Глава V. Этнологическая экспертиза
Определение есть. Процедуры — нет
Из всех правовых инструментов, которые мы разбираем в этой серии, этнологическая экспертиза — самый парадоксальный. Она существует в российском праве с 1999 года — в виде определения. И не существует с 1999 года — в виде процедуры.
Определение закреплено в пункте 6 статьи 1 ФЗ-82 «О гарантиях прав коренных малочисленных народов»: «этнологическая экспертиза — научное исследование влияния изменений исконной среды обитания малочисленных народов и социально-культурной ситуации на развитие этноса». А статья 8 того же закона даёт людям право «участвовать в проведении экологических и этнологических экспертиз при разработке федеральных и региональных государственных программ освоения природных ресурсов».
И всё. Дальше — пустота. На федеральном уровне порядок проведения экспертизы, её обязательность, состав экспертной комиссии, юридическая сила заключения, перечень объектов, подлежащих экспертизе, — нормативно не определены ни одним актом. Экспертиза, которую нельзя провести по установленной процедуре и результат которой нельзя обязать учитывать, — это не инструмент, а пункт в словаре. Сами юристы-правоведы пишут об этом прямо: среди нерешённых вопросов, жизненно важных для коренных народов, «регламентации этнологической экспертизы» — и это формулировка 2026 года, то есть через 27 лет после принятия ФЗ-82.
Понять, что именно мы потеряли без этого института, проще всего на конкретном проекте месторождения.
Как экспертиза защитила бы землю перед проектом — механика на живом примере
Возьмём сценарий: в тундре появляется месторождение. Рядом — кочевые семьи с оленями, сакральные места, маршруты миграции, рыбные реки. Что делает этнологическая экспертиза на этом этапе — показывает проект Колмозёрского месторождения лития в Мурманской области, где процедуру провели добровольно, по инициативе компании.
Работает она так:
Определяет, на кого конкретно влияет проект. Не «на население региона» абстрактно, а на конкретные общины, семьи, предприятия. На Колмозёре это оказался сельхозпроизводственный кооператив «Тундра» в Ловозеро, чьи пастбища арендует территория месторождения, — и кооператив из Краснощелья, через земли которого пойдут линейные объекты. Оба оказались обязательными участниками переговоров, а кооперативу «Тундра» пообещали возмещение убытков от геологоразведки.
Выявляет механизмы воздействия. Дорога к месторождению — это не «дорога», это нагрузка на кормовую базу оленей, нарушение путей миграции и мест отёла. Как формулирует эксперт ООН Алексей Цыкарев: «строительство дороги до месторождения может усилить антропогенное воздействие на тундру, а значит, на кормовую базу оленей... Это может подвергнуть риску оленеводство».
Картографирует территорию промыслов и сакральных мест. В ходе экспертизы собираются данные о традиционных промыслах, выявляется и фиксируется территория, затрагиваемая проектом, — и всё это сводится в единую этнологическую карту. Для оленеводов и семей, ведущих промысел, это первый раз, когда их хозяйственная география попадает в официальный документ.
Считает убытки. Экспертиза определяет виды традиционной деятельности, которые будут нарушены, объём утраченных промыслов — и переводит это в деньги. Именно эту задачу решала экспертиза после разлива дизтоплива на Таймыре в 2020 году (о ней ниже): определить затронутую территорию, круг пострадавших, объём утраченных промыслов и справедливые компенсации.
Дорабатывает проект. На Колмозёре по итогам экспертизы «в проект были внесены коррективы» — рекомендации по минимизации воздействия, восстановительные и компенсационные меры.
То есть в рабочем виде экспертиза — это не «сбор подписей против стройки». Это процедура, которая превращает туманное «на кого это повлияет» в документ: кто затронут, где, чем, насколько и сколько это стоит. Именно этого звена нет ни в одном федеральном законе об освоении недр.
Теперь посмотрим на модели, в которых институт всё-таки заработал.
Якутия: единственная государственная модель в стране
Закон Республики Саха (Якутия) № 820-З N 537-IV «Об этнологической экспертизе...» принят 14 апреля 2010 года и с тех пор дорабатывался шесть раз — последняя правка от 14 мая 2025 года. Это единственный в России регион, где этнологическая экспертиза проводится именно в статусе государственной — со всеми правовыми последствиями, а не как научное исследование по желанию сторон.
