Жена офицера Краюхина Глава 2 Женские посиделки
Летнее утро понедельника – влажное и душное с лёгким запахом древесного гриба и кедрового стланика. Всю предыдущую неделю лил дождь, который в выходные сменился солнцем, высушившим грязь на обочинах, но не добравшимся до глубоких дорожных ухабов. Зелень вдоль дороги воспрянула и поднялась: жирно заблестели отмытые от пыли листья кустов, потянулись вверх хвощи и налились хищной силой раскидистые папоротники.
Ровно в восемь тридцать утра ГАЗ-66 защитного цвета с плоским, как противень, кузовом, перечерченным поперёк досками скамеек, на которых сидят офицеры, отправляющиеся на службу, рявкает пару раз и начинает парить. Шлёпает дверь, из неё выскакивает солдат-водитель и бежит к канаве за дорогой, на ходу сбрасывая с ноги сапог. Черпает сапогом чёрную воду вместе с улитками и пиявками, возвращается и льёт в шипящий и плюющийся радиатор.
Наконец машина клацает коробкой передач, вздрагивает и трогается с места. Люди в кузове как один начинают раскачиваться вперёд-назад и из стороны в сторону в зависимости от направленности и глубины ухабов. Через минуту над дорогой, исчезающей за будкой магазина военторга, остаётся только облако пыли, сносимое ленивым ветерком на задубевшую от грязи обочину.
Галя смотрит на утреннее отправление из-за льняной занавески кухонного окна, а когда машина исчезает за углом, открывает деревянную дверь и ступает босой ногой на кафель лоджии, сохранивший ночную прохладу, в то время как влажный воздух в обрамлении нагретого бетона уже тёпл и монолитен.
С высоты четвёртого этажа видна жёлтая дорога в многочисленных ухабах, выделяющихся радужным блеском луж. Дорога, изгибаясь серпом, проходит по низине вдоль ручья и исчезает в лесу, который здесь гордо именуют тайгой. Лес делят на обработанный – до ручья, и необработанный – за ним, в который Галя ходить побаивается. Где-то там в болотистой низине, собравшись вокруг луж, тянут хоботами воду огромные – с две ладони – синие махаоны; за глухой полосой кустарника расстилается бесконечное камышовое пространство, в котором, говорят, год назад видели тигра и которое скрывает плоский песчаный берег реки Уссури.
На том берегу за песчаными, покрытыми осокой и мелколистным кустарником, островами, о которых ещё спорят, но, слава богу, за которые уже не воюют, видны пограничные вышки и редкие огоньки таинственного китайского селения. Наверное, такой же вид и от них на наш берег. Между островами снуют мелкие китайские судёнышки, иногда тишину прерывают густой гудок сухогруза или беззастенчивая сирена пограничного катера.
Китайцы частенько появляются в окрестностях войсковой части – приносят зелья и всякую мелкую утварь, но это не те, что за рекой, а местные, натурализованные. Общение с ними строго запрещается приказом окружного командования, об их появлении следует докладывать и не без причины. Курировавший войсковую часть особист, пьяница и бабник Серёга Сбитнев рассказывал о том, что китайцев засылали и засылают в наши края семьями, для того чтобы потом через десятилетия дети и внуки натурализованных родителей – уже в статусе граждан СССР – смогли приступить к выполнению поставленных разведывательных заданий.
Правдой это было или выдумкой Галя не знала, но, как и большинство женщин, таких контактов избегала, хотя через третьи руки к ней регулярно попадал китайский чай, а иногда и вещи поинтереснее. Целую неделю они с Николаем экспериментировали с китайской настойкой для повышения мужской силы. У Коли этой силы и так было с избытком, но чего не сделаешь по молодецкой удали и глупости.
Квадратный двор военного городка ограничен с двух сторон пятиэтажками, в которых живут семьи офицеров, с третьей стороны офицерским общежитием, а одна сторона остаётся незастроенной. Точнее, там стоит упомянутая деревянная будка военторга, вокруг которой два раза в неделю собирается весь женский контингент гарнизона.
Галя снимает с протянутой поперёк лоджии верёвки высохшее за ночь белье, когда из полумрака квартиры слышится пронзительная трель дверного звонка, хлопает входная дверь и в комнату не входит, а врывается Галина единственная близкая подруга Наташа Монахова, жена старлея-переводчика, прибывшего в гарнизон годом раньше. У четы Монаховых двухкомнатная квартира на втором этаже дома напротив, где они живут втроём с пятилетним сыном Гришуней. Наташа – пухлая, привлекательная блондинка – появилась у Гали в живописно разодранном на груди махровом халате, что считалось в среде самозваной женской гарнизонной элиты неким шиком. Место разрыва приходилось постоянно придерживать рукой и следить за тем, чтобы ненароком не вывалилась грудь, хотя в некоторых случаях это считалось вполне допустимым – как знак принадлежности к избранному обществу. Пароль: привет друзьям.
– Галка, вылезай с балкона и налей рюмку.
– Ты что, ещё девяти нет.
– Давай-давай. У меня такие новости, что без рюмки я даже не решусь и рассказать. И себе налей. А то кондратий хватит, не дай бог.
– С утра не буду, – ничего не понимая, ответила Галя. – Какая рюмка, вообще? С чего кондратий? Что случилось?
Наташа только рукой махнула: давай, наливай.
Галя принесла из кухни бутылку из-под лимонада, до половины наполненную бурой жидкостью – настойкой местных травок на девяносто шести градусном спирте, имевшемся у каждого порядочного советского военного инженера. Травки настаивали разные, каждая семья имела свой рецепт, но так как среди оных превалировали средства стимулирующие, если не сказать возбуждающие, напиток, независимо от того, кем и из чего произведён, носил романтичное название «озверин». Перед употреблением настойку разбавляли местной родниковой водой: мужчинам поменьше, женщинам побольше.
На столе появились две серебряные стопочки, подарок на свадьбу от сокурсников Николая по училищу.
– Вот так лучше. Озверинчик наш. – удовлетворённо произнесла Наташа, бросив взгляд на бутылку. – Неси ледяную воду, разбавить нужно, утро всё-таки. Звереть ещё рано. Хотя посмотрим, что будет, когда я расскажу.
Наташа сопроводила свои слова многозначительным смешком.
Галя принесла и поставила перед подругой стакан воды из-под крана:
– Родниковая кончилась, сходить надо. Рассказывай.
