Черные плавки
Вещь такая: те, кто на Крещение ныряет в прорубь, и те, кто в летнюю жару наглухо закрывает все окна, потому что дует, — это одни и те же люди. Один и тот же человек, граждане. В одних и тех же трусах, только разных по сезону. Не спорьте. Лучше я вам расскажу по порядку.
Традиция древняя. Старше центрального отопления. И, в некотором роде, в протест против него.
Смысл такой: в ночь на девятнадцатое вода делается святой. И кто в неё окунётся — очистится. От грехов, от шлаков, от прошлогодних ошибок. Батюшка благословляет, МЧС меряет лёд, «скорая» стоит рядом — на всякий случай, чтоб очищение не перешло в другое.
Раньше, говорят, было проще. Прорубили, помолились, окунулись. Теперь — мероприятие. Мангалы, полевая кухня, глинтвейн, фотограф. Окунаешься — и ты уже в региональных новостях. Приходишь домой — а родня уже смотрит и комментирует.
Народ понимает это так: окунёшься раз в год — весь год будешь здоровым. Прививка, господа. Прививка холодом. Наука возражает: стресс для организма! Народ согласен: стресс. Но добровольный! В этом вся разница. Организм, господа, стерпит всё, если это твоё собственное решение.
Теперь про Гену.
Геннадий Петрович. Бухгалтер. Пятьдесят три года. Геморрой. Радикулит. Жена говорит ему «Гена» тоном, которым обычно говорят «опять». Человек цифр и осторожности. Он страхует квартиру. Он смотрит по сторонам на переходе, даже когда зелёный. Он не ест майонез после шести — «фигуре вред». Он читает статьи про ЗОЖ и рассылает их в рабочий чат. Это человек, который двадцать минут греет машину, чтобы у двигателя не было стресса.
Но раз в год этот осторожный человек преображается. Раз в год душа его требует: «Гена, покажи!» Покажи — что? Неизвестно. Но он показывает. В трусах. В минус двадцать семь.
Потому что осторожность — она тоже устаёт, господа. Если весь год беречься, то к январю хочется в прорубь. Просто чтоб себе доказать: могу. Я не только бухгалтер. Я ещё и герой немножко.
Жена, Валентина Степановна, — женщина опытная. Тридцать лет брака научили её главному: Гене ничего не запрещать. Запретишь — он полезет тайком, заболеет, и виновата будет она. Разрешишь — он окунётся, придёт розовый и неделю будет выносить мусор без напоминаний. Выгодно. Валя — женщина экономическая. Она понимает: неделя хорошего мужа стоит тридцати секунд его ора в проруби.
Но она готовится. Готовится, как в экспедицию. Потому что знает: сам Гена вспомнит про плавки, но забудет полотенце. Вспомнит полотенце — забудет тапки. И придёт не очищенный, а с пневмонией.
И вот, господа, сцена. Вечер восемнадцатого. Кровать застелена. На кровати, как хирургические инструменты, разложено всё. Гена стоит в трусах и думает. Это самый трудный момент года. Труднее годового отчёта.
— Так. Плавки, — говорит Гена.
— Плавки, — соглашается жена.
— Какие? Синие или чёрные?
— Гена, ты в прорубь. Тебя никто не увидит.
— Как никто? Фотограф будет. Телевидение будет. А вдруг покажут? Я в синих окунусь — а меня по областному каналу. Синие — они маленькие. Чёрные возьму. Чёрные — солидные.
Чёрные плавки ложатся в правую стопку.
— Тапки. Резиновые. Чтоб по льду не скользить.
— Они рваные, — говорит жена. — Я их выкинуть собиралась.
— Вот и возьму! Их не жалко. Уроню в прорубь — не жалко. Новые — жалко.
Железная логика. Не спорится.
— Полотенце. Большое.
— Большое в сумку не влезет.
— Значит, влезет. Валя, ты пойми: выйдешь из проруби — надо вытираться быстро. Маленьким — четыре движения, большим — два. Разница в два движения при минус двадцати семи. Это жизнь, Валя.
Большое полотенце ложится в кучу.
— Термос с чаем.
— Есть. С лимоном.
— Хорошо. И второй.
— Зачем второй?
— Второй — с другим. Для растирания.
— Гена, ты растираться будешь изнутри?
— Валя, телу — чай. Душе — другое. Баланс.
Жена вздыхает и записывает. Спорить дороже.
— Дальше. Шапка. Запасная шапка. Шарф. Два шарфа. Халат.
— Халат зачем? У тебя пуховик.
— Пуховик — он идти. Халат — стоять. Выйдешь из проруби мокрый, пуховик сразу нельзя. Сначала халат, потом пуховик. Послойно, Валя. Как луковица.
— Как луковица, — соглашается жена. И верно: русский человек зимой — это луковица. Слои. И слёзы.
— Пакет для мокрых плавок, — продолжает Гена. — И пакет для пакета. На всякий случай.
— На какой случай?
— На всякий, Валя. Пакет для пакета у русского человека должен быть всегда. Это наша национальная безопасность.
Жена молча кладёт пакеты. Тут и правда не поспоришь.