Ключевые элементы конструкции — и все они как раз те, которых нет на федеральном уровне:
Принцип обязательности. Экспертиза проводится в обязательном порядке и до принятия решений о реализации намечаемой деятельности в местах традиционного проживания и на территориях традиционного природопользования (ч. 8, 9 статьи 5).
Заказчик — сам инициатор проекта. Юридическое лицо или физлицо, которое будет осуществлять намечаемую хозяйственную деятельность. То есть платит за экспертизу не община, а компания.
Организация — через уполномоченный орган (сейчас — МинАрктики Якутии), порядок утверждает Правительство республики, а заключение экспертной комиссии приобретает статус заключения экспертизы после утверждения Правительством РС(Я).
Объекты экспертизы — и документация по намечаемой деятельности, и сами малочисленные народы, находящиеся в зоне влияния проекта. Народ — не «субъект, с которым пообщаются», а объект исследования наравне с проектной документацией.
Результат — оценка воздействия на этнологическую среду (ОВЭС) и утверждённый Правительством размер компенсаций.
Цифры, которые показывают, что модель работает
По данным на начало 2025 года, в Якутии проведено 70 этнологических экспертиз; оценённый ущерб исконной среде обитания — 1 млрд 427 млн рублей; выплачено компенсаций — 429 млн рублей. По данным МинАрктики республики на май 2025 года — уже 74 проведённые экспертизы и более 20 проектов в работе. (В более ранних публикациях встречаются меньшие цифры — сводные данные по отрасли ведутся не идеально аккуратно, но направление тренда очевидно: процедуры идёт в рост, и охват проектов расширяется из года в год.)
Один характерный пример механики: экспертиза по месторождению «Вертикальное» (Кобяйский район) закончилась рекомендацией компании создать комитет по корпоративной социальной ответственности с участием района и наслега — то есть экспертиза не просто «считает деньги», она встраивает народ в управление проектом. А соглашение наслега Тяня с ООО «Нерюнгри-Металлик» (рудное золото, месторождение Таборное) включило, помимо выплат, подготовку кадров, трудоустройство местных жителей (48 человек в 2009 году), поставку сельхозпродукции и закупку стада оленей в 100 голов.
Судебная практика: как экспертизу сделали реальной через суды
И здесь начинается самое важное для нашей главы — потому что якутскую модель протестировали в судах, и тест она прошла.
Дело ООО «Рудник Таборный» (А58-3186/2021). Компания с лицензиями на добычу полезных ископаемых вела деятельность на территории традиционного природопользования Тянского наслега (эвенкийская территория, образованная решением наслежного Совета в 2011 году) — без этнологической экспертизы. Прокуратура по обращению ассоциации КМНС Якутии выписала представление. Компания пошла в суд с двумя аргументами: во-первых, экспертиза нужна только при разработке госпрограмм, а не при обычной добыче; во-вторых, раз деятельность уже началась без экспертизы, требовать её проведения «после» неправильно. Суды трёх инстанций оба довода отклонили: обязанность по экспертизе следует из наличия лицензии на деятельность в границах ТТП; нарушения срока не освобождают от обязанности; требования распространяются и на правопреемника лицензии. В кассации прозвучала формулировка, которую стоит запомнить: из-за непроведения экспертизы «нарушаются права неопределённого круга лиц — представителей коренных малочисленных народов Севера... гарантированные статьёй 69 Конституции».
Дело о компенсации (А58-11211/2023, определение ВС РФ от 08.04.2025 № 302-ЭС25-1850). Компания пыталась оспорить взыскание компенсационной выплаты, ссылаясь на истечение срока утверждённой этноэкспертизы (заключение ОВЭС было утверждено Правительством Якутии ещё в декабре 2017 года). Верховный Суд отказал в пересмотре: истечение срока экспертизы не исключает наличия воздействия деятельности компании на этнологическую среду — и, соответственно, наличия ущерба. То есть этноэкспертиза в Якутии — это документ, по которому суды взыскивают реальные компенсации, и возиться с формальными отговорками Верховный Суд не даёт.
