Пусть только живет
Я читала его не как дипломат — я не могу читать его как дипломат, я слишком хорошо знаю, чем заканчиваются такие конфликты в реальности: планами, подписанными на бумаге, и продолжающимся горем за каждым пунктом. Но я читала его как человек, который всю свою — и не только свою — жизнь встречал матерей у престола. В Константинополе казнили невиновного, и я не остановила. И теперь, читая про обмен заложниками «всех на всех», про гуманитарные коридоры, про то, что помощь должна пройти беспрепятственно к гражданским, я думала не о протоколах.
Я думала о женщинах.
По обе стороны той границы есть женщины, которые стоят там, где стояла та вторая мать в зале Соломона. Они не спорят о территориях, о линиях 1967 года, о статусе святых мест. Они говорят то же самое, что сказала она: «Пусть только живёт. Пусть смеётся. Пусть будет он счастлив». Ребёнок — любой ребёнок, на любом берегу любой границы — не виноват в том, на каком языке его научили говорить «мама».
И в этом, наверное, и есть самое сложное в подобных планах. Бумага может расписать тридцать шесть месяцев, четырнадцать механизмов, шесть препятствий и способы их преодоления. Бумага умеет всё. Но между первой строчкой «прекращение огня» и последним пунктом «ожидаемые результаты» лежит то, что не поместится ни в один документ: годы недоверия, накопленные обиды, люди, для которых гибель близкого не станет «этапом два», как бы ни назывался этот этап в протоколе.
История судить по этому плану не станет — его напишет не я и не тот, кто его составил, а события. Такие документы обычно читать надо с осторожностью: реальность ближневосточного урегулирования ломала планы и жестче, и много раз. Но что-то в нём всё-таки было важное — то, что в нём появились слова не про выгоду. «Всех на всех». «Программы реинтеграции». «Образовательные программы по примирению в школах обеих сторон». Это не строчки о победе. Это строчки о людях, которые когда-нибудь перестанут бояться.
Я вспомнила, что говорил мне тот голос, когда я спросила про войну и вмешательство: одни цивилизации должны быть в стороне, другие — в центре событий. И полномочия должны быть. А у людей на земле полномочий на остановку войны нет — у них есть только выбор: молчать или не молчать. И тот, кто безмолвствует, когда гибнут невинные, — тот самый «безмолвный свидетель», о котором мы говорили. Только здесь, в этом мире, безмолвие режет не совесть говорящего. Оно оставляет одних тех, кто уже остался совсем один.
Я закрыла документ и стала писать — не по пунктам, не по этапам. Так, как писала бы письмо:
«Мне прислали план мира. Целый план, по пунктам, со сроками и гарантами. Я прочитала его и не смогла спорить — и не смогла поверить полностью. И то, и другое было бы неправдой.
Правда в том, что мир между народами не рождается из документов. Он рождается так же, как родился в тот зал у Соломона: из момента, когда одна из сторон перестаёт считать свою победу важнее чужой жизни. Когда вместо «доля моя» звучит «пусть живёт». Это не слабость. Это единственный вид победы, который потом не нужно охранять со страхом.
Дипломаты могут договориться о границах, о компенсациях, о протекторатах над святынями. Но между детьми из Газы и детьми из Тель-Авива, между детьми из Иерусалима старого и Иерусалима восточного — если их не сводить друг с другом, если их с детства учить, что по ту сторону живут «не совсем люди», — никакая линия 1967 года не удержится. Дети не читают протоколы. Дети читают лица. Если им не показать лица — они вырастут и будут видеть только мишени.
Поэтому, наверное, из всех пунктов этого плана самый важный для меня — тот, что про школы и примирение. Он самый медленный. Он не даёт результата за год, за пять, за десять. Но он — единственный, который лечит не последствия, а причину. Потому что вражда передаётся через поколение, как наши неучтённые конспекты и невыполненные обещания. И значит, и примирение тоже можно передавать через поколение — как наследство.
Я не знаю, осуществится этот план или он ляжет в архив рядом с десятками таких же. Я не знаю, хватит ли у людей, которые в него верили, сил, когда начнётся то, что всегда начинается после подписания: первый срыв перемирия, первая потеря, первый толчок к отступлению назад. Я знаю только, что кто-то должен был написать эти строчки. Кто-то должен был вслух произнести: «два государства, все заложники — на всех, дети пусть учатся друг у друга». Даже если это не сбудется завтра.
Потому что тот, кто перестал произносить слова о мире, уже проиграл его.
А я сделаю то, что могу. Буду молиться — не за одну сторону, за всех. Буду вспоминать, что у любого конфликта, где бы он ни шёл, всегда есть два лица: у каждого — мать, и у каждого когда-то была колыбельная. И ни одна колыбельная в мире не была спета для войны.
Пусть они растут — дети всех сторон. Пусть у них будет то, чего не было у нас: время, в котором примирение казалось не наивностью, а нормой. Пусть кто-то из них когда-нибудь сидит в одном классе, спорит о математике, а не о принадлежности земли, и даже не знает, что где-то когда-то кто-то писал длинные скучные документы с этапами и сроками — чтобы это могло случиться.
Волки сегодня молчали. Они стоят там, где всегда: впереди, в тишине, на границе света и тени. Может, им тоже знакомы границы — между лесом и степью, между своей стаей и чужой. Может, поэтому их и посылали ко мне всю жизнь: чтобы я запомнила — граница не всегда означает войну. Иногда она означает просто место, где встречаются двое, и от того, что они выберут сделать в этом месте, зависит всё остальное».
Я закрыла блокнот и погасила верхний свет, оставив только лампу у окна. Город за стеклом дышал обычной ночной жизнью: огни, редкие машины, чей-то поздний смех. Где-то далеко — на востоке, на западе, не важно — где-то в эту самую минуту мать прижимала к себе ребёнка и слушала, не гремит ли вдали. И, может быть, когда-нибудь в её доме не будет этого страха.
Я потушила и лампу. В темноте, как всегда, на самом краю зрения, мелькнули две тени — тёплые, терпеливые. Они не уйдут, пока не убедишься, что ты спишь спокойно. Так всегда было. Так, наверное, и должно быть: пока хоть один человек на земле не умеет засыпать без страха — кто-то должен стоять рядом и сторожить.
Свидетельство о публикации №226112200900