– А закусить? – капризно протянула Наташа, но уже видно было, что у неё нет больше терпения молчать.
Галя, не дрогнув лицом, достала из холодильника и водрузила на стол сковороду с застывшей в жиру вчерашней жареной картошкой, отметив про себя, что её начинает потрясывать.
– Ну?
Наташа споро разлила по стопкам напиток и разбавила его водой из стакана. Подняли, чокнулись. Галя пригубила и поставила рюмку.
– Помнишь вечернику на день части? – начала Наташа, выдержав паузу, – мы там с тобой ещё в танец вдарялись лихо? Командир ещё появился в непрезентабельном виде, и его домой замполит отводил?
– Ну? – Галя всё помнила, даже то, что предпочла бы забыть. Не понимала только, к чему клонит Наташа, и это начинало беспокоить и злить.
– Отправив командира, замполит танцевал с женой начштаба – с Копилкой нашей – и сказал ей буквально следующее, цитирую:
– Кто это там такая шустрая сегодня в облипке? Это он про платье твоё синее. А тебя вроде как не знает.
– Краюхина жена, – отвечает Копилка.
– А с виду тихоня, – говорит замполит, – квартиру, правда, вне очереди получила, в платьях модных ходит, генералочка. Так вот: больше не зашустрит. Из округа информация пришла от моих: похоже, никакого отношения к генералу Шестопалову она не имеет. Понимаешь? Ей квартиру дали, без ребёнка, без ничего за просто так, а тут эта новость.
Наташа передавала разговор артистично, в лицах, хорошо копируя южный говор замполита части, носившего звучную фамилию Деревянко.
У Гали от услышанного мелко затрепыхалось сердце под халатом и она, скрывая это, глубоко вздохнула.
– Слушай дальше, – продолжала Наташа, снова наполнив свою рюмку, – а та спрашивает: что ж теперь квартиру отнимать, что ли?
– Это пусть командир решает, – гладким замполитовским говорочком ответила она, – наше с тобой дело поставить человека на место. А то тут детей лейтенантов-шмидтов разведётся как собак нерезаных, хоть ещё один дом отстраивай.
– Краюхин у Лесовика на хорошем счету, – вроде бы стала защищать Кольку Копилка.
– Он – да, хотя и тут бабка надвое сказала. Сейчас на хорошем, а потом… Но это не наше, это командирское дело. С Краюхиным пусть Лесовик и занимается. Да и причём здесь Краюхин? Мы про бабу говорим, она же мозги запудрила. Так что действуй через твой актив, понимаешь? Так и сказал: «через свой актив». Чисто, говорит, для воспитания. Без женсовета, хотя при необходимости и его можно привлечь. Живут, видите ли, вдвоём в однокомнатной квартире, а семьи с детьми торчат в общежитии.
Галя слушала, и в душе у неё разливалась тоска.
– Как тебе история? – закончив, спросила Наташа.
Галя молчала, пытаясь сосредоточиться.
– А откуда ты всё это знаешь? – она, наконец, собралась с мыслями и приготовилась защищаться. – Мы, вроде, в другом конце зала танцевали. Как ты рядом-то оказалась?
– Да не я. Если бы я, неужели б столько молчала? Сашка Птицина рассказала. Она тогда с Лёшкой из батальона обжималась, прямо спиной к спине с Копилкой. Говорит, замполит тоже Копилочку лапал, – со смешком добавила Наташа.
– Значит, все уже знают, – не обратив внимания на Наташин юмор, сказала Галя, – я и не утверждала, что я дочь генерала. Наоборот.
– Я-то знаю, что не утверждала и что не дочь. Но ты молчала: думай, что хочешь. Вопросы у людей возникали, квартиру ведь Колька получил вне очереди. Должен был после Киреевых и Прониных, которые второй год торчат в общежитии.
– Молчала, потому что не хотела в глупые дискуссии вступать. Поставь себя на моё место. А Колька всем рассказывал, что это чушь. Ты же знаешь.
– Да я-то…
– Хорошо. – Галя встала. – Пойду, откажусь от квартиры.
– Глупо, раз уже получила. – Наташа почувствовала, что перебрала, и теперь старалась разрядить атмосферу. – Да и ремонт мы с тобой клёвый сделали, жалко отдавать.
Она тоже встала и подошла к Гале с двумя рюмками.
– Ерунда, на квартиру не покусятся. Давай за это.
– Не в квартире дело, – Галя взяла у Наташи рюмку и поставила на стол, – а в том, что люди чёрт те чего думают. Что я, сволочь такая, через головы детей лезу.
– Люди думают, – передразнила захмелевшая Наташа, – пусть думают, что хотят, нам самим мозгами пораскинуть нужно. Они же у нас есть, мозги-то. Образование высшее, языки учили опять же…
– Перестань, Наташа. Перестань, и так тошно. К чёрту квартиру. К чёрту!
Такие слова Галя употребляла редко. Сама удивилась, но остановиться уже не могла.
– Ты чего? Давай подумаем, что они могут сделать? Слабое звено – муж. Его, а значит и тебя, можно загнать в самый отдалённый гарнизон, хотя дальше нашего уж, наверное, и нет. Можно звание задержать или сгноить здесь. Вон, посмотри на Васильевых … Но, думаю, с Колькой всё будет нормально. Раз в дело вступила Копилка, то наезжать всё-таки будут на тебя. Нужно разработать стратегию защиты. – Наташа замолчала и задумалась. – Может быть, притворишься беременной? Или быстренько вам с Колькой забеременеть? Хотя не успеете...
Галя подняла глаза на подругу, и та замолкла.
– Сейчас я тебя удивлю, – с усмешкой сказала Галя. Потом перестала улыбаться, вздохнула и скороговоркой произнесла: «Я уже беременна».
– Срок? – быстро спросила Наташа, словно и не удившись новости.
– Четыре недели примерно.
– От тихоня! – до Наташи постепенно доходил смысл услышанного. – Так через восемь месяцев ты будешь иметь на квартиру законное право? Так что ли?
– Кроме тебя никому не говорила.
– Не боись. Я в этом вопросе – могила. Хотя нужно как раз всем об этом растрепать. А?
– Не хочу шантажировать ребёнком.
– А в общажке гнить хочешь? Через пару месяцев живот вылезет, все и так узнают.
Галя ничего не ответила.