Поправки 2025 года. В феврале 2025-го Ил Тумэн принял в первом чтении законопроект № 182-7 о расширении закона: включение в круг получателей компенсаций муниципальных предприятий (МУПов), занимающихся оленеводством, охотой и рыболовством — таких в республике 13, и все они оказались вне действия закона; распространение экспертизы на «намечаемую и (или) реализуемую» деятельность (закрытие лазейки «работа уже идёт — экспертиза не нужна»); обязанность заказчика информировать население муниципалитета и отвечать на обращения; закрепление органов местного самоуправления как субъектов экспертизы и получателей компенсаций, если у земель нет правообладателей.
Показательно, о чём министр по развитию Арктики и делам народов Якутии Владимир Черноградский сказал в этом же обсуждении: некоторые категории работ не подпадают под действие законодательства об этнологической экспертизе — в том числе геологоразведочные работы и строительство социальной инфраструктуры. То есть даже в единственной работающей модели есть слепые зоны, и их закрывают вручную, правками закона, по мере того как бизнес находит обходные пути.
Сахалин: модель «на подзаконном уровне»
В Сахалинской области экспертиза существует с 2007 года — но не законом, а постановлением администрации № 45-па. Конструкция проще и слабее якутской: обязательной экспертиза является «в случаях, предусмотренных законодательством Российской Федерации» — а таких случаев на федеральном уровне, как мы уже поняли, нет. Тем не менее процедура расписана подробно: заказчик (инициатор деятельности) приносит проектную документацию, материалы ОВОС, согласования контролирующих органов и материалы обсуждений с общинами; экспертная комиссия формируется с участием отдела коренных народов Севера администрации и регионального совета уполномоченных представителей; срок — до трёх (максимум четырёх) месяцев; комиссия оценивает допустимость воздействия и разрабатывает предложения, включая рекомендации о создании ТТП; при несогласии эксперт вправе оформить «особое мнение»; заключение утверждается приказом уполномоченного органа.
Слабость очевидна: подзаконный акт региона не создаёт юридической обязанности для федеральных недропользователей, а его судьба зависит от одного приказа новой администрации. Но сам факт, что такая конструкция работает с 2007 года, важен: ждать федерального закона не обязательно.
Югра: компенсации без экспертизы — параллельная модель
ХМАО–Югра пошёл третьим путём: не через экспертизу, а через систему экономических соглашений и методику расчёта убытков (приказ Минрегиона № 565 от 09.12.2009). Методика считается убытки через упущенную выгоду — валовой доход традиционного хозяйства на гектар изымаемой территории: по ней один гектар отведённых земель при долгосрочной аренде означает выплаты свыше 18 тысяч рублей в год, а сейсморазведка (краткосрочная аренда на 11 месяцев) — свыше 2 тысяч рублей в год.
Масштаб: в Югре 475 ТТП на площади 12,6–13 млн га (около четверти территории округа), при этом недра распределяются по 557 лицензионным участкам, занимающим 44,3% округа, — и свыше 7 млн га ТТП (56,4%) перекрываются с лицензионными участками. По 324 ТТП полностью или частично попадают под недропользование.
Экономические соглашения между нефтяниками и главами семей ТТП по итогам 2017 года исполнялись на 193 территориях на сумму около 590 млн рублей (261,9 тыс. рублей на человека в среднем): 41% — компенсационные выплаты семьям, 20% — материально-технические средства, 15% — транспорт, 14% — ГСМ. К 2023 году суммы выросли: базовые компенсации увеличили в 2,5 раза — до 11 тысяч рублей на члена семьи, а «Сургутнефтегаз» стал оплачивать 90% налогов на доходы коренного населения.
Но заметьте: в этой модели экспертизы как инструмента оценки воздействия нет. Есть торговля между компанией и семьёй за землю, и её условия диктуются балансом сил — а не научным исследованием. Именно слабость этой модели вскрылась в 2016–2017 годах в кейсе природного парка «Нумто» — к нему вернёмся ниже.
Таймыр и Колмозёрское: экспертиза по инициативе бизнеса
Третья модель сложилась на Таймыре и в Мурманской области — как добровольная практика «Норникеля» с Проектным офисом развития Арктики (ПОРА) в роли оператора.
