Во дворе моего дома, в котором прошло моё детство, есть пешеходная дорожка, связывающая рынок Д с улицей Ш. Вдоль неё вырыты погреба, крышки которых весной становятся бесцветными и грязными. Между двумя такими железными квадратами Т построил деревянную перегородку и сляпал, как мне показалось, наспех, дырку у самой земли — вместо двери.
— Забавно, — говорю ему, — но как мне пройти к тебе?
Он отвечает:
— Очень просто!
И показывает, как ловко переходит с одной стороны на другую.
Но я не могу: проход слишком маленький для меня, не пролезут плечи и даже голова. И я наблюдаю каким-то странным образом, что же он делает с той стороны.
А Т развёл бурную деятельность. Точнее, он развёл большой костёр. От него так жарко, что я чувствую это даже во сне. Он уговаривает темноволосую девушку поучаствовать в его проекте. Они подписывают контракт, приходят к соглашению, так сказать. Но в последний момент она отказывается, идёт на попятную: ей нужно сжечь — в прямом смысле этого слова — свою левую руку в огне, который он приготовил.
И я сажусь в отчаянии, полная чувства, что меня предали и оставили, на деревянную уличную скамейку. Т подсаживается рядом. Он разговаривает со мной, и смысл его речи сводится к тому, чтобы аргументированно доказать мне мою вину.
На скамейке уже нет места: соседи собрались, чтобы посидеть и пообщаться друг с другом. Это всё молодые парни и девушки, вдвое младше меня. Я их знаю, но между нами нет тёплых отношений. Я не включена в их доверительный круг, и от этого мне одиноко, тоскливо, грустно.
Я закрываю на секунду глаза, а когда вновь открываю их, вокруг уже нет знакомого двора, погребов, детской площадки. Обстановка изменилась. Я сижу на развилке улиц П-О.
— Странно, — говорю я Т, — как так получилось, что я очутилась здесь? Ещё мгновение назад я была не здесь. Невозможно так быстро переместиться из одного места в другое.
— Ничего удивительного, — отвечает он. — Время проходит незаметно, когда мы спим.
И я размышляю, как это необычно — спать во сне. Удивительно просто.
А вокруг — серая зима. Неприятное время года, когда снег похож на мутное стекло грязной банки из-под чего-то жирного, которую оставили плесневеть, а потом наспех помыли под холодной водой. А над головой — небо нереального синего цвета. В нём огромная луна. И три белых журавля — явно засланцы из другой реальности, потому что умерли бы они, конечно, пересекая зимние равнины моего края, Южной Сибири.
А слева от меня — рельсы железной дороги. Настоящий товарный поезд проходит совсем близко. Я оборачиваюсь и рассматриваю странные вагоны. Прозрачные — непонятно, стекло это или пластик, — они заставлены букетами живых цветов. Переездная оранжерея: гвоздики, хризантемы, розы стоят в белых пластиковых вазах на полу так плотно, что их не видно за разноцветными шапками соцветий.
В вагонах зажжён холодный яркий электрический свет, который резко контрастирует с серым зимним днём и неприятно режет глаза. Поезд едет, и цветы мелькают, меняясь. Очень красиво — завораживающий цветочный вальс.
Но вот подкрадываются и проплывают мимо последние вагоны. Открытые, без электрического освещения, но такие же убийственно белые. Весь пол вагонов заполнен узкими кроватями или подставками, укрытыми до пола белыми простынями. Под этими накидками — трупы.
На западе произошёл взрыв, который унёс жизни многих и многих. Это тела погибших возвращают для захоронения на родину. Проезжает первый вагон, второй, третий. В каждом сидит по равнодушному чиновнику, занимающемуся перевозкой тел.
Приходит ощущение понимания — почему-то — что для них это просто бизнес, способ заработать деньги. И это их вина. Они настолько равнодушны к тому, что раньше это были живые мужчины, женщины и дети, и что жизнь стольких людей оборвалась, окончилась навсегда по прихоти их личных интересов.
И я плачу. В который раз я рыдаю, не сдерживая слёз, во сне.
Да, слишком часто я стала плакать в своих сновидениях.
Я хочу уйти, поднимаюсь со скамейки и нечаянно прижимаю чугунной ножкой лапу собаке Тильде. Беру её на руки и несу как можно бережнее. От неё неприятно пахнет помойкой, разложением, фекалиями. Я опускаю её на землю и прошу у Т поводок.
Сцена пропадает так резко, как это бывает только во снах. Одно действие сменяется другим без предупреждений, сигналов или намёков.
Я на озере — по ощущениям, Лакано. Вокруг ночь, точнее густые тёмно-синие сумерки. Вода неспокойна. Небольшие волны тревожат её. Я плыву на плоской лодке к сестре, которая проворно правит своим лёгким судном и уже добралась до середины большого водоема.
Но я не могу справиться со стихией. Волны раскачивают мою лодку, почти переворачивают её. Она зачерпнула слишком много воды, и мне кажется, вот-вот начнёт тонуть. Сестра замечает моё трудное положение и поворачивает в мою сторону, устремляясь спасти меня.
Но вдруг озеро становится спокойным. Тихая, послушная гладь. Уже не синее, почти чёрное — всё кругом. Нет волн, нет звёзд. Только огромный, неправильно большой, тонкий, новорождённый месяц в небе.
Я вернула себе контроль.
И уже спокойно плыву сама — навстречу перепуганной душе.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