– Колька-то хоть в курсе?
Наташа ногой открыла дверь в лоджию и с рюмкой вышла на воздух.
– Ты что, увидят с утра пораньше.
– И пусть. Пусть видят. Жалко, Копилка там внизу не проходит. А то бы я тост ей крикнула. За здоровье молодых. За зарождение новой жизни.
– Наташа, пойдём. – Галя впустила подругу обратно в комнату и закрыла за ней балконную дверь.
– Душно как… Боишься? Все меня боятся. Мишка и тот боится. Что я ему карьеру сломаю.
Наташа допила напиток и поставила рюмку на стол.
– Да, надо остановиться, а то сопьёмся. А у меня сын, между прочим, растёт. И у тебя дочка будет.
– Почему дочка?
– Только дочка. Пушечного мяса для нашей социалистической родины рожать больше не будем. Хватит.
– Я хочу сына.
– Вопрос закрыт. Холодная война идёт, того и гляди, горячая начнётся. Приходи к нам, тебе Мишка политинформацию прочитает. Озверину только ему накапай. Ха-ха.
– Наташа, сядь, сядь. Я сейчас чай поставлю.
Галя осторожно, но твёрдо усадила подругу за стол, забрала бутылку и унесла на кухню.
– Когда у тебя срок выходит? – громко спросила из комнаты Наташа.
Раздался стук упавшего стула, и она появилась в дверях с широкой улыбкой на лице.
– К 8 марта? Вот отпразднуем!
Галя, чиркая спичками, пыталась включить газовую конфорку.
– Где здесь рожают-то? – вдруг озаботилась Наташа, и у неё на лбу собрались морщины. – Нужно всё разузнать. Кроватку опять же, коляску…
Она посмотрела на Галю, склонившуюся над плитой, и покачала головой: «Ну ты даёшь, тихоня! Правильно тебя замполит назвал».
– Шутю, шутю, – добавила она, увидев, что Галя плачет.
Долго молчали, что в их компании бывало редко.
– Надо поговорить с Иркой Васильевой, – наконец произнесла Наташа.
– Не надо ни с кем, ни о чём говорить, – попросила Галя, вытирая глаза прожжённым в двух местах кухонным полотенцем.
– Да не о родах. О ситуации с квартирой и дядей-генералом.
– Не надо ничего.
– Зайду к ней сегодня, – уже серьёзно, как о решённом, сказала Наташа, – я ей рецептец один обещала. И ты со мной зайдёшь, вроде как за компанию. С ней, вообще, хорошо бы поближе сойтись. Тётка полезная. Говорят, не сплетница. В женсовете, опять же. Информированная….
После того, как Наташа ушла, Галя ещё какое-то время сидела за столом почти без мыслей. Её охватил озноб, по телу пошла мелкая дрожь. К горлу подступила кислота.
– Начинается, – подумала она и быстро встала, механически проведя ладонями по телу. Подошла к окну, одёрнула занавеску, прошла на кухню, выключила забытый на плите кипящий чайник. Тошнота отступила.
– Беременность развивается, – подумала она с брезгливостью, страхом и радостью, – скоро всем видно будет…
Галя подошла к круглому зеркалу при входе в квартиру, закрыла входную дверь на защёлку и долго смотрела на себя, сначала завёрнутую в длинный халат, потом не без опаски развернулась, снова смотрела, пытаясь, понять, изменилось ли что-нибудь в её теле. Определённо изменилось, она чувствовала и без зеркала, что тело стало наливаться, наполняться и раскрываться. Живота ещё нет, но уже слегка округлились грудь и плечи. Вся фигура стала мягче, женственнее. Красивее. Почти исчезла сутулость, плечам стало удобно тянуться к лопаткам. Рисунок подбородка по-прежнему чёток, ни намёка на второй… пока.
Настроение улучшилось. Галя, запахнув халат, пошла на кухню хозяйничать. Закончив готовку, она включила радиоприёмник и стала перебирать частоты: мелодичный китайский говор сменился мажорной музыкой, потом пошли арабские молитвы, ещё что-то на незнакомых языках. Наконец, сквозь шипение зазвучала знакомая модная песенка “Upside down” в исполнении Дайны Росс.
– Вот так! – сказала Галя, двигая туда-сюда антенну, и когда звук стал более-менее чистым, вышла в центр комнаты и сделала несколько лёгких танцевальных движений. Солнце подмигнуло ей сквозь дешёвый тюль, и Галя, разгорячившись, начала танцевать в полную силу, громко подпевая радиоприёмнику: “Inside out, round and round”.
– Эротично, – подумала она и стала двигаться ещё более энергично и раскованно, потом, скинув на пол мешавший халат и отбросив к стене тапки, стала танцевать нагишом и босиком, не взирая на раздвинутые шторы и отсутствие ковра на занозистом дощатом полу.
– Upside down boy you turn me… Скоро всем будет видно. И хорошо… Колька первый увидит, потом все. А весной их будет трое… Два мужчины и одна женщина.
– Inside out, round and round… И я за своих мужчин буду в ответе… А они за меня… Это и есть семья… Это и есть счастье.
Песня закончилась, и пошла реклама японской бытовой техники.
Галя надела халат и выключила приёмник
– Права Наташка, – успокоившись, решила она, – нужно посоветоваться с опытным человеком. А Коле потом всё расскажу. Когда сама пойму.
Во входной двери заворочался ключ. Галя быстро смела ладонью крошки с кухонного стола, оправила халат и вышла в прихожую встречать мужа.
Лейтенант Николай Краюхин появился на пороге, и сердце Гали по-молодому забилось, когда она почувствовала его ладони на лопатках и, стоя на цыпочках, поймала губами его губы.
На обед отводится час. Потом тот же ГАЗ увозит офицеров обратно в часть, которая располагается в нескольких километрах от военного городка в противоположную от ближайшего населённого пункта сторону.
Николай стягивает с ног пыльные сапоги и ставит их на коврик у двери. Перед уходом Галя протрёт их мокрой тряпочкой, и он сам наведёт на них бархоткой зеркальный блеск. Полевую форму Николай также снимает: сначала куртку, потом штаны, и вешает на крючки в прихожей. От неё пахнет пылью, как и от сапог. Галя ждёт мужа в комнате, и его появление босиком в трусах и майке, вызывает у неё одновременно улыбку и теплоту в груди. Николай садится на кровать и, привлекая Галю одной рукой к себе, другой начинает расстёгивать пуговички у неё на халате.
