***
Созерцание выше знания: прозаизмы Е. П. Варфоломеева в зеркале афористики Паскаля и Сенеки
Введение: зачем сопоставлять периферию с классикой
Евгений Павлович Варфоломеев (род. 1937, Борисоглебск) — тульский писатель-самородок, чья биография — от слесаря-сборщика космических ракет до начальника Тульского филиала Донской казачьей академии — сама по себе исключает академическую ровность. Главный труд его жизни, «Созерцание выше знания», насчитывает около 17 000 прозаизмов и выдержал шесть изданий. Автор создал жанр, которого в классической поэтике не было: прозаизм — гибрид афоризма, пословицы, поговорки и малой эпической формы, часто с внутренней рифмой. proza.ru +1
На первый взгляд сопоставление с Блезом Паскалем и Луцием Аннеем Сенекой кажется несоразмерным: тульский самоучка — и два столпа европейской афористики. Но именно в такой несоразмерности — суть экзистенциального прочтения. Экзистенциальный анализ литературы спрашивает не «насколько текст соответствует канону», а «как в нём проживается бытие человека перед лицом конечности». И здесь параллели становятся не только допустимыми, но неизбежными.
Форма как экзистенциальный жест: афоризм против трактата
Все три автора отказались от систематического философствования. Паскаль не дописал задуманной «Апологии христианской религии» — её фрагменты, «Мысли», остались россыпью листов. Сенека строил свою философию в письмах — форме, самой фактурой которой является живой разговор с умирающим человеком, а не доказательство перед аудиторией. Варфоломеев пошёл тем же путём — предельного сжатия: его книга заявляет, что мысль не объясняется до конца, а пробуждается в сознании читателя, каждый прозаизм — смысловой узел, а не звено силлогизма.
Эта общность формы — не формальное совпадение, а экзистенциальная позиция. Афоризм — жанр письма для человека, у которого нет времени на систему, потому что нет гарантии времени вообще. «Неведомо, когда смерть придёт — потому всем надлежит всегда быть готову», — таков скрытый императив всей афористики, от «О краткости жизни» Сенеки до «Мыслей» Паскаля и до варфоломеевского «Жизнь бренна — душа самоценна». Форма лаконичности есть форма конечности: короткая фраза — потому что жизнь коротка.
Сенека: афористика как терапия и упражнение
Сенека в «Нравственных письмах к Луцилию» создал философию как ежедневную практику — premeditatio malorum, упражнение в самом трудном. Его максимы («Vive ergo tamquam nascenti» — живи так, как будто начинаешь жить) адресованы конкретному человеку и преследуют конкретную цель: научить быть готовым к смерти, чтобы суметь жить.
Прозаизмы Варфоломеева ближайшее родство обнаруживают именно с этой функцией сенековской афористики. Автор сам определяет книгу как «пособие для школ и вузов» и одновременно «учебник жизни, школу мудрости» — прямая сенековская матрица: философия не как знание, а как воспитание. Формула «Жизнь в праздности не имеет целесообразности» — стилистически корявая по академическим меркам, но по существу это сенековский de otio, переведённый на язык народной речи: праздность как экзистенциальная утрата, а не просто досуг.
Различие здесь не менее показательно. Сенека мыслит в парадигме стоического космоса: человек — часть рационального целого, и свобода достигается согласием с судьбой. Варфоломеевская вертикаль другая: «Совести вязь — обратная с Богом связь» — здесь нравственная детерминация не космологична, а теологична и коммуникативна: совесть как линия связи, диалог. Это уже не стоический логос, а ближе к ветхозаветной традиции, где совесть — место встречи с Богом. Русская народно-религиозная почва проступает и в «Общинный стог — выживания залог»: соборность вместо стоического автаркийного мудреца.
Паскаль: трагическая антиномия против ритмической целостности
С Паскалем сопоставление острее. «Мысли» — текст о человеке разорванном: «mis;re de l'homme» и «grandeur de l'homme», ничтожество и величие в одной груди. Паскалевский афоризм принципиально антиномичен: он не соединяет противоположности, а удерживает их в напряжении. «Человек — тростник, но мыслящий тростник» — его достоинство в осознании собственного ничтожества.
Варфоломеевская формула «Жизнь бренна — душа самоценна» структурно напоминает паскалевскую антиномию: два члена, противопоставление материального и духовного. Но внутренняя механика иная. У Паскаля трагедия — в том, что обе истины вмещены в одного человека и его достоинство состоит в осознании разрыва. У Варфоломеева антиномия разрешается легко, почти пословично: бренная жизнь против самоценной души — противопоставление снимается иерархией, а не удерживается в парадоксе. Это не «тростник», а двучастная житейская формула, близкая скорее к «Что имеем — не храним, потерявши — плачем».
