разные валюты познания.
Знание без созерцания остаётся инструментом — умелым, но мёртвым набором сведений, пригодных для действия, но не для понимания. Созерцание без труда вырождается в праздное умозрение, в покой души, который Хайдеггер справедливо отмежевал от подлинного покоя: «хвалиться покоем души как смыслом высшей жизни — значит отдать предпочтение покою вялому, слабому представлению».
Подлинная экзистенция требует обоих. Труд даёт созерцанию весомость: лишь тот, кто долго и тяжело работал над проблемой, может созерцать её так, чтобы созерцание было плодотворным, а не пустым грезением. Созерцание же освящает труд: лишь тот, кто научился останавливаться и ждать, способен увидеть в результатах труда не просто товары, а знаки истины. Здесь афоризм перекликается с современным призывом избегать дихотомического мышления, «останавливать» редукционизм: человек целостен, и его познание целостно лишь тогда, когда активное усилие и пассивное ожидание не ссорятся, а дышат вместе.
V. Финальная экзистенциальная интерпретация
В свете сказанного афоризм Варфоломеева можно прочесть как экзистенциальное завещание: чтобы быть человеком в полном смысле, надо уметь жить в двух темпоральных режимах одновременно. В режиме труда — быть быстрым, точным, результативным, покорять незнаемое и не давать незнанию задушить себя. В режиме созерцания — быть медленным, открытым, терпеливым, позволить истине дозревать в тебе так, как дозревает она сама, без принуждения.
Человек, знающий лишь трудом, становится циником инструментов: он знает, как делать, но не знает, зачем. Человек, живущий лишь созерцанием, рискует утратить всякий контакт с миром: его созерцание станет бесплодным мечтанием. Лишь тот, кто принял обе купюры — пот и время, — обретает ту полноту бытия, о которой говорил Хайдеггер: «в потоке времени всякая конечная жизнь движется между началом и концом».
Знание, добытое трудом, и созерцание, купленное временем, — это две стороны одной экзистенциальной медали: ответственной, конечной, неповторимой жизни. И если труд научает человека быть, то время учит его быть в ожидании — быть терпеливым к себе и к миру, помнить, что всякая истина по-настоящему родилась лишь тогда, когда человек, её добывший, стал иным — глубже, тише, честнее. Именно в этом превращении, а не в объёме накопленных фактов, и состоит, быть может, подлинная цель познания.


Рецензии