– Хочу посмотреть.
– Ещё ничего не видно.
– Всё равно. Буду каждый день отслеживать… процесс.
– Ну вот, смотри, никакой разницы нет. – Галя сама распахивает халат, и Николай прижимается лицом к её животу. Ей становится сладко, тепло и щекотно. Галя обхватывает руками голову мужа, и последнее, о чём успевает подумать перед тем, как страсть забирает y неё стыд и разум, это о том, что нужно уложиться в полчаса, чтобы Коля успел поесть и не опоздал на службу. И суп не забыть досолить.
* * *
Ирина Антоновна Васильева, к которой отправились подруги, жила в том же доме, где и Краюхины, только окна её квартиры смотрели на лес. Она была старше Гали и Наташи, родилась и выросла в знаменитой Поликарповке, там же вышла замуж и за семь лет сменила с мужем три гарнизона. Сюда Васильевы приехали из Германии, где не пробыли и двух лет. Такой переезд – даже временный, «пересидеть», даже на подполковничью должность – был не просто недоразумением, это была катастрофа.
Никто не знал, чем провинились Васильевы, что их, не дав дослужить положенного срока за границей, вернули в страну и отправили на Дальний Восток, и не просто в часть, а в отдалённый приграничный гарнизон. Сплетничали о супружеской измене то ли жены, то ли мужа с немцем (с немкой), о попытке вербовки, об уличении в спекуляции. Васильевы стоически терпели досужую болтовню и молчали.
За полтора года никто – даже Копилка – не смог узнать, что же случилось. Васильевым сочувствовали, хотя относились не без зависти. У них у третьих после командира и начальника штаба появился автомобиль – голубые «жигули» самой дешёвой одиннадцатой модели. Не «москвич», не «запорожец» – «жигули». У Ирины была дочка-школьница, которую она вместе с подругами каждый день возила на учёбу в посёлок. Школа была так себе, но предметы, которые преподавались жёнами офицеров, давались сносно. В школе пестовалась местная легенда о том, как один из её выпускников когда-то поступил в МГИМО.
Квартира Ирины Антоновны Васильевой привела Галю в восхищение. Она в первый раз в жизни прошла по мягкому ковровому покрытию, которое хотелось погладить рукой, как щенка, послушала напольные колонки «Сони» и увидела видеомагнитофон «Панасоник», мягко заглотивший тяжёленькую видеокассету и выдавший на экран японского же телевизора волшебную картинку, от которой невозможно было оторваться.
Наташа вела себя с Ириной неожиданно очень скромно, отказалась от рюмки ликёра и всё время многозначительно смотрела на Галю. Наконец, поймав момент, когда Ирина вышла на кухню, шепнула Гале:
– Про беременность говорить будем?
– Ни в коем случае, – прошептала в ответ Галя, – ни при каких обстоятельствах.
– Хорошо, могила, – громко сказала Наташа, как бы не заметив вошедшую Ирину. Галя вздрогнула.
– Ну что ж, – сказала Ирина, выслушав возбуждённый рассказ Наташи и сбивчивые добавления Гали, – главное сделано, квартиру получили.
– Не дури, – заметив протест в Галиных глазах, покачала она головой, –есть вещи главные, а есть второстепенные. Квартира – главное. Запомни: главное, и сейчас, и всегда, где бы вы ни оказались. Везде нужно жить по-человечески, и в дыре тоже. Но лучше не в дыре, конечно.
– Теперь о проблеме, – продолжила она, – проблема есть. Вероника Васильевна, она же Копилка, человек далеко не безобидный, но такие люди не оригинальны и без фантазии. Поэтому методы воздействия у них повторяются. Главный метод в этом деле – солдат Артур. Звать его может быть как угодно, но пусть будет Артур для примера.
– Дальше между нами, – добавила она.
Галя кивнула.
– Наташа, между нами, хорошо? – кинув взгляд на Галину подругу, повторила Ирина.
– Ясно, ясно. – Наташа поёжилась и опустила глаза.
– Метод такой: днём, когда мужики на службе, в дверь стучится солдат с банкой краски или шпателем, или ещё с чем-нибудь этаким. Здоровый молодой кобель, опрятный, вежливый.
– Не пускай никого, Галя, – быстро произнесла Наташа.
– У него приказ зам. по тылу замазать щель в наружной стене за окном вашей комнаты. Или заменить счётчик, не важно.
– И что, – нервно спросила Галя, – насиловать будет? Так у меня найдётся для него сковородка, а потом ещё и Колькин кулачок.
– Насчёт насиловать – это вряд ли. Хотя был случай, но там, вроде, по согласию было. Если согласия не будет достигнуто, он ещё пару раз придёт и исчезнет. Ну а дальше языки разнесут. Причём с двух концов: он запустит через солдат, а бабы наши, сами знаете. До семейного мордобоя и развода один раз дошло.
– А он не боится, что коряга ему на голову упадёт где-нибудь на опушке леса?
– А ты его больше не увидишь, и муж не увидит.
– Как-то всё сложно. – сказала Галя с сомнением в голосе. – А если я, например, не открою? Не захочу какого-то солдата в квартиру пускать.
– Будет указание, и пустишь.
– Ну ладно, и что же делать?
– Первое: не поддаться соблазну.
– Что?!
– Всякое бывает, я же рассказала.
У Гали вырвался нервный смешок.
– Второе: позвать свидетеля.
– Это я! – вмешалась Наташа. – Уж я таким свидетелем буду, что солдат Артур меня на всю жизнь запомнит. Обещаю.
– А может быть, поговорить с Копилкой, с Вероникой Васильевной? Объяснить, так и так…
– Ха-ха-ха, – отчётливо произнесла Наташа.
– Нет, поговорить как раз можно. Думаю, она сама и подойдёт. Но любое её слово делите на два, нет – на десять. И про наш разговор Копилке и никому ни слова. Мужу можно сказать, только осторожно, а то мужчины нервничать начинают, глупости делать.
– Нет, мужу я говорить пока не буду, – сказала Галя.
Подруги вышли от Ирины Васильевой: Галя задумчивая, Наташа возбуждённая.
– Это интересно, – повторяла она, – мы теперь с тобой знаем технологию провокации. Как же я это люблю. Я сама провокатор, а здесь контригра. Прорвёмся, Галка, не боись.