Первый опыт был вынужденным. После разлива дизтоплива на ТЭЦ-3 в Норильске в мае 2020 года по запросу общин Таймыра и Ассоциации КМНС была организована этноэкспертиза с конкретными задачами: определить территорию, затронутую разливом; зафиксировать изменения исконной среды; определить круг лиц, ведущих традиционное природопользование (потенциальных адресатов компенсаций); определить виды и объём утраченных промыслов; рассчитать справедливые компенсации деньгами и программами поддержки. Итог: «Норникель» принял пятилетний план содействия развитию КМНС объёмом около 2 млрд рублей с 40–44 мероприятиями, создал Координационный совет общин (более 50 хозяйствующих субъектов) и штатный отдел по работе с КМНС; при Колмозёрском проекте организован независимый механизм рассмотрения жалоб через МОО «КМНСоюз».
Второй опыт — упреждающий. По Колмозёрскому литию (СП «Полярный литий» «Норникеля» и «Росатома», лицензия получена в феврале 2023 года, месторождение содержит 18,9% российских запасов лития) компания ещё за год до получения лицензии начала консультации: сходы в Ловозеро и Краснощелье в марте 2023 года, применение принципа свободного, предварительного и осознанного согласия (СПОС), формирование рабочей группы коренных и оленеводческих народов, независимый аудит, этноэкспертиза с привлечением научных институтов и — что примечательно — со включением в переговоры не только саами как коренного народа, но и коми-ижемцев и ненцев-оленеводов, чьи пастбища там же.
Соблазнно назвать это образцом. Но важно удержать одну оговорку: всё это — добровольные практики одной компании и одного оператора. Они демонстрируют, что механизм технически работает, но юридически ничего не обязывают ни «Норникель», ни любую другую компанию. Компания завтра может просто не захотеть — и закон ей ничего не предъявит.
Почему федерального закона нет: хронология провалов
Теперь главное — почему инструмент, сформулированный ещё в 1999-м, так и не стал обязательным. Ответ — в истории, и она показательная.
Попытка первая: 2004–2006, «встроить в экологическую экспертизу»
Законодательные органы трёх субъектов — Собрание депутатов Ненецкого АО, Госдума Ямало-Ненецкого АО, Сахалинская областная Дума — вносили в Госдуму законопроекты с единой концепцией: включить этнологическую экспертизу в состав экологической экспертизы в местах традиционного проживания и хозяйственной деятельности КМНС. Идея была технически грамотной: экологическая экспертиза — существующий обязательный институт с Государственной думой, процедурами и последствиями. Ни один из трёх законопроектов не стал законом.
Попытка вторая: 2016–2018, проект ФАДН, который «убило» на нулевых чтениях
4 декабря 2016 года Президент поручил рассмотреть вопрос нормативного закрепления процедуры этнологической экспертизы по итогам заседания совета по межнациональным отношениям. ФАДН подготовил законопроект «Об этнологической экспертизе в РФ». И вот здесь начинается самое интересное: концепция проекта была изменена относительно исходной задачи. ФАДН предложил считать объектом экспертизы не исконную среду обитания и традиционный образ жизни коренных народов, а «объекты этнокультурного наследия граждан РФ» — причём только «нематериальное культурное наследие», и лишь то, что включено в единый перечень объектов культурного наследия. Составители сборника норм по этноэкспертизе констатируют прямо: «авторы законодательной инициативы не рассматривали в качестве объекта оценки влияние хозяйственной деятельности на исконную среду обитания, традиционный образ жизни и традиционную хозяйственную деятельность коренных малочисленных народов».
На нулевых чтениях в Общественной палате в марте 2018 года проект разобрали по пунктам, и каждый пункт — это готовый диагноз того, почему федеральная этноэкспертиза до сих пор не работает:
Обязательность заблокирована изнутри. Представитель Управления президента по внутренней политике Татьяна Вагина прямо заявила: «такая экспертиза не должна быть обязательной: "Это огромный административный барьер для любой хозяйственной деятельности"».
Объект — не то, что надо защищать. Экспертиза ограничивалась «нематериальным культурным наследием», не охватывая среду обитания и промыслы.
Отсутствуют требования к экспертной комиссии — кто эксперт, откуда привлекается, что оценивает.
Нет общественного контроля — субъектами были Правительство, регионы и сам заказчик; представителям коренных народов даже права на мнение о результатах не дали.
