Уровень 2040. Пепел и видения
В ту самую душную августовскую ночь, когда красный петух пожирал в Нижнем Новгороде сосновые хоромы Максимовых, в глухих варнавинских лесах матушке Феврусе не спалось.
С самого утра душу игуменьи точило смутное, неясное беспокойство. За утренним правилом сбивалась она с привычного лада, роняла из рук кожаные лестовки, а к вечеру тревога разрослась в груди так, что стало нечем дышать — словно невидимый ледяной кулак сжал её сердце и давил, давил без пощады, не отпуская ни на миг.
Ночью в тесной бревенчатой келье стояла глухая тишина, лишь за слюдяным оконцем шуршали в темноте сосновые ветви да изредка ухал в чаще филин. Февруса стояла на коленях перед старым, потемневшим от времени образом Спаса Нерукотворного. Свеча в медном шандале догорала, оплывая горячим воском, и в колеблющемся жёлтом свете на стене плясали длинные тени.
Стоило игуменье на мгновение прикрыть воспалённые от бессонницы веки, как перед внутренним взором её вспыхивало страшное, обжигающее видение.
Вставал перед ней чёрный, обложенный хворостом и смоляными поленьями сруб в далёком, ледяном Пустозерске. Видела она привязанного к деревянному столбу расстриженного и проклятого никонианами протопопа Аввакума — земляка своего нижегородского, из села Григорова, — а рядом с ним троих его верных соузников: попа Лазаря, старца Епифания да диакона Феодора. Бушевало вокруг них разливанное море багрового пламени, гудел и ревел огонь, пожирая сухие брёвна, а четверо мучеников стояли в самом пекле с непокорно поднятыми головами, не чуя земной боли, и сквозь треск пожара неслись в небо их громкие, несломленные голоса:
«Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…» — пели они древний псалом, а следом, перекрывая ревущий гул огня, взмывала вверх светлая Херувимская песнь…
Февруса вздрагивала, открывала глаза, судорожно крестилась двуперстным крестом, шепча побелевшими губами молитву, но стоило ей вновь опустить голову — и багровое пламя снова вставало перед глазами, и чей-то тонкий, родной женский голос кричал в этом огне, зовя на помощь.
Не смыкая глаз до самого рассвета, провела игуменья ту страшную ночь на коленях, и не было покоя её материнскому сердцу, уже почуявшему непоправимую беду.
А в это же самое время в глухом, закопчённом кабачке на самой окраине нижегородского посада, куда не заглядывали ночные стрелецкие дозоры, за сальным дощатым столом сидели двое.
В тусклом свете чадящей лучины блестели два оловянных стакана с дешёвым зелёным вином. Устинья, скинув на плечи пыльный тёмный платок, жадно пила крупными глотками, и на её хищном, обветренном лице играла злая, торжествующая ухмылка. Напротив неё, развалившись на лавке, ухмылялся Федька Косой — его правый глаз хитро щурился, а на щеке чернела свежая полоса копоти.
Перед тем как пустить красного петуха в купеческое гнездо, им удалось-таки тихо пробраться в нижнюю кладовую и прихватить оттуда увесистый кожаный кошель с серебром да пару дорогих собольих шкурок — помимо сладкой, долгожданной мести, вышло ещё и поживиться.
— Славно полыхнуло, Устиньюшка! — хрипло захохотал Федька, опрокидывая в рот остатки вина. — Сосна-то у купчишки сухая была, как порох занялась! Небось, до самой Волги зарево стояло! Теперь у Ипатки ни двора, ни кола, ни бабы его гордой.
Устинья медленно поставила стакан на стол и прищурилась, глядя в тёмный угол кабака.
— Мало этого, Федька, — прошипела она глухо, опираясь грязной ладонью о край стола. — Анфиску сожгли — и слава Богу, поквиталась я с ней и за каторгу, и за строптивость её ненавистную. Но главный наш ворог жив-здоров и в лесу отсиживается. Февруса! Это ведь она, старая ведьма, меня тогда на расправу отдала, по её милости я на цепи гремела! Покуда она по земле ходит, не будет мне покоя.