– Да я теперь и не боюсь, – ответила Галя.
Через два дня этот разговор казался Гале ненастоящим: случившимся где-то в далёкой прошлой жизни или вообще выдуманным.
В выходные Краюхины с Монаховыми выбрались в недалёкое село, в котором имелись железнодорожная станция, клуб и центральный сад с открытой эстрадой и небольшим рестораном, где на веранде можно было отведать пельменей в сметане и запить кислым молдавским вином. После ресторана традиционно заходили в сельскую библиотеку, расположившуюся в одноэтажном доме с резными наличниками на окнах. Там час-полтора, сидя в продавленных креслах, листали подшивки прошлогодних «толстых» журналов. К вечеру отправлялись домой на попутной машине, часто на тюках с бельём или на ящиках с продуктами.
Солдат Артур пришёл, когда Галя уже устала его ждать и раздражённо решила, что все услышанное о нём вздор. Звали солдата Артура Пётр. Вроде, популярное имя, но для Гали оно прозвучало свежо и романтично.
– Солдат Пётр, – подумала Галя, – надо же, как интересно.
– Вы щель за окном замазать, или что? – спросила она.
– Никак нет. Проводим тревожную сигнализацию. Сегодня я её у вас смонтирую, а потом сделаем проверку и, если всё сработает, распишетесь в приёмке.
– Наверное, муж должен расписаться? – задала наводящий вопрос Галя.
– Всё равно, – отозвался солдат Пётр, – главное, чтобы роспись была.
– Что, и мне можно? Я к секретам отношения не имею.
– Тут нет секретов. Обычный звонок, только очень громкий. Вы, как квартиросъёмщик, убедитесь, что он звенит, и подтвердите это своей росписью.
– Говорит гладко, грамотно, – отметила Галя, – спокоен. В технике, вроде, разбирается. Где они таких солдат берут, интересно?
Солдат Пётр открыл деревянный чемоданчик, какой Галя видела у электриков, и достал оттуда моток провода и инструменты.
Галя прошла на кухню и достала из холодильника кусок замороженной трески. Время от времени отрываясь от готовки, она через открытую дверь наблюдала за работой солдата Петра, и невольно любовалась его осанкой, спокойными, точными, как у хирурга, движениями. Солдат и впрямь опрятен, как с плаката сошёл: гимнастёрка слегка обтягивает крепкие плечи, ремень не висит ниже пояса как у «стариков», но и не вздёрнут вверх по-салажьи. Держится с достоинством. Студент, что ли? Хотя студенты такими бравыми не бывают.
– Вы откуда родом, Пётр? – спросила Галя, выглянув из кухни в коридор. Солдат Пётр, размечавший что-то на стене толстым карандашом, повернулся, и они встретились взглядами.
– Я из Харькова, – ответил он, – а вы?
Галя на мгновение растерялась: «Ёлки-палки, имеет ли право солдат задавать такие вопросы жене офицера?»
– Гораздо севернее, – пораздумав, ответила она строгим голосом учительницы младших классов. Это вслух. А про себя добавила: «Глазами не сверкай, не пробьёшь, Артурище».
– Севернее уже Москва, – солдат Пётр позволил себе улыбнуться, как бы не заметив её подчёркнуто строгого тона.
Галя снова не нашлась, что ответить, но, увидев на табурете электродрель, продолжила играть роль старшей наставницы:
– Вы тут повнимательнее, Пётр. Обои не испортите.
– Что вы, – уже серьёзно ответил Пётр, – мы бережём имущество. Сейчас будет немного шумно, только одну минутку. И на сегодня всё.
Он взял дрель двумя руками, как берут боевое оружие герои фантастических фильмов, и весело посмотрел на Галю.
– Хорошо, заканчивайте, – Галя отвернулась и вышла на кухню, закрыв за сбой дверь.
* * *
– Почему меня не позвала? – выговаривала Наташа, когда Галя зашла к ней рассказать о встрече с солдатом Петром. – Первый шаг уже сделан, и инициатива не за нами.
– Я хотела убедиться, что это именно Копилкин Артур.
– Убедилась?
– Не уверена. Боец как боец, из студентов, похоже.
– Ага, электрик из студентов, как же. Он тебя убалтывал, скажи?
– Да нет, вроде. Хотя глаза блестели. Ну, успокаивал, как врач перед уколом.
– Вот. Может, он вообще гипнотизёр.
– Да ладно, много чести.
Галя встала, чтобы идти домой.
– Не уходи, – сказала Наташа, – через полчаса очередь в военторг занимать.
– Я не пойду в военторг, – ответила Галя.
– Вот Колька-то рад будет пустому холодильнику. Пойдём-пойдём. Посмотрим, что к чему. Там и Копилку наверняка встретим. Проверим наши подозрения.
Гале вдруг стало смешно: «Ты думаешь, она прямо так и спросит: как вам мой солдат Артур? Понравился?»
– Ха! – в тон ей ответила Наташа. – Нет, это я у неё спрошу, что за бойцы по офицерским квартирам шатаются в отсутствии мужей, сигнализации ставят.
– Я, кстати, спрашивала у соседей, – сказала Галя, – ни к кому сигнализацию ставить не заходили. Только ко мне.
– Да ты что?
– Ну.
– Ничего себе! Тем более пойдём к военторгу, жалом поводим. Я записала нас восемнадцатой и девятнадцатой. К двенадцати уже можно спускаться. А там и наши на обед подойдут.
У двери магазина стояла группа женщин, из которых Галя общалась только с двумя. С одной из них – женой ротного офицера – худой, остролицей девчонкой, говорившей с выраженным украинским акцентом и преподававшей в поселковой школе английский язык, Галю связывало профессиональное прошлое и кулинарные интересы. Вторая – постарше – жена военного переводчика – была очень близка Гале по характеру и мировоззрению, но не вписалась в компанию, а потому считалась Галиной личной подругой, и их частое общение порой вызывало ревность других членов коллектива.
Здравствуйте, товарищи, – шумно приветствовала всех Наташа, когда они с Галей подошли к двери магазина военторга, замкнутой на висячий замок, – ничего не слышно о том, что проводят тревожную сигнализацию по квартирам?
Ответом ей было молчание, всех интересовал только магазин. Лишь жена майора Кадушкина отреагировала словами: «Не знаю, у нас давно стоит, но уже год как не включали».