— Цитрамон. Валокордин. Телефон в зип-пакете — позвонить, если что.
— Кому звонить?
— Тебе. Чтоб знала, куда нести сухое.
И вдруг Гена замирает. Он смотрит на шкаф. Достаёт зонтик.
Тишина.
— Гена, — тихо говорит жена. — Зачем зонтик?
— Снег может пойти.
— Гена. Январь. Снег идёт всегда.
— Вот именно! Значит, беру. Выйду из проруби, розовый, пар от меня, а снег идёт — мне куда? Под зонтик.
— Ты будешь стоять под зонтиком? В трусах? В минус двадцать семь?
— Валя, ты не понимаешь. Это эстетика. Фотограф же. Человек с зонтиком — это человек с достоинством. Человек без зонтика — это человек, который попал под дождь.
Жена долго смотрит на Гену. Тридцать лет вместе — а всё ещё открывает новое.
— Бери, — говорит. — Зонтик.
И вот они идут. Гена — как матрёшка. Сверху пуховик, шапка, шарф, под пуховиком свитер, а под свитером — чёрные плавки, а в сумке полотенце, тапки, два термоса и зонтик. Валя рядом, в шубе. Второй термос она несёт сама. Потому что главное, говорит она, всегда должно быть в своих руках.
На реке — народ. Прорубь вырублена в форме креста, вокруг неё — батюшка, полиция, «скорая» и, так сказать, народ. Народ в пуховиках. Народ переминается. Народ смотрит в эту прорубь, как в открытый гроб родственника, с которым давно в ссоре. Дым из мангала: кто-то уже жарит шашлык, на всякий случай, после очищения. Батюшка читает. Фотограф щёлкает.
Гена раздевается послойно. И остаётся человек в чёрных плавках и рваных резиновых тапках, с крестиком на пузе. Розовый от мороза и от ответственности.
Идёт к проруби. Тапки держат — старые надёжные. Ступает. Орёт — коротко, от души. Размахивает руками и лезет в ледяную воду. Три раза окунается. Выходит. Хватает большое полотенце — два движения, как рассчитано. Халат. Пуховик. Пьёт чай. И другое. Для души.
И говорит в микрофон местного телевидения — Благодать! Душа поёт! Я теперь весь год буду здоровым!
И ему верят. И жена ему верит. И даже соседи, которые приехали посмотреть, как его увезут в реанимацию, и разочарованно уезжают, — даже те верят.
А Гена стоит под зонтиком. Снег идёт. Фотограф щёлкает. И на снимке — человек с зонтиком, в пуховике, счастливый. Как на курорте. Только курорт — минус двадцать семь.
— Ну? — спрашивает жена.
— Благодать, — говорит Гена.
— Конечно, будешь здоровым, — говорит жена. — Поехали домой. Мне холодно смотреть.
И едут домой. Закрывать все окна наглухо. Потому что Крещение закончилось, господа. Героизм — до следующего года. Начинаются будни. А в буднях, как известно, сквозит.
А теперь, граждане, июль. Тридцать четыре в тени. Асфальт плавится. Голубь на проводе сидит и завидует голубю, который в тени.
И тот же самый Геннадий Петрович сидит в квартире. В трусах, да. Но уже других — семейных, с ананасами. И окна закрыты. Все. Наглухо. Даже форточка задраена, как люк подводной лодки.
Жена говорит:
— Гена, открой окно. Я сейчас умру.
А Гена сидит в майке, потеет, как шашлык в пакете, и говорит:
— Не могу, Валентина. Дует.
— Гена! Тридцать четыре градуса! Чем дует? Чем?!
— А вот этим, — говорит. — Этим вот сквозняком. Мне в шею дует. И в поясницу. А в поясницу мне дуть нельзя, у меня радикулит.
— Гена, ты в январе в прорубь лез.
— То прорубь. А то — дует. Это, Валентина, разные вещи. Прорубь — это, так сказать, духовный подвиг. А сквозняк — это, Валентина, убийца. Тихий убийца. Без лица.
И сидит. В трёх литрах пота. С закрытыми окнами. С полотенцем на шее — чтобы не дуло. С вентилятором, который он включил, но повернул в стену, потому что «прямо в лицо нельзя».
И знаете, что самое интересное? Он прав. По-своему, по-геннадиевски, но прав. Потому что прорубь — это выбор. Это ты сам решил. Ты герой. Ты в трусах и с крестиком. А сквозняк — это подлость. Это он на тебя напал. Сзади. В шею. Без предупреждения.
Героизм, господа, — это когда ты сам полез. А трусость — это когда на тебя дунули, а ты не знаешь, кто.
И Гена сидит в своей герметичной квартире, потный, красный, и думает: «Слава богу, не дует». А за окном тридцать четыре. И голубь на проводе уже не завидует никому. Он просто тихо умирает.
А Гена жив. Потому что ему не дуло.
И это, граждане, и есть русская душа. Которая в прорубь — пожалуйста, с песней. А форточку — ни за что. Ни за какие коврижки. Потому что в проруби — Бог. А в форточке — неизвестно кто.
А неизвестно кто — он, граждане, всегда страшнее.
Он и дует.
Свидетельство о публикации №226112200820