Вся экспертиза привязана к перечню объектов культурного наследия (а не к территориям проживания), который должен был составить сам Правительство.
Проект отправили в доработку с рабочей группой при ИЭА РАН. После этого федерального закона «Об этнологической экспертизе» в России не появилось — и по сей день.
Попытка с оборотной стороны: сам проект был «не про то»
Отдельно подчеркну: проект ФАДН критиковали не только за слабость, но и за неправильную рамку. По мнению участников обсуждений, закон вообще не должен был строиться вокруг «объектов культурного наследия», потому что даже буква ФЗ-82 говорит о другом: об исследовании влияния изменений исконной среды обитания и социально-культурной ситуации на развитие этноса. То есть по исходному замыслу объектом всегда была среда жизни народа — а не «песни и ремёсла» из отдельного реестра. Это не придирка к формулировке: она определяет, что попадёт под экспертизу — конкретное место проживания или абстрактный реестр нематериальных объектов.
Почему экспертизы нет в «обязательном списке» — разбор по звеньям
Сведём причины в одну систему. Их четыре, и они дополняют друг друга.
Первая: нет закона — нет обязательности. Статья 8 ФЗ-82 даёт право участвовать в экспертизах, но для того, чтобы экспертиза была обязательной, нужен либо федеральный закон с процедурой (которого нет), либо её встраивание в существующие обязательные процедуры. История федеральных попыток выше показывает, что обе дорожки блокировались на разных этапах — в том числе внутри системы власти.
Вторая: обязательные процедуры вокруг неё есть, но она в них не вписана. Порядок ОВОС с 1 марта 2025 года регулируется Постановлением Правительства № 1644 от 28.11.2024 и статьёй 32 ФЗ-7 «Об охране окружающей среды». Правила определяют состав материалов ОВОС, стадии, общественные обсуждения — и нигде не требуют отдельного раздела о воздействии на коренные малочисленные народы или обязательного заключения этнологической экспертизы. Объекты государственной экологической экспертизы определяют статьи 11 и 12 ФЗ-174 «Об экологической экспертизе» — и этнологическая экспертиза там отсутствует как самостоятельный объект. То есть формально всё, что нужно для оценки проекта, проходит — но без этого звена.
Третье: перечни, которые есть, не являются инструментами. Перечень мест традиционного проживания и традиционной хозяйственной деятельности КМНС (распоряжение Правительства № 631-р от 8 мая 2009 года) фиксирует географию — но не создаёт обязанностей для недропользователей. Совершенствование перечня и перечня видов традиционной деятельности прямо значилось в рекомендациях Совфеда как задача — но перечень остаётся справочником, а не триггером экспертизы.
Четвёртое: сопротивление бизнеса и отсутствие политической воли. Проект ФАДН был ослаблен именно по линии обязательности — и это, как видно из стенограммы нулевых чтений, не техническая придирка, а позиция, выраженная от имени Управления президента: экспертиза как «огромный административный барьер». Дальше по цепочке: перечень объектов должен был утверждать Правительство; решения комиссии предлагалось сделать обязательными, но без ответственности за неисполнение. В такой редакции закон был бы декорацией — и его всё равно не приняли.
Кейс «Нумто»: как выглядит система без обязательной экспертизы
Вернёмся к «Нумто» — потому что это идеальная иллюстрация того, что происходит там, где инструменты нет, а интересы конфликтуют.
Октябрь 2016 года: правительство ХМАО меняет зонирование природного парка «Нумто», разрешая «Сургутнефтегазу» добычу нефти на водно-болотных угодьях — ценнейшей части парка с краснокнижными видами (включая стерха, сохранение которого «под особым вниманием Президента РФ») и регуляторами водного режима семи рек. Озеро — крупнейшее святилище ханты и лесных ненцев.
Что происходит дальше — по документам: на общественных слушаниях против изменения зонирования выступает большинство коренных жителей; более 35 тысяч обращений в администрацию округа и района; комиссия по экологическим правам Совета при Президенте РФ приходит к выводу — отказаться от изменения зонирования и поручить Росприроднадзору проверку законности деятельности компании; оленеводы собирают 600 подписей под обращением к Президенту; экологи фиксируют нарушение требований законов об охране окружающей среды и об экологической экспертизе на слушаниях по скважине Ватлорского участка — вплоть до того, что «не был обеспечен доступ общественности к информации».