Наташа легко влилась во всеобщий женский разговор о хлебе насущном и весело болтала, а Галя не могла. Ей казалось, что все знают, и про сигнализацию, и про солдата Артура, и про квартиру, полученную через мифического дядю-генерала Шестопалова, и про беременность. Она простояла молча несколько минут, пытаясь собрать мысли, но не выдержала и, с трудом сдерживая слёзы, ни с кем не прощаясь, выбралась из очереди и пошла к дому.
Заворачивая за угол, столкнулась нос к носу с женой начальника штаба Вероникой Васильевной, которую в гарнизоне за глаза звали Копилкой. Веронику Васильевну можно было назвать полной женщиной, но при этом у неё наличествовала талия и отсутствовала та расплывчатость фигуры и лица, которая стирает индивидуальные черты. Напротив, её глаза были выразительными и запоминающимися, а мощные руки и плечи указывали на физкультурное, а, может быть, даже и спортивное прошлое хозяйки. Маргарита Васильевна, увидев Галю, подчёркнуто дружелюбно поздоровалась с ней и даже посторонилась, пропуская её на узкой асфальтовой ленточке вдоль стены пятиэтажки.
– Делает вид, что не знает про Артура, – пришло в голову Гале, и ей снова захотелось плакать.
У подъезда её нагнала Наташа: «Ну что, Копилку встретила? Ух, я на неё посмотрела, она аж спотыкнулась».
– Может быть, и вправду нужно подойти к ней и сказать: я беременная, а потому не имеете права квартиру отнимать? – спросила Галя.
– Стоп, беременная, говоришь? – Наташа осеклась и побледнела. – Я поняла, в чем дело. Ай-ай-ай. Все ещё хуже, чем казалось.
– Объясни.
– Да, так все и повернётся. А мы-то дуры!
– Что повернётся? – почти крикнула Галя. – Или ты объяснишь всё сейчас, или…
– Тихо. Что объяснять-то? Ты же беременная. Через пару месяцев это прояснится, и скажут, что от Артура. То есть от Петра твоего.
– Да ну, по сроку не сойдётся.
– Кто там считать будет? Сплетню пустят и вперёд. Пока разберутся…
– Это мы посмотрим ещё. Коля знает про беременность, это главное. На остальное наплевать.
– Нет-нет, плевать мы не будем. Когда он придёт?
– Кто?
– Пётр твой, кто же ещё.
– Не мой. Послезавтра он придёт.
– Хорошо, как только он явится, дай мне знать каким-нибудь сигналом. Цветок на окно поставь, что ли. Нет, как профессор Плейшнер сними все цветы с окон, чтобы подоконники были пустые. Или кто там снимал цветы для Плейшнера. Неважно. Я с кухни наблюдать буду. Как увижу пустые подоконники, ноги в руки и к тебе. Дверь на щеколду не запирай.
Две ночи Галя спала беспокойно, а утром третьего дня, проводив Николая на службу, она приняла душ, слегка подкрасилась и стала ждать солдата Петра. Несколько раз отодвигала тюль на окнах и рассматривала цветы в горшках, прикидывала, куда унести, где расставить. Поглядывала на окно Лениной кухни в доме напротив, но оно было безжизненно. В ожидании солдата Петра помыла полы, а его нет и нет.
– Чертовщина какая-то, – подумала Галя, – может, он и не придёт сегодня. Чего же тогда ждать?
– А чего я вообще жду? – она будто бы проснулась. – К чёрту всё и Петра тоже. Приготовлю-ка я пирог «мечта», пока яблоки не кончились, порадую Кольку. Но если Пётр придёт, его тоже угощать нужно, и как это будет воспринято, неизвестно. Да и положено ли жёнам офицеров солдат пирогами угощать?
Словом, Петра Галя в тот день не дождалась, пирога не испекла и себя за всё это презрела.
– Ничего, – успокаивала её Наташа, – давай по рюмашке озверина трахнем, и всё внутри у тебя успокоится. И у меня. Завтра обязательно придёт. Не забудь только про цветы на окнах.
– Я тебя сегодня в окне что-то не наблюдала.
– Нет, я выглядывала. Иногда, незаметно. Голая потому что была, почти в чём мать родила. Уборку влажную делала. Представляешь, если бы ко мне этот Пётр зашёл? А у меня влажная уборка? А что, я бы не растерялась.
– Да ладно тебе.
– Молодая ты ещё. Интересно, а он бы растерялся? Солдат всё-таки с женой офицера...
– Чего ты несёшь, Наташка! С одной рюмки.
– Может быть, Ирка преувеличила или надурила нас? Поликарповские это умеют…
Однако Ирка не надурила. На следующее утро, Галя только закончила мыть посуду после завтрака и собралась в ванную, раздался знакомый двойной звонок.
– Явился не запылился, – подумала она с облегчением.
Пётр появился в дверях со своим деревянным чемоданчиком, форма отутюжена, подворотничок свежий.
– Белая кость, – пришло в голову Гале, – Будто и не из казармы. Не потеет, что ли?
– Вчера по приказу майора Лисицина работал в штабе. К вам не успел. Осталось немного, сегодня всё сделаю и испытаем.
– Трезвону будет! – он взглянул на Галю и засмеялся, обнажив ровные зубы.
– А зря вчера не пришли, я как раз пирог собиралась печь.
– Да, жаль. Простите, как вас зовут?
– Галина Алексеевна.
– Галина Алексеевна…
– Вы работайте, я пока чайник поставлю.
Она вошла в кухню, и глянула на подоконник. Цветы…
– Сначала только цветы протру. Пылятся…
Галя один за другим сняла с кухонного подоконника горшки и поставила на пол. Потом то же самое проделала в комнате. Несколько раз смотрела на окно Наташиной кухни. Оно было безжизненным.
– Вот клюшка, влажную уборку она делает… болтуха.
Пока Галя протирала листья растений, Пётр приладил на стену в прихожей чёрный прибор.
– Это звонок, – пояснил он, – у вас чайник, кажется, выкипел.
Галя рванула на кухню. Чайник на плите почернел и устало плевался паром.
– Ай да я! – с досадой вскрикнула она. – Поделом.
– Ничего, бывает, – солдат Пётр шагнул к Гале в кухню, сразу заняв там почти всё пространство.
– Вот огромный-то, – неприязненно подумала Галя, подвинувшись к холодильнику.
