Таможня сновидений. Опыт философского досмотра

22 августа 1983 года

Таможня сновидений — не метафора. Это описание того, как сознание обращается с собственным опытом: оно не хранит всё, а отбирает, что достойно памяти. Вопрос не в том, что мне приснилось. Вопрос в том, по какому праву одно становится воспоминанием, а другое — изъятым.

Этой ночью мне снова не удалось провезти недекларируемое. Проснувшись, я почувствовал знакомое послевкусие — не пустоты, а конфискации. И тут же — вопрос, который не даёт покоя: если сны изымаются на границе, то не является ли сама память о сне уже конфискатом? Мы помним не сон, а протокол досмотра.

Но вот что странно. Чем пристальнее я вглядываюсь в эту таможню, тем меньше верю, что она — внешняя инстанция. Сон ведь устроен так, чтобы не дать проснуться. Звенит будильник — и сон мгновенно разыгрывает сцену, которая объясняет звук так, чтобы он не разбудил. Сон имеет структуру отличную от объяснения.

И я начинаю подозревать: не является ли сама таможня сновидений сном, который объясняет мне, почему я не должен просыпаться? Может быть, недекларируемое изымается не потому, что оно опасно, а потому, что оно разбудило бы. И тогда моя командировка — не в другую столицу «я есмь», а в более глубокий сон, из которого возвращение ещё труднее. Двойное гражданство — не факт, а иллюзия, которую таможня нам великодушно оставляет. И «люфт» — не свобода, а разрешённая отлучка.


И всё же я не спешу соглашаться с этим приговором. Человек, благодаря сновидениям, обладает двойным гражданством — и это не метафора, а конституционный факт внутренней жизни. У нас есть столица «я есмь» — бодрствующий, рациональный, социальный центр. Но есть и другая столица, куда мы отправляемся каждую ночь. Двойное гражданство даёт нам «люфт» — спасительный зазор, способность смягчать удары и коллизии жизни, перемещая свои «Я» между двумя столицами.


Но здесь начинается настоящая философская проблема: если перенос всегда есть утрата, то что именно переносится, когда мы возвращаемся? Когда реальность становится невыносимой, мы эмигрируем в себя-спящего — чтобы вернуться с новыми силами или хотя бы с новой точкой зрения. Но возвращаемся ли мы с добычей — или с её описанием? И, главное: тот, кто вернулся, — это тот же самый «я», который уходил? Может быть, настоящий зазор не между сном и бодрствованием, а между «я» и «я». И этот зазор — основание свободы, но не гарантия её реализации.


В одном из сновидений мне удалось наблюдать за проведением занятий по йоге. Незнакомая мне Мастер йог практикующий йогу с раннего детства и являющаяся Мастером с большой буквы. В своих встречах с учениками он передавал нечто. С предельной ясностью мне было понятно: он передаёт своим ученикам не «голову йоги», и тем более не все её «тело». Он передавал лишь «хвост ящерицы» — что-то второстепенное и далеко не главное.

    Но теперь, после пробуждения, я понимаю: это не было случайным видением. Это был первый урок. Йогин мастер учил не йоге — он учила различению. Учил тому, что целое не передаётся, что «голова» и «тело» учения постигаются изнутри, а передаётся только «хвост» — внешний рисунок, форма, оболочка.

    И в этом была странная логика: чтобы получить доступ к главному, нужно сначала научиться видеть, где главное, а где — только его тень. Таможня снов, изъяв у меня это видение, словно подтвердила: главное нельзя провезти, его можно только взрастить. Но различение — можно. Оно осталось со мной как навык.

   И именно этот навык стал преддверием второго сна. Ибо искусство сжатия — это и есть высшая форма различения. Чтобы упаковать нечто, нужно точно знать, что в нём главное, а что — второстепенное, что войдёт в компактный код, а что будет отброшено как балласт. Йогиня, передавая «хвост ящерицы», учила меня отсекать лишнее. Теперь я понимал, зачем.

