Чудовище и любовь

I. Рождение и уродство

Оно появилось на свет в ночь, когда луна была такой полной, что, казалось, вот-вот треснет и разольётся по небу молоком. Родилось оно не от матери — от земли. Из расщелины в старой скале, где веками копилась влага и мох, где корни деревьев сплетались в тугой узел, — оттуда оно вылезло, мокрое, слепое, дрожащее.

Первое, что оно почувствовало, — холод. Второе — страх. Третье — одиночество. И это третье чувство было самым сильным, самым глубоким, самым невыносимым. Оно свернулось в комок у подножия скалы и завыло — тонко, жалобно, как брошенный щенок.

Никто не пришёл.

Оно не знало, как выглядит. У него не было зеркала, не было воды, в которой можно было бы себя разглядеть, — только тёмные лужи, в которых отражалось что-то смутное, бесформенное.

Но однажды оно вышло к деревне. Ночью, крадучись, прячась за деревьями. Оно хотело посмотреть на людей — просто посмотреть, издалека, не приближаясь. Оно слышало их голоса, их смех, их песни. И ему казалось, что если оно увидит их вблизи, то поймёт, как стать таким же.

Оно вышло на опушку. И в этот момент из-за туч выглянула луна.

Первый, кто его увидел, — старик, возвращавшийся с рыбалки. Он уронил удочку, упал на колени и закричал так, как кричат только в кошмарах:

— Господи! Господи, спаси! Урод! Урод!!!

Чудовище замерло. Оно не понимало слова «урод», но оно поняло тон. В этом крике был ужас — чистый, животный, беспощадный. И ещё что-то — отвращение. Как будто оно было не живым существом, а чем-то грязным, что нужно отмыть, выскоблить, уничтожить.

— Я... — прошептало оно, и голос его был хриплым, неумелым. — Я не хотел...

Но старик уже бежал. Бежал, спотыкаясь, крестясь, оглядываясь. И кричал, кричал, кричал.

Чудовище стояло на опушке, и лунный свет заливал его целиком — всё его неправильное, нелепое, чужое тело. Оно впервые поняло, что отличается от других. И это понимание было хуже холода. Хуже страха. Хуже одиночества.

II. Голод и встреча

Оно не ело людей. Оно вообще не знало, что можно есть людей. Оно питалось корой, кореньями, иногда — падалью, которую находило в лесу. Но голод у него был другой — не телесный. Голод по теплу. По голосу. По прикосновению.

Оно пыталось подойти к деревне снова — днём, когда люди не так пугаются. Оно выходило на дорогу и стояло там, опустив голову, не двигаясь. Оно надеялось, что кто-нибудь подойдёт. Просто подойдёт. Просто скажет что-нибудь.

— Убирайся! — кричали ему. — Иди откуда пришло, тварь!

— Мама, мама, смотри, какое страшное!

— А ну пошло прочь! Пошло, кому говорю!

Мальчишки бросали в него камнями. Сначала маленькими — проверяя. Потом большими. Один камень попал ему в плечо, и оно почувствовало боль — острую, горячую, живую. Оно не убежало. Оно стояло и смотрело на мальчишек, и в его глазах было что-то такое, отчего они на мгновение остановились.

— Оно плачет, — сказал вдруг один из них, самый маленький. — Смотрите, оно плачет!

— Дурак! — старший схватил его за руку. — Оно не плачет. Оно притворяется. Уроды не плачут.

Чудовище действительно плакало. Слёзы текли по его лицу — если то, что у него было вместо лица, можно назвать лицом. И оно подумало: значит, я урод. Значит, я не такой. Значит, я никогда не смогу.

Оно встретило её в лесу. Слепую старуху, которая собирала грибы и не видела ничего дальше своего носа. Она забрела слишком далеко и заблудилась. Села на пенёк и заплакала — тихо, беспомощно, как ребёнок.

Чудовище подошло к ней. Оно не знало, что делать, но что-то в ней — её беспомощность, её слёзы — было ему знакомо. Оно село рядом.

— Кто здесь? — спросила старуха, услышав шорох. — Кто это? Помогите мне, я заблудилась...

Чудовище молчало. Оно не знало, что сказать.

— Ты человек? — старуха протянула руку и нащупала его лапу. — Ох, какая холодная... Ты замёрз? Бедный...