– Можно было бы залудить, но инструмента нет, – сказал Пётр, рассматривая чёрное прогоревшее донышко, – мой дядя в Харькове залудил бы за пять минут. А так хоть выбрасывай. Хотите, я договорюсь с хозяйственниками, они вам из Бикина новый привезут? Там выбрасывают в конце месяца чайники с цветочками…
Его слова прервал стук входной двери, и на кухню, оттолкнув Галю, протиснулась Наташа.
– Цветы давно сняла? Отвлеклась я, потому припозднилась. Ничего он сделать не успел? Слава богу. Ну, берегись, солдат Пётр.
Наташа бросилась обратно в переднюю и ногой распахнула входную дверь. Потом дёрнула ворот рубашки, так что пуговицы брызгами разлетелись по сторонам, и громким канючным голосом завопила:
– Насилуют! Ты что, гад, за женой советского офицера прихлёстывать?
Солдат Пётр побледнел и сделал шаг к входной двери, пытаясь обойти Наташу, которая грудью в розовом лифчике прижимала его к стене.
– А ну стоять, не двигаться. Стоять, кому сказала! – кричала она. – Я тебе в матери… да что там – в бабки скоро буду годиться, а ты приставать? А если мужу скажу?
– Я не пристаю. Я тревожную сигнализацию… – солдат Пётр нажал что-то на приборе и вдруг раздался оглушительный непрекращающийся звон.
– А- а-а, – закричала Наташа, – глушить стоны обесчещенной женщины!
На лестничной клетке захлопали двери и послышались тревожные возгласы.
– А ну марш отсюда! Марш, говорю, – продолжала кричать Наташа.
Солдат Пётр, наконец, протиснувшись между Наташей и стеной, выскочил на лестничную площадку и, перемахивая через несколько тупенек, побежал вниз.
– Не дать уйти, нужно, чтобы все видели, – задыхаясь, прошептала Наташа и с криками побежала вниз по лестнице за ним.
Свидетели той сцены вспоминают, как с треском отлетела в сторону входная дверь и из подъезда выбросился долговязый боец с чемоданчиком, преследуемый взлохмаченной женщиной в распахнутой блузке и домашних тапочках. Он, меряя пространство широченными шагами, бежал вдоль стены дома, потом метнулся к магазину военторга и скрылся за углом, а ему в спину неслись слова: «Держи кобеля!»
Когда Галя выбежала вслед за подругой, Наташа уже лежала ничком на вытоптанной траве перед запертой на висячий замок дверью магазина, держась за грудь, а вокруг неё собирались встревоженные обитательницы военного городка. Она не могла говорить, только беспомощно хлопала глазами и знаками указывала на присевшую перед ней Галю.
– Что такое? Что случилось? – хлопотали вокруг них офицерские жены, и Наташа, укрощая сердцебиение, стала пытаться говорить слова: «Ла-ла-лапать меня стал! Ко-ко-кобелина!».
Потом, немного успокоившись, выдала разом на-гора:
– Вот и оставь вдвоём с таким беременную женщину. Представляете, что могло бы быть? Если уж он на меня…
– Кто это тут беременный? – послышался совсем рядом строгий голос Копилки.
Сидевшая подле подруги Галя вздрогнула и инстинктивно пригнулась к земле.
– Монахова, ты? Беременна? – допытывались у Наташи окружившие её подруги. В их голосах слышался ужас и восторг одновременно. Забыли даже про сбежавшего солдата Петра.
– Не она. Это я беременная, – как в пустоту произнесла Галя и, не поднимая глаз на жену начштаба и окруживших её женщин, встала на ноги, стряхивая с колен прилипшую зелень и кусочки земли.
Все замолчали и глядели теперь на Галю. Наташа тоже медленно поднялась с земли, запахнув блузку.
– Я не хотела сейчас рассказывать… – Галя, наконец, подняла глаза и встретилась взглядом с Копилкой. Вероника Васильевна смотрела насмешливо, но с интересом.
– Я не хотела рассказывать, – повторила Галя, – но, раз так случилось, то говорю, и пусть все знают. И вы, Вероника Васильевна тоже: да, я в положении и отвечаю теперь не только за себя, но и за моего ребёнка. Поэтому… в обиду себя не дам… Предупреждаю… И никого в обиду не дам. Вот так.
– Вот так! – повторила Наташа. – Не даст! – и медленными шагами пошла к подъезду.
Галя двинулась за ней, лопатками чувствуя за спиной неожиданную волну одобрения и сочувствия.
После описанного события Вероника Васильевна, сталкиваясь с Галей, отворачивалась, а встречая Наташу, вообще переходила на другую сторону дороги. Гарнизон же кишел пересудами, и все ожидали реакции командования. Первый сигнал поступил от замполита. Подполковник Деревянко, встретив на улице Наташу, неожиданно подмигнул, ей и сказал:
– А характер у вас боевой!
Наташа не нашлась, что ответить, и буркнула:
– Кобелям спуску не даю.
– Да уж вижу, – ещё раз подмигнул ей замполит.
– И не дам.
– Ну-ну.
Через несколько дней Николай принёс из политотдела весть о том, что на ближайшем женском собрании намечается разбор нашумевшего случая, возможно, с оргвыводами. Галя с Наташей полночи на краюхинской кухне ломали голову по поводу того, чем всё это может грозить, а наутро Галя испекла тортик с кремом на сгущённом молоке, и подруги снова отправились за советом к Ирине Васильевой.
– Вы теперь две политические фигуры, – усмехнулась Ирина, выслушав подруг, – имеете влияние на массы, так сказать. С вами приходится считаться.
– По этому поводу нужно что: смеяться или слезы лить? – поинтересовалась Наташа.
– Нужно соответствовать, – ответила Ирина.
Гале ответ понравился. Но как соответствовать? Чем?
– Подождём собрания, – сказала Ирина. Гале показалось, что она стремится уклониться от прямых ответов, и это вызвало беспокойство.
– Если на собрании вздрючат, я соответствовать не буду, – сказала Наташа. – Не хочу я тут ничему соответствовать. Не нравится – пусть переводят.
– Вольному воля, – ответила Ирина, и подруги услышали в её голосе раздражение.
– Она же член женсовета, – вспомнила Галя, – по другую сторону баррикад.
Наташа, судя по её изменившемуся лицу, подумала о том же.