     Во втором эпизоде сновидения, меня посвятили в искусство упаковки, доселе мне неизвестное. Я не запомнил самого метода — таможня сновидений изъяла и его. Но осталось чувство причастности к тайне: возможно, речь шла не о техническом сжатии данных, а о сжатии смыслов. О том, как упаковать целую жизнь в одну фразу, целое учение — в один жест, целую любовь — в один взгляд. И, что важнее, как распаковать это потом, не потеряв ни капли.

    Но здесь нужно остановиться — ибо в этом «не потеряв ни капли» и скрыт главный подвох. Любая упаковка есть согласие на потерю. Семя — это дерево минус дерево. Скрижаль — это истина минус присутствие. Перенос возможен только потому, что переносимое уже не то, что было.

    И тогда вопрос не в том, как перенести главное, не потеряв его, а в том: не является ли главное тем, что принципиально непереносимо? Может быть, «хвост ящерицы» — не второстепенное, а единственно переносимое. А всё остальное остаётся на таможне — не потому, что запрещено, а потому, что не имеет формы, в которой могло бы пересечь границу.

   Но и это ещё не дно. Ибо если символ — не знак, то он не равен себе и не передаётся без остатка. В самом символе нет программы его разворачивания. Он нуждается в пути понимания, чтобы вообще стать смыслом.

   И тогда скрижали — не знаки с фиксированным значением, которые можно изъять. Они — символы, которые ещё не распакованы. Их нельзя конфисковать, потому что они ещё не багаж. Они — то, что ждёт вашей интерпретации, чтобы ключи вообще появились. Таможня бессильна против того, что ещё не стало вещью.

    Первый сон был теорией, второй — практикой. Первый учил, что не всё достойно переноса. Второй — как перенести то, что достойно. Йогиня с её «хвостом» была не просто мастером йоги. Она была таможенником-наставником, который готовил меня к досмотру: показал, что багаж всегда меньше, чем кажется, и что истинная ценность — в умении выбрать крупицу из горы. Но теперь я знаю: эта крупица — не уменьшенное целое. Это другое целое, у которого хватило смелости стать формой.

     Но был и третий сон — или, вернее, третья встреча, которая случилась на границе между вторым сном и пробуждением. Меня вызвали на комиссию экспертов. Это не был суд — скорее, досмотр высшего уровня, где решалась не судьба багажа, а судьба самого права на перенос.

    Председательствовал Тот* — египетский бог мудрости, письма, счёта и границ. Тот, кто взвешивает сердца, кто записывает деяния, кто знает меру всех вещей. Он был не просто экспертом. Он был святой Тенью — тем, кто сопровождает душу на таможне миров, тем, кто стоит за плечом и записывает. Его присутствие я ощутил не как угрозу, а как странное узнавание: он был здесь всегда, просто я не замечал его за повседневностью.


    Тот не произнёс ни слова упрёка. Он лишь развернул передо мной свои скрижали — не те, что из мифа, а те, что он носит с собой для каждого, кто проходит досмотр. И на них были ключи.

   Первый ключ: «Различай — ибо не всё, что ценно, весит много». Это был отклик на «хвост ящерицы». Йогиня передавала второстепенное не потому, что оно бесполезно, а потому, что оно — единственное, что можно передать без потери. Главное невесомо. Оно не проходит таможню. Оно остаётся в том, кто его взрастил.

   Второй ключ: «Сжимай — ибо форма есть милосердие к расстоянию». Это был отклик на искусство упаковки. Сжатие — не обеднение, а акт любви к тому, что нужно донести. Семя не меньше дерева — оно дерево в возможности. Скрижаль не меньше истины — она истина в дороге. Но у этого милосердия есть цена: форма спасает от забвения ценой утраты полноты. И тот, кто сжимает, должен знать, чем платит.