Она погладила его лапу. Просто погладила — медленно, осторожно, без страха. И чудовище замерло. Оно не чувствовало ничего подобного раньше. Никогда. Ни разу.

— Я... — прошептало оно. — Я не человек.

Старуха помолчала. Потом улыбнулась — беззубо, криво, но тепло:

— Ну и что? Я вот тоже уже не человек. Старая стала. Никто на меня не смотрит. Думают, помру скоро. А я всё живу. Назло им, что ли?

Она засмеялась — скрипуче, как старая дверь. И чудовище вдруг почувствовало, что внутри у него что-то оттаяло. Маленький кусочек льда превратился в воду.

— Тебя как зовут? — спросила старуха.

— У меня нет имени.

— Ну, это дело поправимое. Буду звать тебя... — она пошамкала губами. — Буду звать тебя Тихон. Потому что тихий. Идёт?

— Тихон, — повторило чудовище. И впервые в жизни у него было имя.

Оно проводило старуху до деревни. Она шла, опираясь на его лапу, и всю дорогу говорила, говорила, говорила — о своей жизни, о муже, который умер двадцать лет назад, о детях, которые уехали в город и забыли её. Чудовище слушало. Оно ничего не отвечало, но оно слушало так, как не слушал никто и никогда.

На опушке старуха остановилась:

— Дальше я сама. Тебя туда нельзя. Там злые люди. Они не понимают.

— Почему? — спросило чудовище.

— Потому что боятся, — вздохнула старуха. — Боятся всего, чего не понимают. Дураки. Ты не обижайся на них, Тихон. Они не злые. Они просто глупые.

Она ушла. А чудовище стояло на опушке и смотрело ей вслед. И впервые в жизни оно чувствовало не пустоту, а что-то другое. Что-то тёплое. Что-то похожее на... благодарность? Нет, больше. Надежду.

Оно вернулось в лес и всю ночь повторяло своё имя — тихо, шёпотом, как молитву:

— Тихон. Тихон. Тихон.

III. Люди и ночь

Старуха рассказала о нём. Кому-то из соседок, шёпотом, на ухо. И слово пошло по деревне — сначала тихо, потом громче.

— Слышала? Анна-то, слепая, с чудовищем в лесу встретилась. Говорит, доброе оно.

— Доброе? Да ты что, дура? Это ж урод! Оно людей ест!

— Да не ест оно никого. Анна говорит, оно её до деревни проводило.

— Ага, проводило. А потом что? Сожрало бы, если б могло. Все они такие. Притворяются.

Слухи росли, как плесень. Через неделю уже говорили, что чудовище украло ребёнка. Через две — что оно сожрало корову. Через три — что оно готовится напасть на деревню ночью, всех перерезать, всех уничтожить.

Староста собрал сход. Мужики пришли хмурые, с топорами и вилами. Женщины стояли позади, крестились. Дети выглядывали из-за спин — любопытные, испуганные.

— Надо его убить, — сказал кузнец, здоровый мужик с обожжёнными руками. — Пока оно нас не убило.

— Может, сначала посмотреть? — робко предложил молодой парень, тот самый, что когда-то бросил камень. — Может, оно правда доброе?

— Доброе? — зарычал кузнец. — Ты видел его? Ты видел эту морду? Это не доброе. Это мерзость. Такое только убивать.

— Оно плакало, — сказал парень тихо. — Я видел. Когда мы камни бросали, оно плакало.

Повисла тишина. Потом кто-то сказал:

— Уроды не плачут.

И все согласились. Потому что так было проще. Потому что если уроды плачут, то они живые. А если они живые, то их нельзя убивать. А если их нельзя убивать, то что тогда делать со страхом? Страх нужно было куда-то деть. И его вылили в ненависть.

Они пришли за ним ночью. Двадцать человек — с факелами, топорами, вилами. Они шли по лесу, и лес молчал. Даже птицы не пели. Даже ветер стих.

Чудовище — Тихон — услышало их издалека. Оно могло убежать. Оно знало лес лучше всех, знало каждую нору, каждую расщелину. Но оно не убежало.

Потому что где-то глубоко внутри у него теплилась глупая, невозможная надежда. Может быть, они пришли не убивать. Может быть, они пришли поговорить. Может быть, кто-то из них — тот мальчик, который сказал «оно плачет», — расскажет остальным, что это неправда, что оно не злое.