– Так стоит отвечать, если наедут? – прямо спросила Ирину Галя. – Отпор давать можно?
– Уж точно не оправдываться. Не дождутся, – скривив рот в презрительной усмешке, поддержала её Наташа.
Ирина Васильева не торопилась отвечать, раздумывая.
– Вы проявили активность и наработали некий авторитет, – наконец, произнесла она, – начальство этого не любит, а Деревянко так просто боится всего, что шевелится не по указке партии. Как можно нейтрализовать несистемного активиста?
– Перевести с понижением. Убить, в конце концов, – буркнула Наташа.
– А если серьёзно?
Галя, оценив Иринино терпение, бросила укоризненный взгляд на подругу.
– Я что, я ничего, – Наташа махнула рукой и отвернулась к окну.
– Обезвредить такого активиста легко, – продолжала Ирина, – нужно включить его в систему.
– Каким образом? – спросила Галя.
– Поручение дадут, – лениво протянула Наташа, – политинформацию провести, стенгазету нарисовать, песню к годовщине Великой октябрьской социалистической революции разучить.
– Вполне возможно, – подтвердила Ирина, – в любом случае это будет предложение, от которого нельзя отказаться.
– А если..?
– Незачем. Глупо. Не делать глупостей – это и есть соответствовать.
– Уф, – Галя, шла через двор, ощущая нервный зуд по всему телу. Наташа шла рядом и молчала.
– Учит нас как школьников, – наконец не выдержала она.
– Сами же пришли.
– Соответствовать! Не собираюсь. А ты?
– Никакого желания, – согласилась Галя. – Но глупостей тоже не хочу делать. Выросла уже. Не девочка.
Наташа бросила на подругу удивлённый взгляд, в котором просматривалось уважение.
Галя же решила, что не будет терпеть обид, особенно публичных. Николай, хоть и с оговоркой, согласился с женой.
– Ты только разработай стратегию эскалации конфликта, – посоветовал он.
– В смысле?
– Ну, постепенно отпускай себя. Чтоб не сразу матом.
– А-а, – Галя засмеялась, представив себя смелой и свободной.
Командир части полковник Лесовик к женщинам относился положительно и не боялся их, в отличие от многих офицеров в ранге больших и маленьких начальников. С женской половины ему отвечали сторицей, что, как болтали досужие языки, вызывало серьёзные трения в командирской семье.
– Тут у нас есть такая жена лейтенанта Краюхина, – произнёс командир в конце собрания, оглядывая загудевший от возбуждения зал, – она присутствует?
Образовалась тишина, в которой послышался одинокий и звонкий от волнения голос: «Присутствует. Только не жена лейтенанта Краюхина. У меня имя есть».
– Да? И как вас зовут? – не смутившись, спросил командир, поворачиваясь к вскочившей со своего места Гале, и она почувствовала неожиданную симпатию к нему.
– Галина Алексеевна, – одновременно произнесли Галя и приподнявшийся со своего места в президиуме подполковник Деревянко.
– Ну вот, – продолжал командир, обращаясь к Гале, но косясь взглядом на замполита, – личность вы, я вижу, активная. Как командир я обязан это учитывать.
– Вероника Васильевна, – он повернулся к Копилке, – принимайте Галину Алексеевну под своё крыло. Пусть проявляет свою активность в женсовете.
Зал выдохнул, и разом все заговорили.
– Прошу внимания, – начал стучать карандашом по графину раскрасневшийся лицом замполит, – прекратили шум!
– Возражения, пожелания? – усмехнувшись, спросил командир.
– Возражений нет, – ответила Галя, – только я в положении. Не уверена, смогу ли плодотворно совмещать.
– Поздравляю, – снова не удивившись, сказал полковник Лесовик, – когда придёт время, вас подменит жена старшего лейтенанта Монахова. Она тоже активистка. Так, Вероника Васильевна?
– Монахова здесь? – крикнул в зал замполит.
– Здесь, здесь, – прокричала в ответ совершенно сбитая с толку Наташа.
Копилка сидела бледная и не проронила ни слова. Командир вышел, а зал ещё долго шумел.
– Вот это удар! Прямо под дых Копилочке. Я давно хотела поработать в этом рассаднике, – говорила Наташа, сидя в краюхинской кухне и отхлёбывая чай из китайской фарфоровой кружки.
– Вот и поработай вместо меня, – Галя с трудом справлялась с раздражением, как по отношению к подруге, так и к жизни вообще.
– Вместе поработаем, – оптимистично продолжала Наташа. – Засланными казачками, само собой.
– Не мечтала, – по-прежнему не проявляя оптимизма, ворчала Галя.
– Вопрос решённый, – подняла указательный палец Наташа, – не холопское это дело, обсуждать решения начальства.
– Угу.
– Молчишь, активистка? – в голосе Наташи послышался металл. – Ты чувство собственного достоинства продемонстрировала? Вот теперь и соответствуй.
И добавила, смягчая сказанное:
– Я поддержу, не сумлевайся.
Работа в женсовете, хоть и не восхитила Галю, но помогла узнать про себя и про других много нового, в результате чего у Гали постепенно выработался собственный кодекс поведения, который потом уже не менялся и помогал сохранить себя в перипетиях гарнизонной жизни. Первая строчка этого кодекса, будь он писан на бумаге, гласила бы: не терять человеческий облик.
Если борьба мужиков за звания, должности и тёплые места службы имела определённые правила, которые хоть и нарушались, но всё-таки существовали, то борьба женщин за место под солнцем порой приобретала шекспировский размах. Вслух не говорилось, но считалось, что настоящая офицерская жена должна быть наглой и нахрапистой. Ей слово, она в ответ два. Ей пинок, она в ответ нокаутирующий удар. Больше нахрапу – лучше жена. Замполит, посмеиваясь, кивал на молодых нахалок: берите пример.
Женсовет во главе с Копилкой должен был, если не регулировать, то хотя бы контролировать жизнь женской половины гарнизона, однако преуспевал, в основном, в плетении кружев из сплетен и пересудов, да в организации простенькой самодеятельности. Попытки самоуправления неизменно проваливались, но Галя успела поймать и запомнить ощущение пугающей сладости власти (пусть и маленькой) над себе подобными, к которой она сначала отнеслась с интересом, но этот интерес довольно быстро угас, сменившись стойким равнодушием.
Свидетельство о публикации №226112200808