    Третий ключ: «Двойное гражданство — не привилегия, а ответственность. Ты обязан возвращаться». Это был отклик на «люфт». Тот объяснил: право на эмиграцию в себя-спящего дано не для бегства, а для того, чтобы приносить оттуда то, что нельзя принести иначе. Каждый сон — это командировка. Каждое пробуждение — отчёт. Но обязанность возвращаться не гарантирует, что вернёшься тем же. И, может быть, в этом и есть настоящая ответственность: возвращаться, зная, что «ты» — уже не «ты».

    Четвёртый ключ был пуст. На скрижали оставалось место. И тогда Тот сделал то, чего я не ждал. Он не дал мне четвёртый ключ. Он задал вопрос:

— Я взвешиваю сердца, — сказал Он. — Но скажи мне: чем взвешивают взвешивающего? Я записываю деяния. Но кто записывает записывающего? Ты получил три ключа. Четвёртый — это вопрос, который ты задаёшь мне. И я не знаю ответа. Может быть, поэтому я и есть Тень: я — то, что остаётся, когда ответ изъят таможней. Иди. И не ищи у меня ключа. Ищи того, кто спрашивает.

    Я проснулся. Сны были изъяты. Но скрижали — нет. Их нельзя изъять, потому что они не багаж. Они — символы, которые ещё не стали смыслом. И теперь, 22 августа 1983 года, я понимаю: таможня сновидений объявила мои сны недекларируемыми не потому, что они были запрещены, а потому, что они были не для провоза. Они были для взращивания. А комиссия экспертов во главе с Тотом — не суд надо мной. Это школа, в которой главный урок — не ответ, а вопрос, на который у учителя нет ответа.

Но и это, быть может, только сон, который объясняет мне, почему я ещё не проснулся. Ибо нет никакой уверенности, что «школа» — не очередная структура рационализации. Пробуждение не даёт гарантий. Оно болезненно. И нет уверенности, что не заснёшь снова.

     Я есмь. В двух экземплярах. Один — на границе. Другой — за скрижалями. И я не знаю, открывают ли эти ключи хоть одну дверь — или сами и есть дверь, которую нельзя открыть, потому что она и есть ты. И не знаю, кто из двух экземпляров видит сон о другом.

       P.S. Я долго называл это «контрабандой». Теперь вижу: это была не «контрабанда». Это была командировка без конца. И единственное, что действительно переносится, — это сама способность возвращаться. Но возвращаться — не значит прибывать. Может быть, вся наша жизнь — это гость мира нереального, иного, который не забыл гражданства неизвестной родины, но так и не родился вторично гражданином этого мира. И тогда двойное гражданство — не привилегия и не ответственность, а приговор: ты всегда будешь не там, где ты есть. И это, может быть, единственное подлинное пробуждение — знать, что ты никогда не проснёшься окончательно.
     P.S. 2. Как хорошо, что сегодня я проснулся до сигнала будильника. В противном случае этот бандит оставил бы меня совершенно «голым» — и у меня не было бы этой философской тоги. А может, если бы это произошло, я бы заново открыл для себя ценность философского аскетизма Демокрита? Ведь это он, по преданию, ощипал курицу и, показав её, сказал: «Вот что такое человек, если судить по внешности». Голый философ — это, может быть, и есть единственный, кого таможня не может обыскать. Всё остальное — тога, которую можно изъять.



*Тот (Теут, Тут, Туут, Тоут, Техути, Джехути др.— древнеегипетский бог мудрости, знаний, Луны, покровитель библиотек, учёных, чиновников, государственного и мирового порядка. Является одним из самых ранних египетских богов. Основным центром его почитания был Шмун, или Эшмунен (Гермополь Великий).

Тот изображался, как правило, в виде человека с головой ибиса, в руках он держал посох и анх. Однако кроме этого варианта было множество других вариантов его изображения. Священными животными Тота были павиан и ибис.


Рецензии