Именно здесь обнаруживается принципиальное различие типов афористики. Паскалевская мысль экзистенциально неутешительна — она отказывает читателю в опоре, чтобы подвести его к опоре веры. Варфоломеевская мысль утешительна и дидактична по интенции: она предлагает ориентир, а не погружает в опыт бездны. «Созерцание выше знания» — само название упования на созерцание как высшую ступень — ближе к восточной интуитивистской традиции, чем к паскалевскому агоническому христианству.
Зато в одном пункте Варфоломеев парадоксально близок Паскалю: в distrust к многоречию. «Мысли» — текст-фрагмент, недописанность которого как бытие-в-возможности, а не дефект. Варфоломеев пишет, что «не говорить лишнего» — уже моральный выбор, и лаконичность его формула — «не скупость, а строгость». Оба понимают: в мире, где слово обесценивается, краткость — не эстетика, а этика.
Ритм и рифма: где прозаизм расходится с обеими традициями
Стилистическое отличие варфоломеевских прозаизмов от античной и барочной афористики — в ритмизации и внутренней рифме: «Раз сто нам возврат, коль разврат», «Настанет век — возвратится в беспредельное человек». Сенека писал прозой, Паскаль — фрагментами без метрической организации; у обоих афоризм — скальпель мысли. У Варфоломеева прозаизм звучит почти как стихотворная строка, оставаясь прозой, — и это не украшение, а способ оформления мысли. samlib.ru +1
С экзистенциальной точки зрения эта ритмизация — важный симптом. Рифма — способ запоминания и в этом смысле — способ удержания мысли в коллективной памяти: прозаизм работает как работала притча и пословица, он «не убеждает, а активирует». Сенека и Паскаль рассчитаны на читателя книжного; Варфоломеев — на человека устной культуры, где слово всегда было делом. Его афористика — не кабинетная, а фольклоризирующаяся; это одновременно и её слабость (отсюда неизбежные самоповторы в корпусе из 17 000 единиц, о которых говорит даже сочувствующий комментарий), и её экзистенциальная специфика: афоризм как инструмент повседневности, а не разового чтения.
Экзистенциальное измерение: три способа быть перед лицом конечности
Сведём экзистенциальные стратегии трёх авторов:
• Сенека — стратегия подготовленности: смерть надо «репетировать», чтобы жизнь стала своей. Время — единственное достояние человека, и его утрата необратима.
• Паскаль — стратегия разрыва: мир развлечений (divertissement) скрывает от человека его конечность; осознание бездны — условие обращения.
• Варфоломеев — стратегия связи: конечность тела не отменяет самоценности души; совесть как «обратная связь» с Богом, а смерть — возврат «в беспредельное».
У Сенеки — стоическая несгибаемость перед неизбежным, у Паскаля — драматическая напряженность между ничтожеством и величием, у Варфоломеева — примирительная народно-религиозная формула: бренность не отрицается, но и не трагизируется, потому что уравновешена вертикалью души. «Смерть не бестолковость, а закономерность», — мог бы подписаться Сенека; «смерть — порог, а не конец», — так звучит варфоломеевская «Настанет век — возвратится в беспредельное человек». Разница — в масштабе волнения: Сенека учит храбриться, Паскаль — трепетать, Варфоломеев — принимать.
Есть и точка пересечения всех трёх: отрицание злобы дня. Сенека осуждал суетуForum'a, Паскаль — divertissement салонов, Варфоломеев — «хаос от неустойчивого мировоззрения» в его трактовке мнения. Все три видят в массовом шуме — экзистенциальную опасность: способ не думать о том, что действительно важно.
Заключение: канонический центр и живая периферия
Сопоставление прозаизмов Варфоломеева с Паскалем и Сенекой не позволяет записать тульского автора в их ряд — и в этом честность экзистенциального анализа. Он не паскалевский трагик и не сенековский стоик; его афористика — народно-религиозная, ритмизованная, дидактическая по интенции, местами стилистически наивная. Но само существование в современной словесности формы, которая, как и у классиков, превращает каждое слово в поступок, а чтение — в соучастие, — это не случайность, а знак того, что потребность в афористическом мышлении как способе проживания конечности не угасла. Паскаль и Сенека — канонический центр этой традиции; Варфоломеев — её живая, неуклюжая, самобытная периферия. И экзистенциально периферия порой интереснее центра: именно в ней видно, что афоризм — не жанр литературы, а жанр жизни.
Свидетельство о публикации №226112200453