Оно вышло им навстречу. Медленно, опустив голову, не поднимая лап. Оно хотело показать, что не собирается драться.

— Стой! — крикнул кузнец. — Стой, тварь!

Тихон остановился. Он поднял голову и посмотрел на них. На лица, освещённые факелами. На глаза, полные страха и ненависти. На руки, сжимающие топоры.

— Я не... — начал он.

— Молчи! — заорал кто-то. — Не говори! Тварь не имеет права говорить!

— Я хотел... — Тихон сделал шаг вперёд. — Я хотел только...

Камень. Первый камень попал ему в грудь. Потом второй — в голову. Потом третий, четвёртый, пятый. Он не защищался. Он стоял и смотрел, как они бросают. Как они кричат. Как они плачут — от страха, от ненависти, от чего-то ещё, чего он не понимал.

— За что? — спросил он. Голос его был тихим, почти неслышным. — Я же... я же ничего...

Кузнец подошёл и ударил его топором. Просто, без замаха, как рубят дерево. Тихон упал на колени. Кровь — тёмная, почти чёрная — потекла по его телу.

— Я хотел... любви... — прошептал он.

— Уроды не имеют права хотеть, — сказал кузнец и ударил снова.

IV. Тишина и утро

Они ушли, когда он перестал двигаться. Ушли, оставив его лежать на мокрой земле, под полной луной, которая всё так же заливала лес молоком.

Тихон лежал и смотрел в небо. Он уже ничего не чувствовал — ни боли, ни страха. Только удивление. Он думал: почему? Я же хотел только, чтобы кто-нибудь... чтобы кто-нибудь посмотрел на меня. Просто посмотрел. Не как на урода. Как на... как на кого-то.

Он вспомнил старуху. Её тёплую руку на своей лапе. Её голос: «Ты не обижайся на них, Тихон. Они не злые. Они просто глупые».

Он подумал: может быть, она была права. Может быть, они не злые. Может быть, они просто не умеют. Не умеют видеть в чём-то, что не похоже на них, что-то живое.

Он закрыл глаза. И в последний момент — в самый последний — ему показалось, что кто-то подошёл к нему. Кто-то маленький, тёплый. Кто-то, кто взял его за лапу и сказал:

— Тихон. Тихон. Ты не урод. Ты просто другой. И это не плохо.

Может быть, это была старуха. Может быть, это была смерть. Может быть, это было просто его собственное сердце, которое наконец-то научилось говорить.

Утром пришли лесные звери. Они обступили тело и стояли молча. Потом пришла старуха — слепая, с палочкой, одна. Она шла долго, спотыкаясь о корни, но всё-таки дошла.

Она опустилась на колени рядом с телом и нащупала его лапу. Холодную, неподвижную.

— Тихон, — сказала она. — Тихон, я знаю, ты меня слышишь. Я знаю, ты не ушёл. Ты просто... ты просто устал. Устал ждать.

Она погладила его лапу — так же, как тогда, в лесу. Медленно, осторожно, без страха.

— Они не поняли, — прошептала она. — Они никогда не поймут. Но я поняла. Я одна, но я поняла. И этого достаточно. Этого всегда достаточно.

Она сидела рядом с ним, пока не пришли люди из деревни. Они пришли с лопатами — закопать тело, чтобы не пахло. Старуха не ушла. Она сидела и смотрела своими слепыми глазами куда-то вдаль, где, может быть, был свет. Где, может быть, было что-то ещё.

Люди закопали Тихона в лесу, под старой рябиной. Они не поставили крест. Не поставили камень. Просто закопали и ушли.

Но старуха приходила туда каждый день. Она садилась на землю и говорила — тихо, долго, обо всём. О своей жизни, о муже, о детях. И о нём — о Тихоне, который хотел только любви.

И иногда — только иногда — ей казалось, что кто-то сидит рядом. Кто-то большой, тихий, тёплый. Кто-то, кто слушает.

На рябине в тот год было особенно много ягод. Красных, спелых, тяжёлых. Люди говорили: урожайный год. Люди не знали, что это просто чудовище, которое хотело любви, наконец-то нашло её — в земле, в корнях, в ягодах, в тишине.

И, может быть, этого было достаточно.

Может быть.


Рецензии