Заметьте: это не история про отсутствие компенсаций. В Югре модель соглашений сильная — 590 млн рублей выплат в год, методика расчёта убытков. Но компенсационная модель отвечает на вопрос «сколько заплатить за то, что уже решено» — и никак не отвечает на вопрос «нужно ли это делать на святыне». Именно этот вопрос должен был снять институт этнологической экспертизы — и он не сработал, потому что не существует как обязательная процедура. Позиция компании в ответ на протест выглядела так: опыт работ показывает, что техногенное воздействие незначительно, а весь комплекс этнических объектов в окрестностях озера в 2016 году «был включён в единый государственный реестр культурного наследия» — и это даёт гарантию, что промышленных работ никто вести не будет. То есть даже включение святыни в реестр наследия не остановило проект — не было процедуры, которая связала бы реестр с запретом.
Что менялось вокруг — и почему главное не менялось
Фон 2025–2026 годов вокруг КМНС заметно оживился: с 25 ноября 2025 года действует Стратегия государственной национальной политики до 2036 года (Указ № 858), с 1 января 2026-го стартует обновлённая Концепция устойчивого развития КМНС до 2036 года, с 30 апреля установлен новый праздник — День коренных малочисленных народов (Указ № 799 от 4 ноября 2025 года), с 1 сентября 2026 года вступает в силу закон № 199-ФЗ о традиционном рыболовстве через список лиц, формируемый ФАДН, а ФАДН получает новые полномочия — например, подтверждение кочевого образа жизни для регистрации по месту жительства.
Но обратите внимание на структуру этих изменений: они касаются статуса, регистраций, списков, праздников, поддержки промыслов — то есть всего вокруг. Институт, который мог бы реально защищать землю от проекта — этнологическая экспертиза с обязательной процедурой, — в этот пакет не вошёл. Правоведы в обзоре 2026 года фиксируют результат: изменения «носят фрагментарный и спорадический характер» и не решают «жизненно важные» вопросы, включая регламентацию этнологической экспертизы.
Что менять — и что можно делать прямо сейчас
Список изменений, которые напрашиваются из разбора, давно сформулирован — Совет Федерации ещё в 2017 году рекомендовал ФАДН при разработке порядка «предусмотреть проведение этнологической экспертизы» для деятельности по добыче полезных ископаемых, лесозаготовке, обрабатывающим производствам и строительству инфраструктуры, а также «разработать методику оценки ущерба» — с обязательным обсуждением проекта методики на профильном комитете Совфеда. Порядка и методики нет до сих пор — рекомендация до сих пор не реализована.
Минимальный контур федерального решения, который напрашивается из всего сказанного:
Федеральный закон (или поправки в ФЗ-82) с обязательной процедурой этноэкспертизы — с объектами «исконная среда обитания + народы в зоне влияния», а не абстрактное «нематериальное наследие».
Встраивание этноэкспертизы в ОВОС (правила № 1644) и в перечень объектов ГЭЭ — чтобы ни один проект в местах традиционного проживания не проходил экспертизу без оценки воздействия на народ.
Федеральная методика расчёта убытков — единая для всех регионов, а не одна для Югры, другая для Якутии, у остальных — ничего.
Ответственность за неисполнение заключения — иначе даже обязательная экспертиза превращается в бумагу.
Право общин инициировать экспертизу — сейчас во всех моделях заказчик — тот, кто запускает проект. Защитник территорий не может запустить исследование, а значит, не может и получить документ для суда.
Пока федеральный закон не появился, рабочая стратегия для общин — та же, что в главе о ТТП: через регионы. Якутия показывает, что можно: существующий региональный закон + активная прокуратура + поддержка ассоциаций КМНС = обязанность компании пройти экспертизу и реальные компенсации, которые Верховный Суд не отменит из-за формальностей. Где регионального закона нет — путь один: добиваться его принятия (Сахалин показывает, что даже постановление администрации лучше ничего) и использовать добровольные практики компаний как прецедент: раз «Норникель» на Колмозёре счёл консультации и СПОС нормой дела, это можно требовать от любого недропользователя — не как закон, а как отраслевой стандарт.
Свидетельство о публикации №226112200791