Федька почесал небритую щёку, подумал и наклонился ближе через стол:
— Так за чем же дело стало? Пойдём завтра поутру в Приказную избу, к воеводе. Назовёмся добрыми людьми, донесём, где в Варнавинских лесах раскольничий скит прячется. Стрельцы туда мигом нагрянут, перевяжут всех стариц, а Феврусу твою на дыбу вздёрнут — вот тебе и вся расправа!
Устинья презрительно фыркнула и стукнула кулаком по столу так, что подпрыгнули стаканы:
— Дурак ты, Федька, хоть и Косой! В приказ сдать мы завсегда успеем, от нас не уйдёт. Стрельцы в скит нагрянут — всё добро в государеву казну заберут, а нам с тобой шиш достанется. Забыл, что Ипат туда обозами серебро да книги старые, в серебряных окладах, возил? Там, в лесных кельях, купеческой казны на целый век безбедной жизни припрятано! Сперва мы сами в ту глушь наведаемся, скитское богатство заберём, да я своими глазами на Феврусины слёзы да страдания полюбуюсь, прежде чем святая игуменья с белым светом простится. А уж потом и дым пустить можно!
Федька жадно облизнул пересохшие губы и ухмыльнулся:
— А ведь башковитая ты баба, Устинья! Быть по-твоему — сперва казну возьмём, а уж после расчёт учиним.
Утро над Нижним Новгородом встало серое, пропахшее горькой гарью и мокрым пеплом.
На месте богатого купеческого дома Максимовых дымилось чёрное пожарище. Обугленные сосновые брёвна обрушились внутрь закопчённых каменных стен нижнего этажа; над грудами дымящихся углей ещё курились сизые струйки дыма, а двор был залит грязной водой и истоптан десятками лаптей да сапожищ.
По самому краю пепелища, спотыкаясь об обгорелые доски, медленно бродил Ипат.
На нём была всё та же разорванная, прожжённая искрами рубаха; босые ноги его были испачканы чёрной сажей, лицо осунулось и покрылось серой пепельной пылью, а в тёмных, неподвижных глазах застыла страшная, пустая тишина. Он припадал на вывихнутую при падении ногу, но, казалось, вовсе не чуял боли.
Ипат наклонялся над почерневшими головнями, бережно разгребал руками тёплый пепел, заглядывал за уцелевшие каменные столбы и тихо, ласково звал:
— Анфисушка… Свет мой, куда же ты запропастилась? Пора к заутрене собираться, голубка моя, а тебя всё нет… Анфиса…
Дворня, сбившаяся в кучку у уцелевшей конюшни, смотрела на хозяина со страхом и жалостью. Когда старая ключница осторожно подвела к нему спасённого из огня, перепуганного и закопчённого Митюшу, Ипат остановился, долго и безучастно глядел на плачущего сына, а затем тихо отстранил его рукой:
— Поди прочь, парнишко... Не мешай. Мне жену искать надобно, заблудилась она где-то в саду…
Сына он не узнавал. Не помнил он ни ночного огня, ни страшной рожи Федьки Косого в щели ставней, ни даже собственного имени. И о тайниках своих, вмурованных в каменную кладку под полом нижней конторы, где хранилось купеческое золото, и об Анфисиных заветных древних книгах, припрятанных в железном ларе в глубокой яме, он тоже ничего не помнил — разум его погас, словно задутая ветром свеча, не выдержав удара судьбы.
— Тронулся хозяин умом, — шёпотом переговаривались между собой мужики, крестясь украдкой. — От великого горя помутился рассудок. Что теперь с подворьем да с делом будет? Несчастные сироты...
Надворные постройки — конюшня, амбары и просторная бревенчатая людская изба у самых ворот — остались целы, огонь до них не дошёл. Туда, в чистую горницу при людской избе, Данила с работниками бережно увели Ипата, уложили на лавку, укрыли пестрядинным полотном и приставили двух надёжных мужиков смотреть, чтобы обезумевший хозяин снова не ушёл бродить по горячим углям.
А в углу двора у старой яблони горько плакал маленький Митюша, прижимаясь к подолу ключницы и не понимая ещё, что с этой страшной августовской ночи он остался на белом свете круглым сиротой.
Читать далее:
Свидетельство о публикации №226112200726